Постфактум (цикл драбблов)

— Знаешь, это так странно, — говорила Ребекка, обхватив ладонями кружку с чаем. — Моя мама... она почему-то всегда волновалась, что я не выйду замуж. Я спрашивала: мама, зачем это тебе? А она: «Чтобы я могла спокойно умереть». — То есть фактически заявляла, что как только ты выйдешь замуж, она сразу же умрёт? — усмехнулся я. — Мне кажется, что она сама не слышала, что говорит. Нет, я понимаю: ей хотелось, чтобы кумушки по соседству увидели, что у нее нормальная дочь с нормальной жизнью, даже если выросла без отца. — Гмм, если бы ты была нормальная, ты бы здесь не удержалась. — Вот именно, — кивнула Ребекка. — Я не только удержалась, я еще и карьеру сделала, — она обвела взглядом свой маленький уютный кабинетик. — Руководитель экскурсионного бюро! Но мама... По её мнению, у женщины может быть только одна карьера: замужество. И вот она мне со старших классов начала повторять: доченька, ну скажи, тебе кто-нибудь нравится? — А ты что? — Я тогда, наверное, впервые научилась маме врать, — вздохнула Ребекка. — Потому что... да, кое-кто мне нравился. Но маму бы это не устроило. Угадай, почему? Я сделал вид, что думаю. — Это была девочка? — Ты знал, — Ребекка снова вздохнула. — Ты давно знал, ещё когда Сакаджавея... Я взял Ребекку за руку. Она не отняла ладони. Сакаджавея — это была больная тема. Как-то ещё в те годы я заметил, что Ребекка плакала: нет, она не делала этого на людях, просто у неё были красные глаза. И я спросил — что случилось. Она тогда в очередной раз пришла к нам ночью: говорила — тянет, у нас так весело. Как она потом днём водила экскурсии — ума не приложу, но на неё было тогда страшно смотреть: бледная, понурая, взгляд потухший. Она разрыдалась в комнате охраны: мы даже заперли дверь, и Ребекка плакала у меня на плече, а я гладил её по голове и нёс какую-то чушь. Она послушала и сказала: — Ты не понимаешь. Вот представь, если завтра к нам привезут мумию какой-нибудь Клеопатры, она оживёт, он её увидит и решит на ней жениться? А ты, как дурак... Я даже не стал спрашивать, кто это он. Честно сказал: — Брр. — Ну вот, — всхлипнула Ребекка и опять разрыдалась. Я уже не помню, чем закончилась наша беседа: помню только, что Ребекка заснула на нашем диване, я снял с неё туфли и укрыл пледом. А «он», то есть Акменра, когда я пришёл закрывать крышку под утро, усмехнулся и сообщил: — Мне сегодня только ленивый не донёс, что «Дэйли заперся с Ребеккой в комнате охраны и там происходит что-то подозрительное». Аттила по дружбе предлагал дверь выломать. Что-то случилось? — Да, — кивнул я. — Вот скажи, если бы к нам в музей привезли мумию Клеопатры, ты бы её увидел, и... — Ааа, — сказал Акменра. — Сакаджавея? Я тогда ошалел, словно меня по голове ударили. И еле подавил порыв встать на колени и поцеловать руку правителю. Вот это мозги, вашу мать, парню двадцать лет! Господи, пошли и нашей стране когда-нибудь такого владыку. Ак глянул на моё изменившееся лицо и сказал: — Не пугайся. Просто я наблюдательный. А потом сделал хитрую мину и добавил шёпотом: — А ещё у меня хороший слух, и я не гнушаюсь подслушивать под дверьми. — Ах ты!.. — я в шутку сделал вид, что хочу залепить ему оплеуху. Он поймал меня за руку и тоже шутливо нахмурил брови: — Никто не смеет прикасаться к фараону без его позволения! Я расхохотался: — Вот как? Ну, тогда я пошёл! И никакой тебе Клеопа... Потом мы посмотрели друг на друга и обнялись. Ак сказал мне на ухо: — Бестолковый ты скарабей. Какая вообще Клеопатра? А Ребекке скажи, что у неё всё будет хорошо. Магия скрижали позаботится. Уж не знаю, что там было с этой магией, но, услышав это, Ребекка действительно повеселела и расцвела. Начала больше работать, получала всякие премии, вносила разные предложения — в общем, словно открылось второе дыхание. Потом, когда я сам начудил и оставил Акменра в Лондоне, она буквально вынесла мне все мозги: кстати, вспомнила старую свою идею про Клеопатру, которая как раз в Британском музее была! Так что мы с Аком по ходу лондонской эпопеи обогатились новой шуткой: мол, не женился он там пока ещё? Ак смеялся, что Клеопатра не нравится его маме, да и папа против, в общем, сплошная невезуха! И говорил, что лучше бы я приехал. С последним я всегда был согласен, но... деньги, чёрт бы их подрал! Надо сказать, что Ребекка и здесь мне серьёзно помогала. И я был ей страшно благодарен. А сегодня мы пили чай, и она рассказывала, что мама не даёт ей покою, всё гонит дочку замуж. — Она тогда на какое-то время от меня отстала: честно признаться — я ей сообщила, что у нас появился новый охранник, и может быть... Только не смотри на меня так, я просто, чтобы она отвязалась! А она ещё пуще завелась: «Это так прекрасно! Охранник и экскурсовод! Сам бог велел, будете вместе работать!» Я юлила до последнего, но когда она собралась в музей нас с тобой благословлять — пришлось признаться, что ты... в общем, из другой команды. — А что ты из другой команды — ты ей так и не призналась, — усмехнулся я. — И правильно. Как ни кощунственно — мамам не всё надо знать о детях. Она посмотрела на меня и понимающе кивнула. — Я так рада... за всех, честное слово. Как-то так оно и должно было закончиться. И больше тебе не надо эту чёртову крышку закрывать. — Это да, — кивнул я. — Кстати, моя мама была права: замечательная пара — охранник и экскурсовод! Только... — Руководитель отдела охраны, с вашего позволения, — я шутливо надулся. — Я тоже сделал в этом музее карьеру! Мы пили чай, а я думал — так жалко, что скрижаль не может теперь помочь Ребекке. Но... какая тут помощь, во всех этих сердечных делах? Может, если бы скрижаль в такие дела вмешивалась, намного хуже было бы. Это мне ещё давно Ак сказал, когда сообщил, что никакой магией скрижали не пользовался. Что, мол, это и для Ребекки было такое… самовнушение, и всё. И, разумеется, что я в него врезался по уши — это тоже его личная заслуга, а скрижаль тут подавно ни при чём.