Постфактум (цикл драбблов)

В аэропорту, как всегда, было шумно; люди носились по залу по принципу броуновского движения. Я рухнул в одно из кресел в зоне ожидания и прикрыл глаза. — Ларри? — Ак осторожно сел со мной рядом. — А можно, я тут немного... погуляю? Посмотрю и все такое? Я поднял голову и улыбнулся, глядя, какими глазами он рассматривает краешек лётного поля через огромные стекла здания. До меня дошло, что он тут в первый раз. Ведь когда я встречал его из Лондона, всё было по-другому. Аэропортовский работник тогда долго изучал моё новенькое музейное удостоверение: — Так, багажное место одно, две единицы хранения. Что ж они новичка-то прислали такой груз ценный получать? Я спокойно сообщил, что совсем не новичок, что работаю в этом музее с две тысячи шестого года, просто последние несколько лет... делал перерыв. На учёбу. — А-а, — уважительно сказал мой собеседник. — Ясно. Вы на машине? Подъезжайте на загрузку. А потом я вёл наш служебный фургон обратно в город и горланил за рулём песни, как идиот. И мне почему-то казалось, что Ак в своём ящике слышит, как я пою. Конечно, ему теперь всё тут интересно: табло, терминалы... самолёты, наконец! — Иди, погуляй, — ответил я. — Только скажи, где Лаа? — У кофейного автомата. Сказал, что устал и хочет кофейку. — Кофейку, — хмыкнул я. — А ведь ему говорили: останься дома, выспишься после ночи. Нет, упёрся, как баран... — Как неандерталец, — весело поправил меня Ак. — Это да, — вздохнул я. — Хотя с новой причёской его просто не узнать! — Это его Рузвельт вразумил. Когда лекцию приезжал читать. Тедди Рузвельт в настоящее время благополучно пребывал на пенсии по возрасту, но «для души» пару раз в неделю читал в музее лекции об истории Америки. Мы предложили ему назваться потомком великого президента, и он с радостью согласился: к слову сказать, слушатели очень любили задавать ему вопросы о «том самом Рузвельте», и получали подробные и развёрнутые ответы. А еще Тедди так и не оставил привычку учить молодёжь. И, узнав, что в жизни нашего ночного сторожа Лаа назревают определённые перемены, уговорил его срезать знаменитые дреды. — Даже Ребекка не смогла, — веселился Ак. — А Рузвельт сумел. Уж не знаю, чего он там ему наговорил, но... Тут подошёл Лаа с двумя дымящимися стаканчиками. Из одного пил сам, а второй протягивал нам обоим. — Лаа, — мягко сказал я, — а почему две порции, нас же трое? — Потому что рук у меня две, — ответил несносный парень и хотел было постучать себя по лбу, символизируя этим мою недалёкость, но вспомнил, что в руках у него стаканчики. — Вам один на двоих. Обойдётесь? — Конечно, Лаа, спасибо, — улыбнулся Ак и взял кофе. — Может, и ты свой тогда не будешь допивать до конца? Лаа посмотрел на него... и перестал пить. Мы с Аком переглянулись. В это время послышалось: «Произвёл посадку рейс Лондон-Нью-Йорк номер...» — Вроде наш, — я встал. — Пошли. Я сразу её узнал в толпе прибывших: может быть, даже раньше Лаа. Во-первых, потому что женщин таких достоинств на свете немного. А во-вторых, она сияла улыбкой так, словно не просидела накануне целых восемь часов в неудобном кресле эконом-класса. Но при этом нас с Аком она даже не заметила. — Лаа, — выдохнула и понеслась к нашей компании. А он едва успел сунуть мне свой стаканчик кофе и побежал навстречу: — Тилли!.. Они обнялись прямо в зоне прилёта и, кажется, даже не замечали, что остальные пассажиры натыкаются на них, сердятся и ворчат. Мы с Аком едва сумели утащить их в безопасное место. — Вот тут и обнимайтесь... недолго, а то еще багаж получать, — сказал я. Лаа зыркнул на меня и внезапно выдал: — Завидовать нехорошо! Я опять вспомнил, как встречал Ака из Лондона... и начал хохотать. И Ак тоже начал. Потому что тоже вспомнил: я же, разумеется, ему много раз рассказывал. — Тилли, у тебя много багажа? — Ты меня уже спрашивал, — прозвучал недовольный ответ. — Один чемодан. И верно, спрашивал. Примерно за неделю мы созванивались, я обещал ее встретить и уточнил: много ли вещей? Может, на фургоне приехать? — Иди ты в задницу, — ответила Тилли. — Вещей будет один чемодан. Во-первых, глупо ехать в новую жизнь со старым барахлом. Во-вторых, у меня в принципе не так много этого барахла. И в третьих, может, я ещё и похудею там у вас! — Непременно, — улыбнулся я в трубку. А она обозвала меня кретином, повторила дату прилёта и номер рейса — и отсоединилась. Я тогда почувствовал странную радость. Хотя — почему странную? Ещё когда началась процедура возвращения, я уговаривал Тилли перевестись к нам. Потому что... ну, потому что. Она вздыхала и говорила, что я ненормальный. Да, кивал я в ответ, совершенно ненормальный: несколько раз в месяц прилетаю в Лондон! И чем больше времени проходит в этих полётах, тем больше я понимаю: так нельзя. — Понимаешь, Тилли, так нельзя, — говорил я ей в какой-то из своих визитов, когда она поила меня чаем в своей каморке. — Только сейчас я вижу, каким был дураком. И это мне ещё повезло: примерно полтора года, и все вернётся назад. — И ты вернёшься? — спрашивала она с сомнением. — Конечно, — отвечал я. — Как раз к возвращению экспонатов я закончу учёбу, и... — С педагогическим образованием работать ночным сторожем? — С ним только и работать, — улыбался я. — Ты же сама знаешь, в оживающем музее по ночам — как в школе на перемене! Тилли кивала и говорила, что подумает. Но думала... долго. До того самого момента, как Эллиот сделал всех живыми людьми. Она тогда приехала в музей. Посмотрела на всех, потом на Лаа. И сказала: — Если я еще кому-нибудь нужна здесь — я перееду. — Ы, — Лаа поправил ей свесившуюся на лоб прядку волос. — Ненормальная! Конечно, нужна. А я добавил: — Я тебе буду признателен ещё и как начальник охраны. Потому что Макфи сказал: если я не закрою вторую ночную ставку, он заставит меня самого выходить, но сама понимаешь, Ак работает днём, а я ночью... — Как вы мне оба надоели, — ответила Тилли. — Договорились уже!.. Лаа никому не позволил взять с багажной ленты её чемодан. Снял и легко понёс. Я было сунулся сказать, что у чемодана колёсики, но Лаа только рыкнул на меня: — Отстань. Тилли восхищённо смотрела на него и улыбалась.