17

1620 год. Осень.       — Тащи его, твою мать!       — Выше хватай! Что ты как баба, ну?       Четверо мужиков, продрогшие до костей тащат, скользя ногами по грязи, самодельные носилки вверх по оврагу. Толстые, грубые, скроенные на скорую руку, шубы намокли от дождя и тянули вниз.       — Да может оставим его? Бросим здесь? — сквозь зубы шипит бородатый русый казак.       Самый молчаливый и крупный с красным лицом кидает на говорящего пылающий взгляд.       — Если еще раз услышу нечто эдакое, бросим здесь и сейчас тебя, а чуть далее твою голову, усек? — глухо и быстро шепчет он на самое ухо бородачу.       Тот лишь выдавливает кривой оскал белых зубов, перехватывая жесткие сучковатые ручки носилок.       — Нужен привал, командир. Сил никаких нет. — слышится откуда-то сзади, и краснолицый тяжело вздыхает, поджав губы.       Костер разводят большой, чтобы просушить наконец промокшую одежду и согреться. У маленького кривого шатра сидит командир с сосредоточенным лицом стругая ствол молодой осинки. Отблески огня прыгают на большом лице, запутываясь в рыжей бороде. Их могут заметить. Определенно могут заметить. Но людям нужен отдых, иначе они все слягут с чахоткой, некому и тащить будет. К сидящему подходит совсем молодой еще казачок, садится и, заглядывая в лицо командиру, тихо начинает говорить.       — Батюшка, Кирилл совсем плох. Дотянет ли до Тюмени, а? Отселе еще два дня как землю топтать. Принесем во двор мертвеца…       — Значит, будем топтать. — устало говорит краснолицый, поднимаясь на ноги и откладывая кол.       — Смотрите, очнулся!       Со всех сторон послышался гогот, мужики столпились вокруг. Кое-кто поднял палки, и самые смелые уже пару раз грубо ткнули ими лежащего на земле.       — Перестать живодерство! Стыдно!       Командир прошел в круг и присел рядом с пленником.       — Он же местный.       Это был юноша лет 18. Лицо угрюмое, тяжелое, зверь будет, как заматереет. Взгляд раскосых черных глаз горящий, волчий и умный.        — Как тебя зовут? — спросил командир у парня.        В ответ он услышал лишь жесткое дыхание, как у взбудораженного коня. Спрашивающий хмыкнул и встал, схватив пленника за шкирку, зашел в шатер и кинул на солому свою ношу.       — Лечить — отпустить. — услышал он быстрый злой шепот, когда уже подходил к шкуре, заменяющую дверь.       Четыре фигуры скрылись в овраге. Впервые за неделю выглянуло холодное желтое солнце, озарив ледяным светом верхушки сосен. Казак сидел на моховой кочке, бездумно ковыряя янтарную смолу на мокром стволе.       — Ты можешь идти. — чеканя слова проговорил он, глядя на подошедшего парня.       Но тот лишь быстро протянул ему деревянную плошку и скрылся из виду.       А потом наступила на удивление холодная ночь. Кирилл лежал в шатре под рваными шкурами и вслушивался в стук собственных зубов. Медленно выдохнув, он попытался скрутится в клубок, чтобы сохранить быстро ускользающее тепло. Уже несколько дней он вспоминал свою жизнь в Украине, в теплой избе, вспоминал мать и брата. Он уже сам поставил на себе крест, и лишь тихо молился Богу, чтобы тот простил ему его грехи. Тонкая рука легла поперек его живота, а потом мягко подтянула назад, прижимая к чужому телу. Казак закрыл глаза, и сосредоточился на своей потеплевшей спине.       — Я тебя греть. — тихо прошептал сзади юноша, принимаясь руками аккуратно растирать холодную шубу Кирилла.       Тот зажмурился сильнее, уткнувшись лицом в сырые шкуры и закусил губу. Отчаянным зверем изнутри рвались возбуждение и стыд. В глазах начало постепенно мутнеть, а через секунду горячие слезы обожгли щеки и запутались где-то глубоко в бороде. Его тряхнуло и из горла вылетел глухой хрип. Он больше никогда не увидит родной хутор, никогда не проедет на коне по мягком пропаханному чернозему, никогда больше не услышит тихое пение матери, никогда его больше не коснется красивая веселая девушка. Внутри все сжалось, от осознания неизбежной смерти в чужом неприветливом краю. Он старался лежать тихо, чтобы чужак не услышал его обессиленных рыданий, вцепившись отросшими ногтями в ладони до кровавых полумесяцев.       Еле заметно блеснул в темноте кинжал, с едва уловимым хрустом вошедший в чужую спину. Тело обмякло, издав облегченный вздох.       — Ты был силен, но теперь тебе пора. И мне надо домой.       Горит большой костер в тайге. Горит, и его хозяин больше не боится, что его заметят.