Silience

«На небе только и разговоров, что о море и о закате. Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром, как он тает в волнах, и еле видимый свет, словно от свечи, горит где-то в глубине…»

Об этом гласили аккуратные, выведенные от руки строчки на полупустой, желтоватой от времени, странице дневника. Этот, едва ли не древний, блокнот в черном кожаном переплете, даже нельзя было назвать дневником. Кроме этой отстраненной фразы, оставляющей на языке горьковато-соленый привкус морской воды и слез, в блокноте не было ничего. Он был пуст и одновременно пугающе чист, словно только что выстиранная сорочка или душа едва появившегося на свет младенца. Эту тетрадь, должно быть принадлежащую ранее какому-то невероятно холодному по своей сущности человеку, Тэхён нашел, как это ни иронично, на пляже. Нет, это вовсе не был тот самый пляж из ваших летних фантазий, когда воображение рисует желтовато-белый мягкий песок и лазурное море в полный штиль. О, нет, не таков был тот пляж! Море тогда вздымало серые, будто стальные волны, стремясь достать хотя бы до краешка свинцового неба, нависшего над ним так низко, словно и вправду желающего подарить это долгожданное прикосновение им обоим. Песка на том пляже не было. Вместо него — черная мелкая галька, неприятно режущая ступни через тонкую подошву поношенных кед. Тэхён тогда, честно сказать, ничего уже не хотел и ни на что не надеялся. Нет, не так. Такое уж существо, человек, не может жить без единого желания. Да дело даже и не в том в общем-то; просто Тэхён ужасно отчаялся. Ни единого лучика света не проглядывалось сквозь мрачные тучи скуки и какого-то малопохожего на самое себя горя. Он — глухонемой. Он никогда не смеялся так, чтобы слёзы катились непроизвольно, скатываясь по щекам и смачивая сухие губы, никогда не пробовал петь рождественские песни с семьей, ощущая тот ни с чем несравнимый уют домашнего очага, никогда не слышал музыки, ощущая каждую ноту, ловя каждый малейший звук всем отзывчивым нутром, никогда не забирался с другом на небоскреб, чтобы закричать громко и надрывно, дико, надломанно, словно в последний раз, сбрасывая эмоции. Весь его мир состоит из тишины. Из оглушающей, тягучей и плавкой, будто металл хорошего качества, тишины. Он даже не мог нарушить её, если вдруг хотел того, ведь по какой-то неизвестной причине его голос не то чтобы даже умер, а просто не родился. В каком-то роде, он сам и есть тишина. Сегодня небо снова низко опустилось над городом, покрытое тяжелыми, громоздкими тучами, оно всем своим видом показывало презрение к миру. День в целом был из тех, которые навевали тоску; даже не мрачный, а какой-то серый, однотонный, как монохромная кинолента. Тэхён уже в течение трёх или четырёх часов сидел на подоконнике своей комнаты, свесив ноги наружу. Так, даже если вдруг пойдет дождь, он останется сухим, но иллюзия прогулки всё же поддерживается. Он особо ничего не делал, просто смотрел и видел. Провожал глазами спешащих прохожих, внимательно всматривался в осыпающуюся и пожелтевшую листву одиноко торчащих то там, то тут деревьев. Его квартира находилась на третьем этаже с самого края, и в соседней никто не жил, поэтому создавалось хрупкое, но любимое парнем ощущение одиночества, будто он один в этом мире. И пусть это ощущение так или иначе преследовало его всегда, ведь он слышал только вакуум, но в эти минуты оно приобретало особенно яркий окрас легкой радости, слегка колющей в кончиках пальцев и тянущей в области живота. Наверное, это и называется счастьем. Перед подъездом зашуршал покрышками и остановился автомобиль, отдаленно похожий на такси. Из него вылез русоволосый юноша в кремовом кардигане и темно-синих джинсах. Он подхватил на плечо рюкзак без одной лямки и пошёл в сторону дома. Взгляд Кима зацепился за парня. Он старался рассмотреть его, как только можно было сделать это с такой высоты. Неизвестный юноша зашёл в подъезд, скрывшись от цепкого взора Тэ. Того это, очевидно, не устроило, поэтому Ким аккуратно слез с подоконника, сбрасывая на пол пушистый серый плед, который когда-то давно был белым, и, не заботясь о ключах или более приличной одежде, чем шорты и розовая футболка с барашком, кинулся наружу. В подъезде, несмотря на опускающуюся в городе тьму, было светло и прохладно. Старые лампочки тускло мерцали, давая света даже меньше, чем огромные окна. Тэхён помчался по лестнице вниз. И в какой-то не слишком удачный момент тапочек, и без того державшийся одним лишь чудом, соскользнул с его ноги. Юноша приоткрыл рот в испуге и, поскользнувшись, полетел с лестницы кувырком, врезаясь в нечто мягкое и тёплое. Немного придя в себя, Ким усилием воли сфокусировал взгляд, натыкаясь им на синие джинсы. Затем что-то мягкое коснулось его плеча, и Тэхён поднял глаза. *** Хосок повзрослел как-то совершенно незаметно для друзей, семьи, учителей, да и самого себя. Просто однажды перестал плакать из-за мелочей, вроде двоек и синяков, и вдруг увидел много вещей, которых раньше не замечал. Например то, что его мать вовсе не воплощение того чудесного и светлого образа, создаваемого нами в детстве, что его семье чертовски тяжело без отца, и его глухой брат плачет всё чаще. Тогда юноша не понимал многого, хотя бы того, что некоторые вещи нельзя изменить не потому, что это невозможно, а всего лишь от нежелания что-либо менять, которое, к слову, часто обуревает людьми — консерваторами по своей сути. Ведь даже если положение станет невыносимым, человек лучше оставит всё как есть, чем пошевелится ради улучшений. Этот серый день не был особенным ни для кого. По крайней мере, для Чона уж точно. В университете дела шли из рук вон плохо, и лучше не становилось, как бы он ни старался подтягивать хвосты и сдавать долги. Его не покидало стойкое ощущение, что эта зимняя сессия станет для него последней. Поэтому Хосок даже присмотрел себе недорогую квартиру в другом районе, где он бы смог начать новую жизнь после отчисления, на которое ему так явно намекали в деканате. Объявление он, как и все в наше время, нашел в сети. Оплата оказалась чертовски низкой, несмотря на довольно неплохие условия проживания — идеальный вариант для такого как он. Однако, стоило Хосоку войти в подъезд и направиться к лестнице, как кто-то быстро и неестественно тихо свалился к его ногам, врезавшись светлой макушкой в колени. Присмотревшись, Чон заметил, что у этого «чего-то» очень красивые оленьи глаза и чертовски милое, рассеянное лицо. — Эй, тебе нужна помощь? *** Парень, увидеть которого так хотелось Тэхёну, сейчас касался его плеча, а губы его шевелились. По-видимому, он говорил что-то. Ким напряженно свел брови и поджал губы, стараясь не выдать своего замешательства, но, разумеется, ему это не удалось. Парень сказал ещё что-то и махнул рукой. Тэхён продолжал сидеть на полу и глупо морщиться. *** — Эээй, ты меня слышишь? Хосок махнул рукой перед носом этого чуда, буквально свалившегося с небес. Но парень только строил недоуменную гримасу и откровенно залипал на его руку. — А может он… Хоби нахмурился и сложил руки в замысловатом жесте, обозначающем приветствие на языке глухонемых. *** Тэхён сидел мрачнее тучи. Он крайне редко взаимодействовал с людьми и за время своего отрешения у него совершенно вылетела из головы одна очень важная деталь — нормальные люди разговаривают. Но вдруг руки парня сложились в знакомом знаке, и юное лицо осветила яркая улыбка. Ким поднялся с пола и ответил тем же жестом. *** Черт, как же ему везёт на глухих! Хосок был ужасно расстроен и удивлен одновременно. Милый парень просто стоял и улыбался, слегка склонив блондинистую голову набок, а в Чоне уже буря эмоций. Но, конечно, он всего лишь улыбнулся в ответ: — Чон Хосок. — Ким Тэхён. Пальцы летали по воздуху, словно по невидимому фортепиано, скользя, извиваясь, складываясь в узоры, передавая такую ценную сейчас информацию. — Могу я звать тебя хёном? И сейчас Хоби даже почти благодарен глухому брату за такое ценное умение.