Тает Ледник - 2

Часть вторая На планете О       Прилетев на О, мы оказались предоставленными самими себе. Оба корабля приземлились на космодроме. Больного уже давно, еще в полете, не будя нас, перекинули на медицинский звездолет и отправили на Хайн. Прибывших посадили на поезд и повезли в ближайший город. Было жарко, ярко светило солнце. Поезд шел примерно полчаса. Вокруг раскинулись степи и озера, несколько раз были видны небольшие пасторальные селения, виднелись маленькие дома с плоскими крышами и огромные стада каких-то крупных животных. Но в целом местность была пустынная. На этой планете, где были совсем небольшие океаны, было много разных типов земли для земледелия, жителям не было нужды жить и заниматься сельским хозяйством поблизости от космодрома с его вредными отходами.       Город, куда мы приехали, был небольшим селением, дома были такие же маленькие, все из камня, тоже с плоскими крышами. Мы прибыли на довольно большой вокзал. Туда же доставили и наш багаж. Я все пытался успокоить Терема и говорил ему, что мы постараемся решить проблему как можно скорее, но он, кажется, даже забыл о жаре. Только надел самую легкую из своих рубашек, и, конечно, сильно вспотел. Но не отрываясь смотрел вокруг, на вокзал, на дома, на людей, на пейзажи. Кажется, он не верил, что его мечта о звездах сбылась. То и дело он спрашивал меня, что это такое, о разных автоматах, о необычно устроенных переходах, об эскалаторах в здании вокзала. Это было все как везде в Экумене, и я подробно рассказывал.       Ки'Оты и хайнцы, летевшие на корабле Хайн-О-305, сразу же разъехались с вокзала каждый куда ему было надо. Но нас, землян, никто не ждал. Ведь мы летели на Хайн. Почему-то даже команда Хайн-О-305, остановившая наш корабль и фактически притащившая его на О, никому не сообщила, что с их кораблем прибудет другой, на котором будут люди с Земли и Гетена.       Все мы, конечно, держались вместе. Жалели, что не успели еще на Гетене расспросить Куурда о городах О и особенно — как добраться до столицы. Но нам не приходила в голову наша ситуация. Даже Ойген немного растерялся и чесал в затылке. Ему явно больше всего на свете хотелось снять первый попавшийся домик в городе, спрятаться и покурить табака. А ведь с нами вдобавок были еще и двое маленьких детей. А у нас не было с собой ни копейки денег!       Я, привыкший к работе мобиля, пришел в себя быстрее других. Организовал совещание относительно денег и выяснил, что у Хео, по счастью, была давняя экуменическая расчетная книжка. Она получила наш багаж (книжка была давно просрочена, но, тем не менее, Хео обслужили быстро, выставив какой-то счет). В багаже было наше спасение — ансибли. Там же было и наше наказание — клетки с пестри. Животные были давно уже голодные, но, к счастью, у нас еще оставалось с собой для них немного еды. Сторожил их Фред, который готов был на все, что угодно, в том числе охранять груз и голодать, пока не умрет, но нельзя же было демонстрировать всяких животных на незнакомой планете! Я даже не знал еще, есть ли на О собаки.       Мы расселись за одним из столиков в буфете, заказали еду. К сожалению, кроме Хео и меня, остальные плохо знали хайнский, и никто кроме нас с Теремом не имел даже первоначального представления об ки'Отском, тем более письменном. Наших познаний гастрономии планеты О не хватило на то, чтобы сориентироваться в меню местного буфета. То, что нам принесли, а именно полусырое со специями мясо, могли переварить только очень подготовленные земные желудки, но никак не привыкший к гетенской пище Эстравен. Пришлось мне вести долгие переговоры на хайнском с одним из поваров на кухне (на О тоже не все говорят на хайнском одинаково хорошо). Он извлек откуда-то несколько кусков рыбы и с молниеносной скоростью запек их в фольге с орехами. Я, рассказав ему наши главные проблемы, пообещал расплатиться позже, и он замахал руками и закивал головой. Красиво уложив рыбу на хлебные лепешки, он обеспечил Терему и остальным гетенцам по меньшей мере день отсрочки от вынужденного голодания.       Слава Богу, наступала ночь, делалось чуть прохладнее. Терем страдал немного меньше, пот уже не заливал ему глаза.       Мы включили ансибль, и он сразу заговорил. На экране появилось лицо. Это был мужчина средних лет.       - Стабиль с Хайна Размышление, - представился он. - Мы вас потеряли, наконец-то вы вышли на связь! Прежде всего: все ли живы?       - Все, - хором ответили все. Мы не знали ничего о том больном, но вряд ли он о нем спрашивал.       - Где вы сейчас находитесь?       Я стал говорить от имени всех:       - Дженли Аи, бывший первый мобиль и посол на планете Гетен. Мы сейчас находимся на планете О, на железнодорожном вокзале того города, который находится недалеко от космодрома.       - Какое счастье, что вы долетели до О благополучно! - воскликнул стабиль. - Ведь ваш корабль был вовсе не нацелен на эту планету. У нее и космодром-то не приспособлен для кораблей таких систем. Но, разумеется, раз управлял генерал Фишер, при таком командире достижимо все.       Все это время он настраивал какие-то приборы, рядом с ним ему помогал еще какой-то человек, и наконец оба они радостно вскинули глаза на какой-то из своих экранов. Мы сначала его не видели. У них зазвонила связь, и они сказали несколько слов, послушали и попрощались.       - Звонила сама Глобаль, - пояснил Размышление. - Ваша ситуация уже год волнует всю Экумену. Только редкие сигналы связи от Генерала Фишера давали нам знать, что ваш корабль хоть куда-то движется.       На экране нашего ансибля пропали человеческие лица и появились два изображения. Слева было видно, как мы сидим за столиком, сгрудившись вокруг ансибля, и смотрим — получилось, в данном случае, на самих себя. На Хайне, стало быть, нас хорошо видели. Вторая картинка была картой ближайших районов планеты О. Я побыстрее загнал ее в память ансибля, а Эстравен, у которого записная книжка и карандаш всегда были с собой, еще и успел набросать себе с экрана общий план этой карты. Потом я изменил масштаб, и показалась карта чуть ли не всего полушария планеты. Ее мы тоже запомнили.       - Сейчас у нас два неотложных дела, - звучал голос Размышления за кадром. - Вам надо получить деньги. Вся ваша заработная плата, которую вы не получали уже более двух лет, а некоторые и дольше, лежит на ваших счетах в Хайне и на Земле. Земную часть мы вам переведем завтра. Хайнская только что поступила в центральный банк планеты О. А у них там все отлажено, и вы можете уже сейчас получить ваши деньги в любом банкомате. Кроме того, Хайн и О совместно оплатят вам неустойку из-за нарушения плана вашего полета. Это, думаю, произойдет уже к раннему утру завтра. У нас же лежат и деньги господина Терема Харта рем ир Эстравена, но у него нет экуменического счета. Ему придется завести его в ближайшее время.       - Откуда у меня могут быть деньги? - удивленно спросил меня Терем.       - Там будет роспись, какая сумма за что? - спросил я Размышление.       - Разумеется, - ответил он. И продолжал: - На О расплачиваются почти всегда безналично. Так что наличные деньги вам будут не нужны. Жители покажут вам, как работают их терминалы. Там нужно прислонять палец.       - Спасибо, - поблагодарили все.       - Вторая ваша проблема — где вам сейчас прикорнуть, помыться, поесть приличной пищи и отоспаться. Мы нашли решение и предлагаем его вам. Мой коллега Трудолюбие уже определил, в каком вы городке находитесь, нашел в нем приличный отель и связался с ними. Они готовы принять до 6 человек. Сколько вас?       Нас было существенно больше. Кроме того, у нас были клетки с пестри и Фред.       - Итак, в этот отель отправляются супруги с детьми, женщины и — надеюсь, больных у вас нет?       - У нас есть гетенцы: 6 человек взрослых и двое детей, которые очень нуждаются в номерах с сильными кондиционерами.       - Да, это верно, - тотчас сказал Размышление. Помолчал и сообщил: - У них только два номера с кондиционерами.       - Да неужто они там не поместятся? Мы с Гетена, там все сурово, не забывайте, да еще провалялись Бог знает где 50 лет. Мы уж поспим на полу; кровати, в сущности, нужны только той семье, где дети.       - Подождите.       Размышление и его коллега отключились на какое-то время. Ансибль все показывал карту О, позволяя крутить и увеличивать ее, как угодно. Мы засмотрелись, хотя не могли разобрать названий — шрифт на этой планете был не хайнский. Но сколько места! Довольно плотно заселенные прибрежные зоны океанов. Экватор немыслимо зеленого цвета (увы, мне не побывать там — я никуда не собирался ехать без Терема). Мелькают заболоченные места, но их не очень много. Городов почти нет. Только более или менее обширные поселения, а в зонах, далеких от экватора и ближних к полярному кругу, преобладают маленькие деревеньки. Столица находится километрах в двух тысячах от нас и представляет собой городок чуть больше остальных. Мне надо было попасть туда, но я решил в тот день об этом не думать.       - Все решилось, если вы способны на еще одно маленькое незначительное напряжение, - снова включился Размышление в ансибле. - Через полчаса отходит поезд в соседний городок Решуой. В этом городке находится большой отель, готовый принять до 50 человек в корпус делегаций, во всех номерах имеются и кондиционеры, и обогреватели, и в кафе - любой тип питания. Если вы сейчас скажете да, мы оплачиваем ваше прибытие, и вам останется только сесть на поезд. Напоминаю, поезд через полчаса. Двигаться он будет часа 2. Решуой от вас недалеко, но на О очень медленные поезда.       Естественно, мы сказали да. Все повеселели.       - И, наконец, поскольку полчаса у нас есть (...так, компьютер показывает мне, что пришли деньги с Земли! Это, конечно, Глобаль устроила. Ну, господа, теперь у вас проблем не будет), да, по крайней мере минут 15 есть, мы обсудим, как вы будете возвращаться к нам на Хайн, ибо летели вы к нам и только двоим из ваших, собственно, неожиданно повезло.       - А нам с Эстравеном можно сейчас не лететь на Хайн? - спросил я. - Мы ведь и летели на О изначально.       - Ну, разумеется. Мы вас завтра устроим….       Речь его была прервана: нам подали еще еды, на этот раз что-то типа творожного пудинга с шоколадом. Хайн, стало быть, и здесь позаботился и послал в это кафе заказ приемлемой для нас пищи, с чем не справились мы сами. Интересно, что пестри (их клетки стояли под столом) набросились на этот пудинг, как будто ели его всегда. Фред готов был есть все. Земляне, и то съели меньше, а гетенцы только отведали. Их порции ушли под стол.       Я передал ансибль друзьям. Мы с Теремом наконец-то были там, куда хотели попасть.       - Я бы тоже еще здесь погулял, - зевая, заявил Ойген. Он-то наелся мяса и пудинг его не интересовал.       - Имейте в виду: когда вы, господин Фишер, окажетесь на Хайне, вас ждет присвоение звания генерал-лейтенанта, а сразу же вслед за этим - адмирала космического флота, - улыбнулся Размышление. - Глобаль сейчас только что созвала телеконференцию космического штаба по этому вопросу, решение было принято единогласно. То есть, другими словами, вы уже адмирал. Вероятно, очень скоро в будущем вы будете маршалом космического флота всего Западного округа Экумены.       Тот, конечно, просиял, но от идеи зависнуть на О не отказался.       - Действующий маршал флота Западного округа не откажется отпустить меня в увольнительную на недельку? - спросил он.       - Хорошо, завтра выясним.       Хео Хью заявила, что хочет только вымыться и поспать. Но завтра, наверное, будет согласна с Ойгеном. Постепенно к этому же мнению начали склоняться все земляне, какие бы планы они до того не имели. Судьба занесла их на незнакомую, но, судя по всему, довольно приятную планетку. Они явно наслаждались климатом после долгого пребывания на Гетене. У каждого была куча денег. Я вполне понимал, что друзья не против погулять, только сомневался, что им надолго хватит развлечений среди сельскохозяйственной обстановки этой планеты. Они уже и так наскучались на одиноком пустынном Гетене, но там они хотя бы работали, и очень интенсивно. А что они будут делать здесь? Впрочем, у каждого свой характер. Энергичной Хео наверняка будет скучно, а спокойный и интровертированный Яша Берг, может быть, найдет возможность отдохнуть душой: на Хайне это невозможно. Что касается гетенцев, я не знал, что о них и думать. С одной стороны, они знают, что на Хайне жарко, и могут захотеть воспользоваться отдыхом на прохладной планете. С другой стороны, все пятеро были люди университетские, увлеченные наукой. Ну, допустим, двое юных студентов сейчас увлечены не только наукой…. - Я махнул рукой. Это было уже не мое дело.       Размышление подытожил:       - Или мы вернемся к этому вопросу позже, и организованно забираем вас на вашем же корабле в любой момент, который будет достигнут вашим согласием. Или каждый из вас попросту гуляет на О, сколько хочет, и затем садится на звездолет и отправляется на Хайн своим ходом. Звездолеты тут курсируют примерно раз в месяц. Следующий по расписанию через месяц отбудет на Хайн.       А интересно, пришло мне в голову, что делает Хайн на планете О? Чем она может его заинтересовать? Хайн — высокоразвитая, суперорганизованная планета (не во всех своих частях, но во многих). О по сравнению с ней — сонный мирок. Я еще не знал О, но я хорошо знал Хайн. Зачем хайнцам летать сюда каждый месяц?       В поезде я поделился своим недоумением с Теремом, тот подумал и предположил:       - Возможно, О — сельскохозяйственный поставщик Хайна. Или поставщик руды, как ты рассказывал. Насколько я представляю, такая планета, как Хайн, не должна быть промышленной и тем более сельскохозяйственной.       Деревенские области на Хайне были — все же эта планета не была одним огромным городом — но, вероятно, в целом Терем был прав. О была товарным придатком Хайна.              Вечерний поезд был почти пуст. Там ехали только несколько местных путешественников. Терем, не шевелясь, смотрел на это новое для него чудо — поезд — как он медленно показался на горизонте, большим снежным червем подполз к перрону и автоматически открыл двери. Поезд шел из какого-то другого города, останавливался проездом, и мы побыстрее ввалились в вагон, затащили багаж и клетки. Те, кто там были, смотрели на нас с почтительным ужасом. Они уже переоделись в вечернюю одежду, солнце заходило. Мы же все были полураздеты, включая всех землян: после Гетена нам всем было жарко. Что касается бедных гетенцев, они все были потные и часто дышали. Мы посмеялись над удивлением ки'Отов. Они в ответ улыбнулись нам, хотя ничего и не поняли.       Что прекрасно на планете О — это доброжелательный характер почти всех ее жителей. Мы читали об этом в туристических справочниках, мне доводилось встречаться с этими людьми на Хайне, так что мы это знали заранее, но все же мы еще долго приятно удивлялись. Мы прибыли в место назначения почти в полночь. Вокзал города Решуой был огромный и роскошный, и я по электронным схемам быстро разобрался бы, как добраться в любое место города, но нас ждал транспорт из отеля, и нам надо было его найти, а, не зная языка, я далеко не сразу смог это сделать. Впрочем, мобилей учат почти всем таким ситуациям. Говоря на весьма ломаном ки'Отском, а также употребляя самые простые слова из хайнского, я спросил двух человек, где тут может быть выход к месту, где может стоять ожидающая машина. Они тотчас пошли вместе с нами и проводили нас до привокзальной площади. Там действительно стоял автобус (это два места на О, где вообще ходят автобусы: сама столица Киоот и вокзал городка Решуой). И его водитель сразу стал помогать нам усаживаться, укладывать поудобнее детей, заносить багаж и клетки. Их он постарался устроить поудобнее. Фред дисциплинированно уселся их сторожить. Я спросил водителя, где у него терминал оплаты, но он мягко сказал: весь заказ оплачен заранее. Это уже хайнцы. Они догадались оплатить даже автобус.       Терем сел рядом и сказал мне:       - Я начинаю понимать, что ты рассказывал об Экумене.       - Что именно?       - Организация, координация. И без бюрократии, как в Оргорейне. Какой-то высокий, человеческий тип организации всего.       Впрочем, мы устали и уже в автобусе задремали. Когда мы приехали, водитель с улыбкой известил нас об этом.       Разбрелись по номерам. Исходно у каждого был свой, но я робко сообщил администратору, что среди нас три семьи, и тотчас номера были перетасованы. Обе пары гетенцев и мы с Теремом получили по роскошному номеру с огромными двуспальными кроватями. Поставили клетки с пестри к себе, вымылись в душе — давно забытая роскошь — и далее долго ничего не помнили.       Нас никто не будил. Утром принесли завтрак, гетенские продукты: рыба, орехи, пшеничная каша, хлеб, пиво. Для меня добавили яиц и сливочного масла. Для пестри — творожный сыр. Мы этого не слышали, проспали до обеда. Но когда встали, съели завтрак с огромным удовольствием, а уж у животных в клетках давно ничего не было.       - Здесь меньше хочется есть, - заметил Терем.       - Жарче. И продукты калорийнее. Ты еще привыкнешь есть мясо. Наверняка оно тут в ходу. Может быть, твоему желудку придется по вкусу и молочная продукция. Да наверняка тут штук 100 видов животных, которые используются в сельском хозяйстве, в том числе на еду, которую я и не знаю.       - Я хочу их видеть! - вскричал мой друг.       Я посоветовал ему сначала акклиматизироваться. Мы спустились в столовую, съели обед — уже не весь, желудок был полон — и пошли в отделение экуменического банка, находившееся прямо в холле отеля. У Эстравена взяли отпечаток пальца, отправили его на какую-то экспертизу (я подозреваю, на сам Хайн), и уже через 10 минут он получил лист, в котором была расписана на хайнском языке сумма его дохода, имевшаяся в наличии на Хайне. Я тоже взял себе такой лист. Пока он пытался понять что-то в своем, я проглядел свой и убедился, что мне начислили за последние два года больше, чем, например, за предыдущие два. А ведь в предыдущие два входили Пулефен и Ледник. В последние два — только работа посла. Что эти люди понимают в работе? Нигде и никогда координация не бывает оптимальной.       Кстати, я и из первых, тоже значительных, сумм еще мало что потратил, поэтому мог чувствовать себя весьма обеспеченным человеком.       - Я ничего не могу прочитать на хайнском, - наконец признался Терем.       Я взял его листок и стал объяснять:       - Вот эта большая сумма — более пяти тысяч эко — начислена тебе за авторство энциклопедии планеты Гетен. Можно узнать наличный тираж ее на всех планетах, кстати. Тысячу эко ты получил за работу в посольстве в течение двух лет под начальством у меня, - я улыбнулся и поцеловал его. - Вот премия Красного креста за мое спасение с Пулефена — 700 эко. Вот эти 500 эко — перед ними написано «добровольное участие в медицинской деятельности». Я не знаю, что это. Может, то, что ты родил от меня ребенка? - Я рассмеялся, но Терем улыбнулся гораздо слабее. Там были и еще графы, например, компенсация недавнего ущерба от Хайн-О-305, и всего — около 10000 эко, но я остановился.       - Что? - забеспокоился я.       - Что значат все эти цифры? - спросил он. - Скажем, сколько дней я смогу прожить на них на планете О или на Хайне?       Я облегченно присвистнул (слава Богу, ничего обидного не сказал).       - Если не будешь летать на личном самолете из чистого золота, то в днях это будет примерно 5 или 10 твоих жизней, - со смехом ответил я.       - Зачем же мне столько?       - Сколько ты заработал, столько и заплатили, - я пожал плечами. - У меня сумма еще больше. Найдем, куда их деть, не беспокойся. Если понравятся, скажем, какие-то животные, купим и снарядим корабль на Гетен. На это все деньги и уйдут. Хотя мы еще заработаем.       - Я бы хотел перевести их на Гетен деньгами, - тихо сказал он.       - Пока нет необходимости. Да и возможности нет. Включением денежной системы Гетена в экуменическую будут заниматься стабили и тамошнее посольство. Гетен все равно пока не будет покупать ничего у Экумены за эко. Для серьезной торговли он пока слишком далеко. Он расплачивается за то, что туда привозят, тем, что его изучают.       - Шифгретор шевелится в душе, - признался мне Терем, но сразу же улыбнулся, чтобы меня не обидеть.       Мы позаботились о еде для пестри — все-таки им нужна трава. Сделали мы это так. Я спросил у первого же встреченного около отеля ки'Ота, как бы достать свежей травы. Не выказав ни малейшего удивления, он кивнул нам следовать за ним. Привел на какой-то луг примерно через 5 домов от отеля (Решуой все-таки небольшой город), где все было уже как в деревне, и с улыбкой показал рукой: рвите сколько хотите. Как оказалось, рядом был и его дом, так что он имел на это полное право. Мы нарвали, сколько смогли унести, втащили этот странный груз в отель и стали угощать наших животных. Они поели, но, кажется, мечтали о творожном сыре или вчерашнем пудинге. К тому же, им было так же жарко, как нам. Мы приняли холодный душ — то есть я принял душ, а Терем остался полежать в ванне, наполнив ее самой холодной водой — и включили кондиционер на полную охлаждающую мощность. Увы, гетенцев, тем более с пестри, на О еще не бывало. Кондиционер обеспечил нам только +10 по Цельсию. Мне-то уже стало холодно, а вот Эстравен ходил в одних трусиках и каждые 15 минут обливался холодной водой в душе. После этого он стал выглядеть много лучше. Я и не заметил, а днем, кажется, он едва не схватил тепловой удар, особенно когда мы выходили на улицу. Надо было срочно заканчивать все дела и искать себе место обитания на севере.       Навестили наших друзей. Земляне разбрелись, за исключением Ойгена, который спал, даже не потрудившись спрятать папироску с табаком. А вот что касалось бедных гетенцев, то все сидели под кондиционерами, такими слабенькими для них, с несчастным видом. Мы поделились приемом: обливаться холодной водой в душе. Это не подходило только детям. Они могли простудиться от перепада температур. Взрослые же повеселели.       - Хотите, мы возьмем к себе клетки с пестри и будем о них заботиться? - спросили Ази и Федо. - Вам, наверное, трудно, у вас так много дел!       - Да какие у нас пока что дела! - засмеялись мы.       - Ну, мы и сами хотим тоже за ними поухаживать.       - О, тогда — с превеликим удовольствием.       Пошли к себе, перетащили клетки с животными к детям (мы про себя называли Ази и Федо детьми), вернулись к себе, достали ансибль и стали пытаться наладить связь с Гетеном. В тот день это не удалось, планету почему-то было невозможно запеленговать. Возможно, на ней в тот момент все ансибли были выключены: по времени Эренранга было раннее утро. Переключились на Хайн и попросили стабиля Размышление выделить нам помощника на первые несколько дней, пока мы адаптируемся. Тотчас показалось лицо его коллеги по имени Трудолюбие.       - С радостью буду делать все, что от меня зависит, - сказал он.       Ки'Оты доброжелательны по природе. У хайнцев это что-то другое. Это и не воспитание, и не светская вежливость — это какая-то важная часть их морального мировоззрения. Некоторые из них могут быть одновременно добры и жестоки. Они, скорее, высокоморальны как целый народ в совокупности.       - Не могли бы вы выяснить, запрашивали ли въезд на Хайн такие люди: Сорве Харт Эстравен и Скири Гейтор Стоквен, оба с планеты Гетен?       Пальцы застучали по клавишам, и очень скоро пришел ответ:       - Да. Корабль, на котором они летят, прибудет на Хайн не более чем через год. Это одна из наиболее скоростных наших моделей. Из стазиса на корабле они выйдут, скорее всего, за месяц до приземления, и связь с ними будет возможна, хотя не все время — когда будет работать антиперегрузочная система, они будут вне доступа. На ваших кораблях такой системы не было, но эта модель очень быстро ускоряется, и, соответственно, перегрузки там очень велики.       Итак, через год мы будем говорить с нашими детьми!       - Дети? - улыбаясь, догадался Размышление. - Полетели за вами?       - Ребенок и его супруг, - отозвался Эстравен. - Не знаю, за нами или нет. Может быть, их просто снедает то же самое, что и нас, любопытство.       Гетен молчал. С Хербором мы пока поговорить не могли.              Вечером, когда было не очень жарко, я предложил сходить в зоопарк. В этом городе он был и даже недалеко от нашего отеля (назывался отель Ноод — я это слово не смог перевести). Когда мы вышли на улицу, над нашими головами без всякого зоопарка летали птицы. Я насчитал не менее десятка разных видов. Эстравен смотрел на них как зачарованный. Наверняка они напоминали ему маленькие живые пернатые электролеты.       В зоопарке же я своего друга иногда просто лишался. Он останавливался перед клеткой с очередным зверем и стоял с таким видом, что, казалось, что он пытается управлять сердцем и не забывать дышать. А звери были всего-то — слоны и верблюды с Земли, лисопсы с Йеове, уррасские выдры, птички-радужки с Чиффевар… Когда начались земные обезьяны, он явно вынужден был прибегнуть к чему-то типа антитранса, чтобы не упасть в обморок. Ну и конечно местные чудеса, самые разные птицы и четвероногие, особенно красавицы льямы. На них мы оба любовались вместе.       - Ты еще хотел лошадей, - напомнил я ему, и мы стали искать лошадей. Как ни странно, сначала мы их не увидели. Были ослы и зебры. Ослы такие же умные, как лошади, а зебры — такие же изящные, так что мы уже стали думать, что в целом представление о непарнокопытном отряде мы получили. И только тут заметили лошадей. Они были попросту не в клетках. Наездники катались на них по дорожкам зоопарка, хозяева водили за уздечки и приглашали поездить всех желающих. К сожалению, это был один из немногих аттракционов, где почему-то надо было расплачиваться наличными деньгами. Но я подошел к невысокому молодому человеку с двумя черными, как смоль, кобылами, и просительно сказал:       - Мы вчера прилетели с другой планеты. Мы инопланетяне. У нас есть счет, но пока нет наличных денег. Если бы мы пообещали расплатиться с вами завтра?       Тот без всяких разговоров подставил нам стремена, чтобы мы садились. Я уселся в седло легко, миниатюрный Терем - с трудом: ему было высоко. Хозяин долго возился со стременами и подпругой, регулировал седло. Все это время он смущенно молчал, но когда дело было закончено, и мы двинулись, сначала шагом, не выдержал и спросил:       - А можно узнать, откуда? Не могу догадаться.       - Мою планету вы знаете, - ответил я. - Она та же, что и у того животного, на котором я сейчас сижу.       - Так вы с Земли?       - Да. Родом. Жил-то я в основном на Хайне, а сейчас вдвоем с другом прилетел с планеты, которую вы уже, скорее всего, не знаете.       Хозяин обратил к нам лицо, на котором читалось великое любопытство.       - Гетен. Или Зима. 50 световых лет, - сказал я.       - Гетен-Зима! - воскликнул он. - Как же не знать? Мы же тут все слушаем радио! Мы же не в захолустье каком-нибудь! Это же планета, на которой люди-гермафродиты, - тут он осекся.       Терем засмеялся.       - Представьте себе, что для нас, гермафродитов, ничего обидного в том, что мы гермафродиты, нет, - сказал он. - И я ничуть не удивлен, что наша планета известна в Экумене именно этим. Хотя про нее можно сказать и еще многое… Например, там никогда не было собак и лошадей…       Мы ехали все быстрее. Лошади перешли с шага на тихий бег, хозяин бежал за нами, а я продолжал подгонять, повторяя Терему:       - Только держи носки ног в стременах!       Хозяин отстал от нас, напоследок показав рукой нашу дорожку на круге вокруг клеток.       - Боишься? - на ходу крикнул я Терему.       - Неееет! - послышался возглас восторга.       Тогда я пустил лошадей рысью. Это было уже опасно, но я решил рискнуть. В конце концов, мы были в довольно большом городе, где наверняка была медицина. Мы промчались между клетками. На нас внимательно смотрели их обитатели, но мы не видели, кто это такие. Уже начинало темнеть. Мы подъезжали к хозяину с другой стороны и постепенно останавливали лошадей. Они, впрочем, весь этот номер, со скачками между клеток и возвращением назад, наверняка прекрасно знали сами. Хозяин смотрел на раскрасневшееся, вспотевшее лицо Терема и улыбался.       - Даже не думайте приходить сюда расплачиваться завтра, - предупредил он. - Видеть такое прекрасное управление — уже достаточно большое удовольствием для ипполога.       Я помог Терему слезть с животного. Он еще повисел у меня на шее и спрыгнул на землю.       - Так вы ипполог?       - Да. Закончил зоологический факультет хайнского университета. О лошадях знаю многое, - молодой человек смущенно улыбнулся. - Извините, а можно вопрос?       - Пожалуйста, только сперва можем ли мы попросить вас как-нибудь достать холодной воды? Организму моего друга очень грозит опасность перегреться, на Гетене так устроено… - не слушая меня дальше, хозяин убежал и вернулся с большим ведром холодной воды. Терем растроганно поблагодарил его и стал умываться, смывать пот с волос, а под конец просто вылил все ведро на себя. Я, чтобы отвлечь хозяина, представился ему:       - Меня зовут Дженли Аи.       Кажется, тот что-то собирался вспомнить в связи с этим именем, но я его перебил:       - Охотно отвечу на любой ваш вопрос.       - Меня зовут Скади, - сказал он. - Итак, как вы поняли, я интересуюсь лошадьми. Это у меня всю жизнь… Но и люди, их расы, их биоантропология, меня интересуют тоже. Извините, если вы не хотите говорить… Но ведь вы с Земли? И вот мой вопрос. Не прав ли я, случайно, что происхождение ваше на Земле — это северо-восточная Африка, районы чуть западнее Сомали? Эфиопия ?       В этом месте, как я заметил краем глаза, Терем подкрался и тихонько примостился рядом.       - Вы совершенно правы, - ответил я. - Оттуда многие мои родственники. Сам же я метис эфиопа-деда, эфиопской еврейки-его жены, а мать моя была европейская еврейка. Я родился в Сомали, но был ребенком увезен в Европу, где моя мать училась в Московском университете. Там она вышла замуж за моего отчима, и более в Африку они уже не вернулись. Я закончил в Европе школу, пару курсов университета, а потом полетел на Хайн учиться в институтах и университетах. Отец так и остался в Сомали. Как вы понимаете, это было около полутора веков тому назад. Я провел более ста лет в звездолетах в стазисе, так что мне 35, но родился я 170 лет назад.       - И родственников в Сомали не осталось? - грустно спросил Скади.       - Наверняка остались потомки родственников, но я ничего об этом не знаю. По профессии я мобиль, космический путешественник. Я оторван от любой точки, где находился когда-либо, тем промежутком времени, что я из нее улетал.       Скади вздохнул.       - А что?       - Сомалийские лошади, - кратко и выразительно сказал он.       С ним все было понятно. Кроме лошадей, кажется, его не интересовало ничего.       С другой стороны от меня Терем сидел, тихо прижавшись ко мне.       - Это какая-то особая порода?       Последовал подробный — к счастью, не очень длинный — рассказ о ценности этой редкой породы и о том, какое счастье было бы иметь пару. Зоопарк, уверял Скади, купит их за любые деньги. Мне показалось, что если не купит, то Скади доложит и свои.       - Я давным-давно утратил связь с родиной, - сказал я. - Но я попытаюсь разузнать, не осталось ли у меня там каких-нибудь далеких родственных связей. Я не могу этого обещать, Скади, я не знаю. Но обещаю попробовать узнать. Если есть, я свяжусь с вами.       - О спасибо, спасибо вам, Дженли, даже если вы только лишь попробуете.       Мы расстались, пообещав связаться по телефону. Скади дал свой номер. У меня номера на О пока не было.       - Так вы прилетели вчера? Может быть, поживете пока у меня? У меня пока нет седорету...       - Нет-нет, мы ведь считаемся на работе на Хайне, и тамошний совет по координации полетов нанял нам номер в отеле Ноод.       - О, - с завистью пробормотал Скади. Из этого я понял, что он далеко не богат, и, конечно, завтра надо будет принести ему деньги.              Мы вышли из зоопарка. Было уже темно и приятно нежарко, даже для Терема. Небо было усыпано ярчайшими звездами и планетами, которые вместе светили не слабее, скажем, гетенской луны. Терем шел, запрокинув голову и широко открыв глаза. Кажется, он вознамерился подсчитать звезды.       Стоило нам выйти, как он тотчас кинулся мне в объятия.       - О, спасибо, спасибо тебе! - тихо говорил он. - Боже мой, как это прекрасно — скакать на лошади! А какое тут удивительное, сказочное небо!       И прижимался всем телом с таким красноречивым видом… Вроде бы кеммера у него еще не должно было быть, но частые стазисы сбивают все ритмы. Поэтому мы побыстрее пошли в отель, чтобы не выяснять этот вопрос на улице.       - Со-ма-ли, - тихо-тихо произнес он. - Дженли, где это?       - На Земле есть континент Африка, - ответил я. - Это там.       Он тихо что-то простонал, я не понял слов. Но догадаться о смысле было не трудно. Терем мечтал посетить район Сомали на планете Земля, на континенте Африка.       - А что, с нашими теперешними финансами это делается не так уже и нереально, - заметил я. - У нас более чем хватит денег посетить Землю (только это еще около 25 световых лет), там заказать фургон с десятком кондиционеров усиленной мощности, с хорошим обзором через герметичные иллюминаторы, с запасами воды, еды и биотуалетов, а также на всякий случай — космический скафандр. И мы увидим родину моих предков, которую ты так хотел. А заодно и сомалийских лошадей, и возможных дальних потомков моих родственников… Но через иллюминатор. Выходить я тебе не дам. Я не хочу пока еще тебя лишаться.       Тот усмехнулся, но будто бы с каким-то страдальческим видом.       Когда мы вернулись, то сразу приняли душ, включили кондиционеры, и жары как не бывало. Кондиционеры даже оказалось можно выключить. Тем более, наступила ночь. Воздух был свежий, потянуло туманом. Мы настежь открыли все окна. На О огромная, космически близкая к планете луна, и сейчас она вставала из-за горизонта, медленно заслоняя собой полнеба. Остальные полнеба по-прежнему были усыпаны звездами, ярко мерцающими сквозь свет луны и сквозь дымку тумана. Терем вышел на балкон номера.       - Как хорошо! - донесся его вздох.       Постучались дети: они ходили гулять с Фредом. Мы забыли о своем друге! Чтобы загладить вину, вытащили половину большого купленного специально для него куска мяса. Он не обиделся. Федо и Ази он любил не намного меньше, чем даже нас. Радостно схватил мясо и улегся к себе на подстилку уничтожать его.       - Давайте мы Фреда пока тоже заберем к себе, - предложили дети. Они чуть не всё говорили хором и вместе. - Мы будем гулять с ним. А если ему не понравится у нас, мы его приведем назад.       Интересно, что это они так о нас заботятся, подумал я. Но разрешил. Может, им хотелось повозиться и с собакой.       Когда они ушли с Фредом, а я обернулся, Терем стоял в проеме балкона лицом ко мне. Его рубашка была расстегнута. В глазах блестел огонь, уже очень хорошо мне знакомый. Заодно я понял, что это же видели и дети, потому и избавили нас от Фреда. Терем шагнул ко мне, а я к нему.       - Вот куда мы привели Гетен, притащили его тогда на санях, - сказал он. - Ты помнишь это, как мы его тащили?.. Кажется, жалеть об этом не стоит.       Мы обнялись, и он первый стал раздеваться. Почти всю эту ночь мы провели на полу, на пушистом ковре отеля Ноод. Под утро перебрались на постель — она была такая широкая, что шутки ради мы лежали на ней поперек, и даже мне хватало места с избытком. Мы любили друг друга. Мы снова и снова забывали о деньгах, о только что законченном перелете, о том, что Хайн нас потерял и нашел, даже о лошадях. Мы были и будем вместе. Если у нас не будет ни копейки денег, если мы весь остаток жизни проведем в звездолете, летящем неизвестно куда, если нас забудет хоть все человечество, если мы никогда в жизни не увидим больше ни одно животное, ни одну лошадь — мы все равно будем вместе.       В перерывах мы стояли голые на балконе двухэтажного отеля Ноод и смотрели вниз, на проходящих жителей. Их было все меньше — видимо, на О, как и на Гетене, ложатся рано. Они не смотрели на нас. А может быть, кто-то нас и видел. Это была моя инициатива — расхаживать голым по балкону. Терем был стыдлив, он прикрывался и шептал: «Они же видят мои груди, заслони меня!» А мне не хотелось тогда быть стыдливым. Я был для этого слишком счастлив.       Так началась наша жизнь на планете О. Она началась с ночи любви между нами.              Терем еще не разгорелся до кульминации, так что утром мы смогли заняться кое-какими делами. А именно, я связался с Хайном и спросил у Трудолюбия:       - Мы привезли на О, как и договаривались, семь клеток со зверьками пестри. Этих зверьков мы, Хайн и Гетен, предназначили в подарок планете О для начала переговоров о дипломатических отношениях. Из семи пестри только два самца и пять самок. Вчера мы с Теремом были в зоопарке, и он произвел на нас очень хорошее впечатление. Не против ли будет Хайн, если мы подарим этому зоопарку одного или даже пару пестри? Это тогда получится, что мы дарим зоопарку зверей ранее, чем мы подарим их правительству планеты.       - Ну, на О такое правительство… - скептически заметил Трудолюбие. - Впрочем, это вопрос дипломатический. Сейчас я переадресую его стабилю.       Появился Размышление и посоветовал:       - Подарите только самку. Обоих самцов оставьте для подарка правительству. А то, я, честно говоря, побаиваюсь: вдруг они оба ни там ни там не будут размножаться?       Мы усвоили директиву с Хайна и пошли к директору зоопарка. Как ни странно, он уже успел откуда-то узнать о нас. Возможно, о нас что-то говорило местное радио — мы его не слушали. А может быть, у них тут было и головидение.       - А вот и наши гости — инопланетяне с Земли и с Гетена, - широко улыбнулся этот приятный человек. Он был даже симпатичнее обычного ки'Ота. Ведь он провел всю жизнь не с людьми, а с животными.       Мы протянули ему клетку с пестри. Объяснили, что привезли этих животных в дар планете О от Гетена, потому что они очень пушистые, их мех ценен, и они могут пригодиться в холодных областях планеты. К клеткам был приложен и буклет о том, что такое пестри.       - Хайн согласился на то, что одну самку пестри очень уместно подарить зоопарку, - сказал я. - Если они все приживутся, то со временем можно будет подобрать ей и самца.       - На Гетене они размножаются невероятными темпами, - добавил Эстравен. - Это одно из спасений планеты Гетен: она очень холодная, и если бы не мех пестри, мы вымерзли бы.       - Ну а выпускать ли их в природу или держать в зоопарке — пусть решают ваши экологи, - заметил я. - Насколько я понимаю, быстро размножающиеся животные небезопасны в этом смысле.       - Они же травоядные?       - Да. В неволе, как мы выяснили, всеядные.       - О, на травоядных у нас на севере довольно много экологических регуляторов, - усмехнулся директор. - Волков и чонки там столько, что травоядные могут еще и не успеть с размножением. Во многих местах дошло до того, что чонки поедают волков, а ведь это — когда первичные хищники питаются первичными хищниками — как вы, несомненно, знаете, искаженная цепь питания...       Мы этого не знали, но узнали на будущее. Попрощались с директором и обещали созвониться, как только выяснится ситуация в правительстве. Интересно, откуда на О волки и кто такие чонки? Я еще мог об этом думать.       Пошли в банкомат, я приложил палец и снял со счета 1 эко — столько стоил аттракцион с лошадьми.       - Жаль я не могу приложить палец, - заметил Эстравен. - Я тоже хочу иметь 1 наличное эко.       - Почему не можешь? У тебя немалое количество денег. Прикладывай и снимай.       - Но ведь мои деньги на Хайне?       - Я думаю, они были здесь уже вчера. Там все делается быстро.       Терем снял 1 эко и улыбнулся от удовольствия.       Мы нашли Скади и отдали ему 3 эко – 2 за аттракцион, а 1 в подарок. Тепло попрощались и, сославшись на жару, наконец пошли возвращаться в отель. Но жара была не снаружи, вернее, не только снаружи. Она была у нас внутри. Хотя нам и требовался и холодный душ, и кондиционер, мы все равно горели. Это мы то самое пламя, о котором Терем говорил, когда говорил об Эстре. Со временем оно должно было стать неярким и постоянным. В кеммерах оно разгоралось, а потом снова делалось самим собой. Самим собой оно было именно неярким и постоянным. Его видели только мы — и даже мы, может быть, не всегда — зато оно всегда было с нами. Всегда, до смерти. Один раз я Терема уже терял. Тогда я узнал, как оно всегда горит.       Интересно, что это первым сказал Терем, а не я. Ведь это ему свойственны были гетенские взлеты и падения страсти. Я же был постоянен. Но нет, это сказал он. А если даже он это сказал, то я понимал это тем более и тем более нес в себе это.       Мы вошли в номер, упали на ковер и стали раздеваться. Мы любили друг друга.       Так прошло три дня. Все это время дети периодически заглядывали к нам в щелку, чуть пониже торчал нос Фреда и тоже заглядывал. Но они только тихо дожидались, пока мы ляжем отдохнуть, чтобы принести нам очередной обед или ужин.              А потом, когда все кончилось, мы вспомнили об ансибле и связались с Гетеном. В посольстве Экумены тот же посол нам ответил, что сейчас переключит нас на Хербора.       К сожалению, видеосигнал от Гетена до О с нашими — в общем-то, полевыми — ансиблями невозможен. Мы не смогли наладить даже голос. Но хорошо проходили буквы и оцифрованные изображения. Хербор прежде всего напечатал только лишь:       - Дорогие родители!       - Хербор, дитя! - ответили мы. Естественно, разговор шел на кархайдском.       А потом прислал свою фотографию. На ней был изображен немолодой (да, 50 лет) человек, имеющий внешность не гермафродита, но земного мужчины. Он был бородат! У меня в молодости тоже росли волосы на подбородке, у земных мужчин это почти всегда так, но моей расе свойственна довольно редкая растительность. У Хербора была борода как у белокожих земных мужчин — чуть ли не от ушей до плеч, и было видно еще, что он ее регулярно подстригает. Терем смотрел на него во все глаза. Потом пришло фото его с женой. Ну, типичная земная (или с любой подобной планеты) пара! Мужчина с бородой, а рядом — женщина как женщина, очень симпатичная, с прекрасной милой, светлой улыбкой. Ядвига, вспомнил я. Вероятнее всего, дочь от брака Осторожности и Вацлава Дворецкого. Если так, она была похожа на отца. Я бы одобрил выбор своего ребенка, если бы только ребенок не был гермафродитом. Я был в курсе, какая должна быть любовь, чтобы соединить в браке гермафродита и однополого человека. Но Хербору было уже 50 лет, у них было трое детей — наверное, с браком у него было все в порядке. Я мысленно поблагодарил Бога и святого Хербора.       Потом — фото троих детей. Где среди них девушка — мы не поняли, все трое были похожи на гермафродитов.       - Зачем ты носишь бороду? - спросил я. - Не раздражает ли окружающих?       - На Гетене, особенно в Эренранге, даже возникла мода на бороды, они их наклеивают, - пришел ответ. - Мы наладили регулярную видеосвязь с Землей, а земные мужчины часто ходят с бородами. Очень многие ученые в королевском университете регулярно проводят видеоконференции с землянами. Дипломатическая связь между планетами развивается. Уже через 30 лет сюда прилетит посол с самой Земли. Посол Экумены на Гетене, впрочем, сейчас тоже землянин. Мы тут все дружим, дружим прямо посольствами.       Мы прислали ему свою фотографию — снялись ансиблем, стоя рядом, и послали. Он, естественно, ответил:       - Вы такие же, как я вас помню!       А потом он прислал фото одного из детей лет 20 крупным планом. Это был типичный Терем в молодости!       - Темдив, - прокомментировал он. - Ваш внук.       - Как назвали детей, кроме Малгожаты? И как гетенцы управляются с ее именем?       - Она сама представляется как Маргодж, - ответил тот. - Остальные двое — Аше и вот Темдив. В посольстве Земли мы почти все — санктхарата. У нас половина детей — Фейксы, Темдивы, Аше, Херборы (мое-то имя здесь Бор) и даже Солеке и Мелчи, хотя последние два имени не кархайдские, так что произносятся Сорик и Мерич, а кроме того, сами эти люди еще живы и не одобряют, когда называют детей в честь них.Вторая половина детей — Теремы и Дженри. Ваши имена сейчас дают по всему Кархайду.       - Что такое санктхара? - не догадались мы. «Санктхарата» - это, по-кархайдски, «принадлежащие санктхаре» или «санктхе».       - Религия святых, - перевел Хербор. - Санктхе— это святой на одном из земных языков. Так сказал Мелч. Он говорил с землянами-христианами — Фра Пиусом и Хулио Риберой.       Терем вопросительно смотрел на меня, не догадываясь, о каком языке речь. Я медленно вспоминал латынь. Санктус. Конечно. Латинское санктус преодолело 50 световых лет и три тысячи обычных и превратилось на Генете в санктхе, дав название новой религии - санктхара.       - Есть еще священное слово «Румен» из того же земного языка, - добавил Хербор.       Теперь перевести было уже не сложно — люмен. Свет.       - Попробую предположить, что есть священная молитва «Фиатрукс», - напечатал я.       - О, откуда ты знаешь, отец? Разве религия святых — происхождением с Земли?       Мне показалось, даже ансибль подпрыгнул от удивления. Но объяснять было бы слишком сложно.       - Некоторые ее истоки на Земле, но есть и на других планетах. Я расскажу тебе это, когда мы наладим настоящую голосовую связь. Надеюсь, это окажется возможно. Пока скажу, что на Земле ее подлинные истоки проявились в свое время наиболее ярким образом.       - О, отец! Ты окажешь огромную услугу мне, в том числе как политику, занимающемуся религиями Кархайда, и как герцогу! - напечатал ансибль. - Скажи, когда будет возможность, в каком из справочников Хайна или Земли нам получить первоначальные сведения о общности религии Терры и нашей только что появившейся религией святых? Как политику мне совершенно необходимо это знать.       Какое странное чувство — когда с тобой говорит в таком духе собственный сын! Я, поискав по экуменической сети, через час сумел послать ему все необходимые источники.       Но главное — итак, на Гетене началось противопоставление света и тьмы. Ханддара, это я знал, со своей тьмой никогда не сдастся. Да ее тьма и впрямь — правая рука света. Но только свет — это «левая рука тьмы», а этой левой руки до сих пор религиозному сознанию ханддарата несколько не хватало.       - Вы не спорите по религиозным вопросам с христианами? - поинтересовался я, зная настороженный характер своей религии.       - Никогда, - тотчас пришел ответ. - У них в Эренранге свой храм. Хулио Рибера уже умер, 15 лет назад, а Фра Пиус еще служит, и там же служат несколько землян, и туда ходят многие из коренных кархайдцев.       - Ты нет?       - Нет. Религия святых оказалась мне почему-то понятнее и ближе. Хотя, поверь, я очень уважаю подвиг Спасителя и искренне верю, что он — сын Творца. Мы близки с христианами.       - Сколько же лет нашим с Дженри трем внукам? - вмешался Терем.       - Маргодж 30, у нее есть кеммеринг-кархайдец. Аше и Темдиву 28 и 25. У Аше нет кеммеринга, нет детей, и он почти все время служит в храме у Солеке. Темдив долго страдал, потому что любил брата, но сейчас у него есть друг, и я думаю, что они будут кеммерингами в ближайшее время.       В этом месте Терем вдруг застыл. Его лицо стало вдруг таким же сдержанным, как на леднике. Тогда оно чуть напоминавшее лицо японского самурая. Оно на секунду исказилось мукой, а потом он опустил голову.       Он знал, как это — любить брата. И каково это — когда брат уходит. А вот когда брат остается в том же городе, он не знал. Мне показалось, это еще хуже.       Эстравен весь оставшийся день сидел молча, не говорил со мной даже мысленно, не часто ходил в душ и был погружен глубоко в себя. Арек был во тьме. Его Арек. Религия света пришла на Гетен слишком поздно.       Только утром он, встав и умывшись – плакал ночью, а мне снилось, что плачу я – подошел и прильнул ко мне.       - Забудь вчерашние мысли, - попросил он. – Мы вместе. Мне никто не нужен, кроме тебя. Только надо молиться о тени Арека.       Он так редко произносил мне имя Арека, что я тут же поверил его словам.       - Но дети Хербора Аше и Темдив? – возразил я. – Аше целомудрен, но Темдив собрался жить с кем-то?       - Не знаю, - ответил мой возлюбленный и спрятал голову у меня на груди.              Настало время покидать гостеприимный Решуой и отправляться в столицу, самый большой город планеты — Киоот. Мы были от него примерно в двух тысячах километров. На ансибле появилось сочувственное лицо Трудолюбия.       - Самолетов на О нет, - с грустью констатировал он (но это совершенно не расстроило Терема). - Нет и электромобилей. Их единственный транспорт — железные дороги, с которыми вы уже знакомы. К счастью, есть довольно быстрый поезд, быстрее всех на планете, и он связывает именно Решуой и Киоот. Две тысячи километров он преодолеет за какие-нибудь 5 дней, - он пощелкал у себя на компьютере и вывел нам на экран расписание. Поезд выходил раз в день и действительно несся с огромной для О скоростью 20 км/час.       Даже на Гетене, на занесенном снегами несчастном Гетене, обычная скорость транспорта была ровно в два раза больше.       - Почему космодром построили так далеко от столицы? - удивились мы.       - Так хотели ки'Оты, - кратко ответил Трудолюбие.       Видимо, Решуой как раз и построили третьим, после космодрома, чтобы проводить, предположим, совещания для тех, кто прилетает с других планет. Не потащится же хайнец, который и по своей планете путешествовал едва ли не в космических кораблях (их самолеты иногда летали выше стратосферы), на поезде, идущем от одного города до другого 5 дней! Поэтому в нем был такой хороший отель Ноод (с корпусом для делегаций!), такой замечательный зоопарк и, надо полагать, были и еще развлекательные места, о которых мы просто не знали. А около столицы, надо полагать, вся земля была плотно разобрана для других целей. Может быть, соседства с космодромом не терпели какие-нибудь столичные храмы. Мы пока мало что знали о религии О.       - Господин Трудолюбие, нам ведь еще надо забрать багаж, оставленный на корабле «Гетен-1», а это довольно большой объем и вес, - сказал я. - Там целая комната с мебелью в подарок. Не говоря о всяких сувенирах с Гетена не менее чем на пару центнеров. Как же без грузовика?       - На поезде, конечно. Сейчас закажем для вас специальную дрезину и бригаду грузчиков. В Энуу и Ганцараа, тех поселках, который примыкает к космодрому, люди постоянно подрабатывают грузчиками на космодроме.       Мы пошли к Ойгену, который только и мог впустить нас в корабль, да и при выгрузке должен был присутствовать. У него заодно встретили пятерых задумчивых землян и троих гетенцев — Шорста и детей.       - Пожалуй, мы бы прокатились в столицу с вами, - резюмировали они итоги своего прошедшего совещания.       - 5 дней езды, - предупредили мы.       - Да те же 5 дней здесь нам, мы решили, надоедят быстрее, - разумно возразила Хео.       - Вообще-то Хайн разрешил поднимать борт в любой момент и готов нас принять, как только мы там будем, - веско сказал Ойген. - Но вот мне почему-то больше хочется не лезть прямо сейчас в заморозку, а пару недель отдохнуть среди полей и озер, которых полно в районе столицы. Искупаться, погулять и покурить своего табачка. Тем более перед очередной встречей с тупыми медиками, которые допускают у своих пациентов в стазисе полиорганную недостаточность и останавливают огромный корабль, движущийся по своим делам со скоростью 0.3 световой относительно них. Я должен подготовиться к очередной такой встрече: почитать медицинскую энциклопедию и обновить свои знания об оперативном лечении полиорганной недостаточности. Эта ведь болезнь не для микрохирургов.       - А вы ведь наверняка поинтересовались, тот пациент жив или мертв? - спросил Терем.       - Живехонек, — довольно хохотнул Ойген. - Ему на Хайне что-то регенерировали, наши земляне конечно, а остальное и менять не пришлось — прижилось все, что мы ему туда навставляли! Ну и, конечно, здорово помогло то, что мы тогда почистили ему ликвор. У него там что-то нашли в мозге. Нам всем, кстати, заплатили денежек за эту операцию. Мне лично даже много. Я таких сумм — 10000 эко — еще ни за одну операцию не получал!       (Может быть, это была расшифровка строки у Терема «добровольное участие в медицинской деятельности»?)       - Ну вы заслужили, - сказал я. - Как я вспомню, как вы маневрировали в рубке, а потом, глотнув стимулятора, мчались шить...       Ойгену была приятна похвала, он расплылся в улыбке.       - Ну что, поехали на космодром за багажом? - предложил он. И мы, всей компанией, поехали. В пути связались с Трудолюбием и попросили его организовать бригаду грузчиков.       Я начал сомневаться насчет разумности идеи с подарком мебельной комнаты. Дело в том, что в отеле Ноод была отличная мебель. Мы прибыли на деревенскую планету, на которой немало лесов. Несомненно, в ней достаточно и плотников. Конечно, удивительный ало-золотой цвет дерева хеммен не встречается на О, но так ли уж ценны стулья из этого дерева? Не целесообразнее ли было прихватить с собой десяток саженцев?       Но изменить было уже ничего нельзя.       Однако при погрузке багажа я устыдился своей скептичности. Да, мебель в отеле Ноод была удобна, особенно широченные кровати, на которых мы с моим Теремом занимались любовью, лежа поперек. Но то, что сделал Скири и что мы привезли — это была не мебель из дерева хеммен. Это были чистые произведения искусства, даже простые стулья. У Скири была своя техника: он сначала сбивал части мебели гвоздями, затем заливал прочнейшим клеем, через сутки клей схватывался так, что гвозди делались не нужны, он вынимал их и эти места, дырки от гвоздей, украшал великолепными инкрустациями из ветвей того же дерева. Не удивительно, что такую мебель заказал ему сам король. Чем-то она действительно напоминала сам дух Гетена, по крайней мере, Кархайда. Интересно, что за правительство на планете О, кому дарить эту чудо-комнату?              Пока мы ехали пять дней, 12 человек землян и гетенцев, с шестью пестри, Фредом, упакованной комнатой и ящиками мелких подарков, Трудолюбие политически нас просвещал. Правительство О было, можно сказать, парламентского типа. Это был съезд политических активистов со всех городов и селений планеты О. Президента и постоянно действующих министров не существовало, не было даже спикера во время заседаний, был только секретарь. Заседало оно не постоянно, а сессиями. Ки'Оты, как я уже повторял, доброжелательны и неагрессивны. По каждому вопросу велась дискуссия, часто с привлечением религиозной литературы, которая у них носила характер схоластических рассуждений на абстрактные и моральные темы. В ходе таких дискуссий мнения постоянно уточнялись, обрастали цитатами, но часто так и не приходили к общему знаменателю. Ничуть не огорчаясь и не переходя к формированию враждебных фракций, правительство просто разъезжалось, и никаких перемен не происходило. Один из немногих случаев, когда парламент дискутировал коротко, горячо и единогласно — это был как раз тот случай, когда они разрешили хайнцам строить космодром не менее чем в двух тысячах километрах от столицы. А вот вопрос, например, статуса наследства пар, находившихся в незаконном браке, дискутировался парламентом, кажется, последние полтысячи лет.       Брак на О, как я уже говорил, структура весьма сложная. Собственно, Терему предстояло изучать в первую очередь как раз его и написать о нем книгу для Гетена. Но кое-что мы знали еще от Куурда, а кое-что нам сказал Трудолюбие. Полноценный законный брак (ки'Оты называли его «седорету») включает в себя четырех человек. Имеются так называемые (по-террански) экзогемные касты или так называемые (на ки'Отском) мойети, представители которых вступают в брак только с представителями противоположной касты. Но мужчины вступают в брак с женщинами и мужчинами, и, соответственно, женщины вступают в брак с мужчинами и женщинами. Так этот сложный брак и составляется: мужчина У + женщина У + мужчина В + женщина В. Мужчина У женат на женщине В и мужчине В; женщина У замужем за мужчиной В и женщиной В; а с другой стороны мужчина В женат на мужчине У и женщине У; женщина В замужем за мужчиной У и женщиной У.       Если приглядеться, все взаимно.       Для этой правильной и общепринятой ситуации методы например, деления наследства прекрасно разработаны за тысячи лет.       Но некоторые нетрадиционные ки'Оты, бывало, жили парами, в том числе гетеросексуальными. Конечно, никогда не нарушалась экзогемность каст. Если бы вдвоем стали жить женщина У с мужчиной У, это сочли бы кощунством, святотатством и многими другими видами преступления. Совсем другое дело — это, например, сожительство мужчины У с женщиной В. Структура гетеросексуальной пары (без каст, а иногда и с ними) была на Экумене вообще-то достаточно обычна, а на О считалась видом асоциального, но не преступного, сожительства. Святотатственного в этом ничего не было. Это был просто не настоящий законный брак. Иногда в таких парах, естественно, рождались дети. Так вот для алгоритма перехода наследства в этом случае шли сложнейшие дискуссии в правительстве!              Мы ехали в «скоростном» поезде Решуой-Киоот со всем нашим багажом и смотрели в окна. Никто не остался в Решуойе, хотя тем, кто собирался отлетать на Хайн, предстоял еще такой же обратный путь. За окнами проплывали чудесные пейзажи: обширные засеянные поля, леса и рощи, реки и озера; милые скромные деревеньки с одноэтажными каменными домиками, окруженные фруктовыми садами и цветниками; пастбища со стадами льям; болота, по которым бродили какие-то длинноногие цапли, видимо, разучившиеся летать; а целые стаи умеющих летать птиц кружили над нашим поездом, ожидая объедков, которыми, видимо, их тут было принято щедро подкармливать. Раз 10 в день поезд останавливался на полустанках. Стоял на них по полчаса, и мы выходили нарвать травы для пестри. Везде на таких полустанках были кафе и ресторанчики, в которых подкреплялись все, кто ездил мимо. В одном небольшом городке — ки'Оты, правда, все свои города считали всего лишь большими деревнями — поезд остановился на час, и мы вышли и закупили побольше еды для себя и животных. В продуктовой лавке царило настоящее изобилие. Там было все, от мяса и всевозможных молочных продуктов до сладостей, фруктов и разнообразных напитков, в том числе явно спиртных. Гетенцы наши налегали на рыбу, орехи и хлеб. Все, кроме Эстравена. Он внимательно смотрел на меня и старался привыкать к новой пище. Я-то, впрочем, последние четыре года смотрел на него и привык есть как раз то, что ест он. Всегда на Гетене мне очень нравилось, как он готовит. Это были вечные рыба, хлебные яблоки и яйца сьюбе, но он умел сделать все это очень приятным для еды. Мясо мы оба не очень любили. Единственное, к чему я его понемногу начал приучать на О — это сыр. По нему я скучал на Гетене. И Терем постепенно признавал, что это вкусно и, главное, гетенский желудок, пожалуй, в состоянии это переварить. Ведь ничего молочного никогда не было на этой планете. Еще мы пробовали местные яйца. Это были птичьи яйца, не сьюбе (сьюбе — вид ящериц). Мы покупали их в местных кафе и ресторанах уже готовыми — сваренными или в виде яичницы. То же самое делали все земляне. Терему они нравились. Я знал, что много яиц вредно для организма. Но они позволяли ему позавтракать ими утром и затем, во время дневной жары, ничего не есть.       С жарой мы справлялись, открывая окна в купе и высовываясь наружу. Даже на скорости 20 км/ч встречный ветер обдувал нас прохладой. Душа в поезде не было, но вода была — из кранов, предназначенная для питья, а добавив 15 ки'Отских «крошек» - так они называют копейку, сотую долю эко — можно было налить себе дополнительный литр и делать с ним что угодно, в том числе и обливаться на полустанках, а то и прямо высунувшись в окно. Так мы и делали.              Денег у нас было полно, а также их было полно и у всех землян, но этого нельзя было сказать о гетенцах. Пара Торама и Кори получила на Хайне стипендию за обучение, и часть ее им уже выплатили, а кроме того, им выплатили пособие на их двух детей и общую для нас всех компенсацию. Этого было более чем достаточно, чтобы пожить на О и улететь на Хайн. Шорст имел уже даже вознаграждения за какие-то научные заслуги (он, конечно, принимал участие в совместной с землянами работе гетенских королевских мастерских, например, в расчетах параметров для зондов), и он не говорил сколько, но, очевидно, ему хватало. А что касается «детей» Ази и Федо, то им заплатили только компенсацию с Хайн-О-305 и вознаграждение за «добровольную медицинскую помощь». Что касается стипендии на обучение на Хайне, то ее им обещали, но почему-то пока не перевели, а они были слишком горды, чтобы просить. У нас они, разумеется, тоже ничего не взяли бы. Сколь долго гетенец носит с собой свой шифгретор по всей вселенной, мне пока не удалось проверить.       Мы тайком посоветовались с Трудолюбием и перевели им по сотне эко с пометкой «источник анонимен». Это преисполнило их искренней радостью. На первом же полустанке (я на всю жизнь запомнил его название — Таг) они выбежали в ближайший ресторанчик и закупили вино — настоящее виноградное вино! На О любые продукты были невероятно дешевы, бутылка вина стоила 1 эко — это был самый дорогой продукт из тех, что я пока видел. Они купили разом 10 бутылок!       И угостили им всех, за исключением малолетних Карота и Пиуса. Особенно охотно подарок приняли Ойген Фишер и Хео Хью. Они оба были не склонны отказываться ни от какой радости жизни. Мы с Теремом тоже получили по бутылке, поставили их на столик в нашем купе, внимательно рассмотрели и принялись потягивать по глотку, смакуя вкус. Виноград на О был либо завезен с Земли, либо настолько похож на земной, что главный вкус вина был неотличим от земного. Даже на Хайне, где виноград точно был родственен земному, вкус вина был другим. Ну а так называемый «букет», то есть то, чем вина между собой различаются… Я в этом был не специалист и не собирался им становиться. Но кажется, букет этот был вполне приличен.       Я с опаской наблюдал за Теремом. Вино — не яйца и не сыр. На непривычного человека оно может воздействовать весьма сильно. Я предложил ему еды на закуску, но он ответил, что совершенно не хочет есть. И вот я видел перед собой человека, вспотевшего от ужасной жары (был вечер, но еще не похолодало: температура была около +15 градусов по Цельсию! Это же жара!), не совсем молодого и здорового, в первый раз в жизни пьющего виноградное вино, пьющего его без закуски — и это вино ему нравилось. Часа за три, чашка за чашкой, он опустошил почти всю свою бутылку. На всякий случай я запер дверь купе (мельком увидел, что Ойген и Хео тоже запирают дверь, и посмеялся про себя. Я давно подозревал, что скоро мы будем поддразнивать их кеммерингами). Мы с ним выкурили в окно по одной из запасенных сигарет Ойгена.       Эстравен пришел в состояние полного опьянения. Грация, всегда свойственная его движениям, совершенно исчезла: все суставы двигались как деревянные, к тому же без обратной связи. Когда он даже просто хотел взять чашку, чтобы сделать очередной глоток, он промахивался. Когда он говорил, его язык заплетался. Отнимать бутылку было уже поздно, там оставалось совсем немного на донышке, и я долил это ему. Этого и оказалось достаточно.       Он с трудом, чуть не падая на пол, разделся донага и повалился ко мне в постель.       - Сделай это, - простонал он.       Понимал ли он что-нибудь?       - У тебя же нет кеммера, - удивился я. - До него не меньше недели!       В ответ он раздвинул ноги. Его женский половой орган медленно набухал и раскрывался. Что ужасно, его мужской половой орган находился в таком же движении. Видимо, гермафродитам принципиально противопоказано виноградное вино. Ведь, когда оба органа в напряжении, может произойти самооплодотворение. К тому же пары кеммерингов начнут расшатываться. Может быть, поэтому экспериментаторы и поселили их на планете, где настоящий виноградник расти никак не может?       - Сделай это! - повторил он, едва не переходя на крик.       Он, как был, обнаженный, с трудом встал, стащил со своей кровати белье и раскинул его на полу купе, потому что там было больше места. Лег на пол и за ноги стянул меня со стула. И шептал:       - Сделай это. Возьми меня сейчас...       Мне ничего не оставалось делать, кроме того, о чем он меня просил.       Конечно, сначала я хотел обойтись ласками. Но кеммер начался, причем начался без всякого предварения. Странный это был кеммер. Очень подходящий для планеты О. Оба органа были напряжены, хотя, конечно, по-настоящему удовлетворить я мог только один из них; второй — лишь искусственно, что и сделал. И мой кеммеринг, уже давний, отдался мне с такой страстью, что это напомнило мне наш самый первый раз. В Эстре, после больницы, когда я на руках принес его домой. Тогда он сказал, что невозможно сопротивляться рукам. Видимо, теперь роль рук сыграло виноградное вино.       Я сам был прилично пьян, поскольку моя бутылка тоже была пуста. Все прошлые чувства вернулись и нахлынули, как в первый раз. Как и тогда, я овладел возлюбленным и упивался своим совершенным обладанием им. Своей полной победой, его полным поражением. Его безоговорочной сдачей своей крепости. Я был в экстазе, я не хотел, чтобы это кончалось, я держал и держал его.       - Не можешь сопротивляться — отдавайся, - повторял я ему мысленно. - Я, кажется, когда-то давно доказал тебе свою любовь. Теперь ты навсегда мой. Ты и сам знаешь. Ты принадлежишь мне и можешь никуда уйти от меня.       Потом, когда наступало невыносимое желание, я извергался в него и слышал его легкий, будто бы чуть удивленный стон. Я не знаю, сколько раз он был удовлетворен, но точно знаю, что это сделал я.       Он плакал — и внешне, и в мыслях, счастливыми безудержными слезами, вызванными алкоголем.       - Да, ятвой, всецело твой. Я никогда никуда не собирался уходить от тебя, даже в мыслях, - отвечал он. - О, сделай это сильнее. Разорви меня. Я же ничего не почувствую, кроме счастья.       Разорвать я его при желании мог, мы были разных весовых категорий, но такого желания у меня никогда не бывало. Я давно научился делать все, что надо, одновременно сильно и осторожно.       Все это продолжалось — с периодическими истерическими требованиями «делай это сильнее!» полночи. Поезд ехал, останавливался, стоял на полустанках. Кажется, кто-то из наших вышел еще добавить алкоголя, и, в отличие от детей, которые были вынуждены экономить, закупил едва ли не целый ящик из 100 бутылок (конечно, вероятнее всего, это был Ойген). Я содрогнулся.       Наконец-то похолодало. Поезд долго шел по лесу. За раскрытым настежь окном купе кричали ночные птицы и слышалось чье-то протяжное мяуканье.       «Интересно, что делают дети,» - мелькнула у меня мысль. Терем был по крайней мере у меня под надзором. Если с ними вино сотворило то же, что с нами, то не дай Бог зачатия в пьяном виде…       Терем лежал, раскинувшись, на полу купе на простынях. Он не спал. Как ни странно, но снотворного эффекта на гетенца виноградное вино не возымело. Он то раскидывался, то притягивал меня к себе и начинал стонать даже от моих прикосновений. «Как Бог сумел сделать, что мы и люди, и такие чувствительные тела?» - мелькали его мысли.       А мне было страшно заснуть. Казалось, что назавтра наступит такой стыд, что хотелось оттянуть это назавтра. Иногда я впадал в легкую дремоту, иногда выпадал из нее.       Терем с трудом встал, с моей помощью, и пошел в туалет. Я сходил вместе с ним. Когда мы возвращались, он был чуть более трезв, хотя шатался от вина и усталости. Я уложил его на свою кровать — он повиновался мне, как тряпичная кукла — и сел рядом. Зная, что у него обычно низкое давление, я слегка закинул его голову за подушку. Когда я хотел укрыть его простыней, он произнес (с трудом, язык по-прежнему заплетался):       - Не надо. Зачем? - и, насколько позволяла неширокая кровать, раскинул руки и ноги.       - Ты уверен, что не зачал? - обеспокоенно спросил я его.       - Конечно. Это же не настоящий кеммер. Какой-то несогласованный выброс гормонов… Такого со мной никогда не было.       - И не надо, - мысленно сказал я. - Лучше, когда трезв.       - А я… я рад, что испытал такое… Я не был тебе противен?       Я залепил ему нежную пощечину и поцеловал его.       - Нет, - уточнил он. – Не своим возбуждением, а тем, что… это были оба органа…       Я улыбнулся.       - Я видел твой мужской орган в больнице в Эстре, когда ты был в коме. Я его даже протирал дезинфекционной салфеткой.       - Я даже это слегка чувствовал. Но сейчас?       - Терем, ты такой как есть. Я тебя люблю такого.              Мы около часа валялись на кровати под стук колес поезда и его легкое покачивание. Но не заснули. Встали, высунулись голые в окно, выкурили еще по сигаретке. Сели за столик напротив окна. Я боялся, что Терема будет тошнить, но он выпил орша, и тошнота, если и была, то прошла. Мы сидели, смотрели в темноту за окном, усеянную звездами, на туман, стелющийся по земле.       - Нам не будет завтра стыдно? - спросил я.       - Мне нет, - тотчас ответил кархайдский герцог рем ир Эстравен. - Мне было бы стыдно, если бы я принудил тебя к тому, что ты не хочешь. - Он помолчал и добавил с тихим смешком: - Но мне казалось, ты не очень против.       Я тоже усмехнулся.Против я точно не был.       В вагоне были слышны какие-то голоса. Я поделился с Теремом опасениями насчет детей. Если вино такое сотворило с нами, немолодыми людьми, из них я достаточно опытен, то что оно сделает с совсем юными и неопытными? Такой же кеммер? А если зачатие под алкогольным воздействием?       - Пойдем посмотрим, - решил Терем. - Только, если не возражаешь, я буду держаться за твои плечи.       Мы вышли из своего купе и сразу попали в развеселую компанию. Там были наши, в том числе Ойген и Хео, а также еще человек десять самых разных инопланетян. Я смог определить только две близкие к Хайну планеты. Половина веселящихся были полураздеты, двое совсем голые, перед каждым бутылка, и все кричали на самых разных языках, примешивая, для совершенства понимания, туда немного хайнских слов. Но главное понимание, конечно, давал алкоголь. Как мне удалось понять, компания прилетела на О недавно и проводила время в другом городе. Теперь им там тоже надоело и они ехали в столицу. Но главное, что поняла из одного из разговоров Хео и рассказала мне — этот поезд часто используется богатыми людьми для вечеринок на колесах. Ночью открываются все двери, остановки делаются реже, но длиннее, и можно выйти повеселиться в какой-нибудь деревне или городке. По всем станциям и полустанкам знают расписание этого поезда и специально выносят на перроны напитки, еду и массу мелких ненужных вещей, которые так любят покупать пьяные богачи.       Мы пожелали всем удачи и пошли в купе к детям. Оно было не заперто. Юные влюбленные спали, обнявшись, и было ясно видно, что до этого между ними была любовь. Но обе их бутылки стояли на столе едва распакованные. Они отпили из них меньше чем по чашке. Мы успокоились. Закрыли дверь, чтобы голоса инопланетян не будили. Их сон был чист, каким уже никогда не будет наш сон, - ностальгически подумал я.       Но когда вернулись в свое купе, еще посидели перед окном и я лег полежать. И крепко заснул примерно на час. И мой сон был вполне чист. Я не видел ничего, а когда проснулся, то не испытал и стыда, чего так боялся накануне.       Терем, не одетый, сидел на моей кровати и держал мою голову у себя на коленях. Он улыбался. От него пахло спиртным и перегаром, у него конечно же болела голова, наверняка его тошнило. Он же был не Ойген Фишер, который пил, как оперировал, а оперировал, как пил. Ему наверняка было физически плохо от алкогольного удара по непривыкшему организму. Но он улыбался.       - А теперь дай я тоже лягу рядом с тобой, - попросил он.       - Почему же ты до сих пор еще не лег? Ведь скоро уже утро.       - А мне хотелось посмотреть, как ты спишь, - безмятежно улыбнулся он. - Я так всматривался в тебя, спящего, когда-то на Леднике… Вокруг был один Ледник, который никогда не растает. И я был уверен, что никогда не увижу тебя ближе. И вот ты спишь, и мы обнажены после любви, и твоя голова у меня на коленях. И никакого Ледника… И мы вообще близки. Интимная близость… Это ведь так называется по-террански?       По-террански было для этого много слов, в том числе и это. Он спросил точный перевод обоих слов, и я перевел с массой оговорок и объяснений. Смешно, что он выспрашивал меня, но не слушал ответов. Он сидел с таким блаженным видом, что было видно, насколько он погружен в себя.       - Интересно, как это в религии святых, - задумчиво сказал он. - Когда двое любящих умирают, они остаются вместе?       - Ты вспомни, что религию святых начали ты и я, - ответил я. - Ты видел святых Хербора и Аше вместе?       - Да. Совсем рядом. Один держал камень, другой сжигал его.       - То же видел Темдив. То же мне сказал святой Хербор — что они с Аше более не кеммеринги, но по-прежнему возлюбленные.       Терем вздохнул.       - И все же насколько жизнь прекраснее смерти! - воскликнул он.       - Подожди немного. Ты видел только тьму. Мне удалось увидеть и свет. Если мы будем молиться святым, мы попадем не в долину теней.       - А куда?       - Я не знаю. Может быть, мы будем просто видеть свет, а не тьму?       Мы оба вздохнули. Где сейчас те, кто не успел понять, что свет там же, где тьма? Кто ушел навсегда в Долину Теней? Арек? Как нам не хватало сейчас ясновидящего Фейкса!       - Святой Фейкс, помоги нам, - помолились мы. И, обнявшись, заснули — в той же позе, что дети.              Отходили от возлияний мы весь следующий день. С утра Терема все же стало рвать, да и меня тошнило. Но он упрямо не показывал, как ему плохо, и, более того, несколько раз повторил, что рад, что испытал в своей жизни и вот такие переживания.       В принципе, такой подход мне нравился, он был мужественным и мудрым, но мы подъезжали к столице. Чтобы не выдать себя запахом, а то и голосом, и уж точно ослабленными умственными способностями, я не стал никому звонить, связываться по ансиблю и заранее планировать встречи в правительстве и посольствах. Я познакомился с одним из попутчиков-ки'Отов. Он был не из столицы, но гостиницы ее знал, точнее, знал именно поэтому. Порекомендовал нам умеренные по ценам и хорошие, сказал он, по качеству. Я бы, с нашими деньгами, предпочел дорогой вариант, но первая же порекомендованная им гостиница рядом с вокзалом обрадовала нас кондиционерами и душем, и больше мы ничего тогда искать не стали.       «Лучшее — враг хорошего,» - пробормотал Терем, демонстрируя, что не забыл изучить и терранские пословицы.       Мы прибыли вечером, немного отдохнули, связались с Хайном, доложились.       Трудолюбие смотрел на нас так иронично, что я уверился в его точнейшем знании того, каким порокам мы предавались в поезде. Но ничего не сказал. А Размышление, будучи стабилем и, следовательно, дипломатом высокого ранга, своих чувств и подозрений не показывал.       Я спросил его, как нам связаться с правительством. Я уже понял, что никакого кабинета министров, тем более министерства иностранных дел, на планете не было. Может быть, предположил я, через какое-нибудь посольство?       - Хорошая мысль, можно через наше. Посольств-то у них тут полный набор. Может быть, вам легче будет связаться сначала с посольством Земли. Но лично я на вашем месте действовал бы самой простой демократической процедурой. А именно, пришел в правительство, попросил секретаря дать мне журнал для записи, нашел бы подходящее время и записался бы.       - На прием к кому? - не понял я сначала.       - На встречу с правительством. На участие в дебатах. У них, при всей их анархии, есть секретарь, в обязанности которого входит ведение журнала дебатов и выделение времени для речей перед правительством. То есть составления графика этих речей. Роль секретаря они исполняют по очереди. Вы должны оставить свой телефон. Вам перезвонят и скажут, сколько вам выделено на первый раз и когда именно. На первый раз дают обычно полчаса. Если вопрос не решен, то встречаются в следующие дни столько раз, сколько потребуется.       Я не мог не восхититься такой простотой процедуры. Ближе к вечеру, сидя с гетенцами в ресторанчике гостиницы за едой (гетенцы отказывались привыкать к сыру, но охотно ели рыбу, хлебные изделия и множество разнообразнейших овощей), я рассказывал о политическом устройстве планеты О. Кори и Федо, оба социологи, были вне себя от восторга. И предвосхищали мое обращение к правительству.       В ресторанчике, оглядываясь, я заметил еще несколько групп инопланетян, три или четыре. Одних я опознал почти наверняка и не смог не нахмуриться. Это были люди с недалекой от О планеты Шонсайн. Их трудно не узнать: они высокие, худые, стройные, с небольшими кистями рук и, главное, элегантно удлиненным к затылку черепом, горделиво посаженной головой, прекрасной осанкой и смуглыми, очень правильными красивыми лицами. На взгляд чужака, они очень похожи между собой.              Шонсайн имеет в Экумене невеселую славу тем, что множество его государств ведут между собой вечные, традиционные, тысячелетние войны. Шонсайнцы, или, как их обычно называют, шонсайнта, естественно, имеют решительный мужественный характер, оружие там умеют держать в руках даже маленькие девочки. Если у кого-то во вселенной, кроме гетенцев, есть сверхценный шифгретор, то это, безусловно, у них: они горды, заносчивы и высокомерны. Оружием они торгуют секретно, этот товар к официальной торговле в Экумене не принимается. Впрочем, на своей планете они не пользуются запрещенным оружием — ни химическим, ни биобомбами, ни даже ядерным. Основные вооружения у них — обычные зажигательные бомбы с самолетов и обладающие очень высокой поражающей силой небольшие танки. Живет эта планета эксплуатацией недр. Ей достались несправедливо богатейшие недра. Именно с Шонсайна было большинство тех рубинов, что я привез когда-то на Гетен. Понятие «Золотая гора» имеет на Шонсайне самый прямой смысл — золото там не промывают крошечными песчинками в огромных машинах, а копают лопатами, с презрением очищая от серебра. Занимаются этим старухи, старики и инвалиды, которые получили увечья и не могут воевать. Все, кто могут воевать — стреляют, покоряют города, одерживают победы над государствами, возводят оборону, сдаются, выплачивают золотом и всем чем угодно контрибуции, передыхают и снова идут на войну — брать реванш.       Туристов на Шонсайне, естественно, бывало маловато. Точнее, вообще не было. С ними даже не все хотели иметь посольские дела, хотя торговать с Шонсайном, естественно, хотели все. Посольства Шонсайна на О не было. Торговля шла через посредство Экумены, с приличным налогом, и при этом оставалась весьма выгодной.       Зато, естественно, на ближних планетах, особенно мирных, было полно беженцев с Шонсайна. Все-таки не все на всей планете рвались воевать, а альтернативы там не было. Скорее всего, лет через 100 такая же участь ожидала Гетен, эту планету, где войн не было совсем. Шонсайнта славились упорством и готовы были терпеть любой климат и много работать. Обычно они брали себе самые «воинственные» из всех профессий - все-таки почти везде, какой бы мирной ни была планета, существовали полиция, служба охраны, разведка, тюрьмы, ведомства по чрезвычайным ситуациям, везде были нужны спасатели и отряды особых назначений.       Многие беженцы были заняты в межпланетной торговле. На О, видимо, торговцев было много. Скорее всего, шонсайнта привозили сюда золото (руд и металлов было полно на самой О, но золото, конечно, было дорого), и, главное, драгоценные камни, а забирали сельскохозяйственные продукты, для выращивания которых у них не было времени. Лететь в космос за картошкой! Это было бы безумие, не будь у них столько золота, что они могли бы строить из него космические корабли.       Все это и еще многое в том же духе я мысленно рассказал Эстравену, а основное на словах — Кори, который любил такие вещи. Федо тоже любил, но был слишком по-кархайдски чувствителен к такому дикому, нечеловечески жестокому понятию, как «война». Все, кроме Кори, мой краткий рассказ перестали слушать в самом начале, а Ази заплакал, так ужасен ему показался нарисованный мной мир Шонсайна.       - Друзья, я никогда не был на этой планете, - сказал я. - Может быть, я что-то не понимаю в их ментальности, их совести. Может быть, это все тот же шифгретор, в масштабах планеты и нескольких тысячелетий?       - Я бы покончил с собой, если бы из-за моего шифгретора умирали люди, - всхлипывал Ази. Его кеммеринг Федо качал головой:       - А нельзя ли сказать так: достойно было бы прожить жизнь, посвященную воцарению мира на Шонсайне?       Более старший и мудрый Кори усмехался:       - Я уверен, что этим занимается вся Экумена, - сказал он.       И был совершенно прав. Естественно, Шонсайн был болевой точкой. Стабили Экумены заплатили бы пожизненную гору золота тому, кто предложил бы эффективный способ воцарения мира на Шонсайне. Но пока ничего подобного не было. Шонсайнта сами хотели воевать. А когда люди делают, что хотят, Экумене неуместно вмешиваться.              В своем номере мы с Теремом приняли душ, он охладился под кондиционером, и нам стало лучше. Разыскали в компьютере (не такая плохая была гостиница: в каждом номере компьютер, подключенный к общеэкуменской сети) телефонный справочник и, поскольку еще был не совсем поздний вечер, позвонили в посольство Земли. На экране возникло улыбчивое узкоглазое лицо типичного желтокожего землянина.       - Секретарь Бао Линь Юн, - представился он. - Можно просто Юн, можно просто Линь, можно просто Бао.       Я тоже назвал свое имя («можно просто Аи») и сказал:       - Я прибыл на О с планеты Гетен, очень далекой, поэтому был оторван от связей с Землей около ста лет. Со мной еще один представитель планеты Гетен. Оба мы уполномочены установить дипломатические отношения между Гетеном и О. У нас наготове верительные грамоты, за подписью и печатью Глобаля Экумены. По ансиблю можно проверить...       - Планета Гетен! - воскликнул Бао Линь Юн восхищенно и немного мечтательно. Но, имея дипломатический такт, гермафродитов в разговоре упоминать не стал. Однако мы были уверены, что он подумал именно об этом. Эстравен усмехнулся и показался ему из-за моего плеча.       - Лорд с планеты Гетен, Терем Харт рем ир Эстравен, - представил я его. Они с дипломатом поклонились друг другу. Не уверен, что землянин успел с первого раза запомнить его имя, но у него в посольстве, естественно, работали звукозаписывающие устройства. Представил я Терема, кстати, неправильно: в посольстве Гетена он должен будет работать под своим официальным герцогским именем. Представился же мне герцогским именем мой собственный сын!       Осведомившись, как проходил полет, Бао спросил:       - Господа, но чем мы можем вам помочь — мы, посол Земли на О и я, простой секретарь посольства? Какое отношение это имеет к дипломатическим отношениям между Гетеном и О планета Земля?       - Почти никакого, - вздохнул я. - Если не считать того, что я, предполагаемый первый чрезвычайный и полномочный посол Гетена на О — землянин...       Бао вскинул тонкие черные брови.       - Тогда мы поможем вам, чем сможем! - воскликнул он. - Сейчас посла уже нет. Она уехала на важный прием. Давайте встретимся завтра. Вы в Киооте, как я вижу по вашему номеру телефона. Вы сможете подойти к посольству Земли где-то утром, часам к десяти?       - А у вас есть кондиционеры?       - Увы, в посольстве нет. Нам, землянам, в Киооте жарко не бывает.       - Тогда нам будет трудно. Гетенец в силу особенностей его планеты не может....       - Я все понял! - воскликнул Бао. - Дада, я много слышал про климат планеты Зима. Приходите тогда в районе пяти часов по земному счету. Будет уже гораздо прохладнее.       Мы поблагодарили Бао и распрощались.       - Должен был тебе показаться чем-то похожим на гетенцев, - заметил я. - Узкие глаза, тип волос, высокие скулы...       - Я согласен. Ты уже много раз твердишь мне, что у гетенцев монголоидная внешность, - улыбнулся мой друг. - Но, ты знаешь, почему-то я больше смотрел на тебя...       - Господи! Что же во мне было такого?       - Социальная позиция посла, - ответил он. - Я уже видел тебя послом, ты был им на Гетене больше трех лет. Но там было не так. Там была моя родина. Там ты был как бы послом у меня. А тут нет, тут ты... - И он перешел на мысленный язык: - Само дипломатическое величие.       - Наш сын ввел ротацию в своем посольстве — Земли на Гетене, - сказал я. - Давай введем ротацию в посольстве Гетена на О. И через 5 лет послом станешь ты. Или через год. Ротация может происходить с любой частотой.       Мой друг засмеялся.       - А может быть, нам больше захочется улететь через 5 лет еще куда-нибудь? Или начать возвращение на Гетен?       - Я бы вернулся туда хоть сейчас, - признался я.       - Представь, а я бы нет. Я бы уж точно закончил то, что начал: установил эти самые дипломатические отношения.              Мы вернулись к себе в отель (на этот раз он назывался Хан'на'ах, с ки'Отского это переводилось «Чистая вода»). Прежде чем на сон позаниматься языком, который будет нам так нужен во время дебатов, включили ансибль и, против ожидания, тотчас получили неплохую связь с Гетеном. Даже проходили голоса. Вероятно, мощный ансибль дал бы и картинку. У нас с собой мощных не было. Попробовать попросить ки'Отов об этом?       Откликнулся сразу Хербор. Мы узнали его голос, хоть и слышали его в последний раз, когда нашему ребенку еще не было 2 лет.       Мы рассказали ему, где находимся и чем занимаемся. Рассказали об устройстве правительства О. О том, что мы встретили тут шонсайнта. Спросили, какие инопланетяне уже успели появиться на Гетене. Пока никаких. Кроме Хайна и Земли, были только потомки Куурда как раз с О (он женился на гетенце и у них было двое детей). Больше никто пока не прилетел, но в пути находились представители Шелта, Чиффевар, уже на подлете, и Кейремы, Джь, Буллон-1,4 — более далеко, годах в 30-40. Шонсайнта, молитвами святых, пока не просили Гетен о въезде.       - Какова политическая обстановка на Гетене? Кархайд, Оргорейн, Ситх, Архипелаг - все они существуют?       - Все у нас в этом смысле за 50 лет мало что изменилось, папа, - засмеялся Хербор. - Но увы, в целом в Кархайде есть проблемы. Оргорейн набирает силу и идет на конфронтацию. На престоле пока еще находится Аргавен 16, и его психика, по уверениям психиатров, стабильна. Он ведет толковую политику, так что пока все в порядке. Но его сменит Аргавен 17, о котором уже сейчас ясно, что у него не все в порядке с головой. Младший принц, Эмран, вообще больной человек. Мы регулярно причащаем его в храме, но он буквально беснуется.       - Сынок, успокойся! - Засмеялся Терем. - Тысячелетиями Кархайдом правили сумасшедшие короли, но он жил едва ли хуже, чем при нормальных. Он очень хорошо умеет жить, когда его предоставляются самому себе. А здоровые иногда начинают еще и управлять... Впрочем, сейчас поздно. Обсудим это попозже.       - Согласен, - тотчас сказал Хербор. Я еще спросил нашего сына, нет ли технологии секвенирования генов растений так, чтобы геном передать ансиблем на другую планету, а там, на другой планете, можно было бы заново синтезировать его, внедрить его в какое-то семя и вырастить это же растение. Хербор этим не интересовался, обещал спросить университетских биологов. А Ази встрепенулся (он вошел случайно, привел с прогулки Фреда, и Терем попросил его остаться).       - Такая технология есть на Земле! - воскликнул он — То есть она была еще 50 лет назад.       На этом мы с Хербором попрощались, пообещав связаться завтра. Мы попросили, чтобы он испросил для нас время ансибль-аудиенции действующего премьер-министра. Хербор назвал его имя: лорд Рэшет Беррангер рем ир Фрайт. Когда третье имя не кончается на -вен, скорее всего, это означает, что это лорд огромной территории. Это мне не понравилось. Был бы уж тогда герцогом, раздраженно подумал я. Родовое имя Беррангер звучало просторечно, хотя тут, конечно, я не мог положиться на свою интуицию. Только первое имя было нормальное человеческое имя Рэшет. Это было (с многими производными от него: Эшет, Эше, Рэше, Эреше, Эштер, Эрешет и даже Шет и Шетер) одно из самых распространенных имен в северном Кархайде.       Я спросил Эстравена, можно ли что-то сказать об этом человеке по имени. Ведь нам предстояло представлять на О и его, вместе с королем. Терем сказал:       - Я знаю, что ты думал, и согласен. Скорее всего, это исходно бедный простолюдин, ставший фаворитом короля, который сделал его лордом огромных земель. Ты не спросил Хербора, не кеммеринг ли он королю. Допустим, нет. Если король родил прямого наследника от какого-нибудь кеммеринга-герцога, он иногда может опасаться слишком возвышать любимых, чтобы не вызвать придворную напряженность. Он даже не делает их своими кеммерингами, чтобы не навлечь на них гнев остальных...       - Боже! Если это так, то как же тяжело быть королем!       Мы не задумывались, что в нашей комнате сидит Ази, да у нас пока и не было секретов от «детей». Он кормил Фреда и играл с ним. Когда мы кончили говорить, мы наконец обратили на него внимание.       - Где твой Федо? - спросили мы.       Тот тотчас ответил:       - Роется в своем справочнике: ищет все, что может найти, про планету Шонсайн и войны на ней. А я вот что хотел спросить у вас, Лорд Аи: зачем вам технология секвенирования и восстановления растений? Я знаю про нее довольно много. Она изобретена на Земле веков 5 тому назад. Она была дорога и использовалась для восстановления доисторических растений. Потом стала дешевле, но для растений перестала использоваться, и основное ее применение сейчас (кроме судебной экспертизы) — секвенирование геномов давно умерших людей. А зачем вам растения, Лорд Аи?       - Я не захватил с собой хемменов, - ответил я. - А скорее всего я захочу разводить их на О. Трудно это — секвенировать хеммен?       - О, я полагаю, совсем нет.       - Наша гетенская лаборатория могла бы справиться с этим? Ведь они, скажем, секвенировали геном нашего сына.       - Да безусловно могла бы, - ответил Ази. - Я не знаю, тут, на О, могли бы восстановить геном по секвенции или нет. На Хайне — уж конечно наверняка.       Попрощался и ушел. Ему было непонятно, зачем нужны наши бедные хеммены здесь, на О, где и без них столько всего удивительного и разнообразного.       А вот нам с Теремом это было понятно.       - Такой древесины нет нигде в Экумене, - сказал он. - Дарить саженцы, видимо, надо будет на Хайн.       - Или на Хайн. Или на саму Землю, - сказал я.       На Хайне мало кто занимался выращиванием инопланетной флоры. Они сделали бы это нам или за деньги, или ради науки (хеммен — все же интересное дерево для биологов, без хлорофилла, очень стойкое к морозам). Но вряд ли мы увлекли бы этим более пяти человек.       У Терема появилась некоторая перспектива когда-нибудь взять старт в направлении планеты Земля. Вот где биология, в том числе ботаника, развивались вовсю! Ведь могут быть у Гетена дипломатические отношения с Землей? Тем более, что посольство Земли там уже есть. Должно же быть посольство Гетена на Земле? Да это же просто необходимо!              Вечером, когда стало достаточно прохладно, мы с Теремом вышли погулять по столичному городу Киооту. Совершенно не удивительно, что ки'Оты считают, что на их планете нет городов, а есть большие деревни. Почти все дома в том районе, что мы гуляли, были одноэтажные каменные особняки, а ближе к окраинам виднелись и деревянные домики. По улицам свободно бродили небольшие животные, напоминающие собак и одновременно куниц — видимо, результат здешней селекции. Воздух был прохладный и свежий. Видели храм, простой, но элегантный, но он был заперт. Все было в зелени, хотя в смысле сезона на О была осень. Вокруг домов были разбиты красивые цветники. В беседках сидели и болтали молодые люди. Но вообще народа было мало: мы уже поняли, что на этой планете принято рано ложиться. Гулять было так приятно, что мы ходили бы всю ночь, если бы не усталость. Спали мы прекрасно.              Утром позвонил Бао и сказал, что правительство соберется через 10 дней, именно для того, чтобы послушать нас. Познакомил нас с послом Земли на О. Это была крупная белая женщина с длинными золотыми волосами и голубыми глазами — я очень много видел женщин такого типа в Московском университете. Звали ее Юли Волошина. Мы мило поговорили, но ничего нового она нам не сообщила. На Земле дела шли хорошо. Мы рассказали про Гетен, но она знала о нем уже достаточно много через тамошнее посольство Земли (от нашего сына, - синхронно подумали мы с Теремом). Пестри и прочие подарки посоветовала просто поставить около стола для выступающих, комнату же оборудовать заранее и пригласить туда желающих. На данном заседании, сказала она, будет человек 100 — ответственные по округам планеты; они обязаны реагировать, когда кто-то требует созыва правительства. Мы своей записью в журнале, оказывается, его потребуем. Остальные бы тоже отреагировали, но за 10 дней не смогут собраться. Всего же туда съезжается, бывает, и до тысячи человек.       Мы быстро пошли в правительство. Это был домик, конечно, побольше и чуть повыше остальных двухэтажных каменных особняков Киоота, хотя как туда помещались 1000 человек, мы так и не поняли. Сто, однако, должно было поместиться, если один из этажей полностью представлял собой зал. Мы познакомились с секретарем Ундэ, уже ждавшим нас, и сделали запись в заветном журнале:       «Дерре рем ир Терравен и Гермер рем ир Эстравен, граждане планеты Гетен и Экумены, прибывшие с планеты Гетен с верительными грамотами, заверенными Глобалем Экумены, от имени народа планеты Гетен просят обсудить в правительстве планеты О возможность установления дипломатических отношений между двумя нашими планетами». Как и везде на О, главной подписью были отпечатки пальцев, которые мы им и оставили.              Следующие три дня мы, в ожидании ансибль связи с премьер-министром, в основном гуляли, пробовали разные типы сыров и рьяно учили ки'Отский. Язык этот поначалу казался нам ужасающим. В нем были переливы гласных, «кашлевые» (а может даже лучше сказать «икательные») согласные, сложная система времен глагола, пять типов склонений существительных, шесть форм вежливости, а собственные имена там у каждого человека были только по одному и ничего не означали — давались по созвучию, как нравилось родителям. Как такое вообще может нравиться, так и осталось для нас загадкой.       Мы переместились в другую гостиницу, ближе к центру: там были кондиционеры мощнее и кровати шире. Переманили с собой всех гетенцев, а земляне нашли себе еще третью гостиницу — не знаю, чем лучше (подозреваю, что рестораном). Нам с Теремом багаж нанялись везти на чем-то типа грузовых велосипедов трое ки'Отов. Вообще работников было найти легко. Странно, что осенью, во время сбора урожая, некоторые предпочитали подрабатывать случайными заработками в городе, а не вовсю работать по сельскохозяйственным фермам.       - Лично я рыбак, - объяснил мне один ки'От. - Рыбу буду ловить зимой и разбогатею... до следующей весны, - усмехнулся он. - А в городе возможность подработать есть всегда.       Эстравен смотрел на велосипеды широко открытыми глазами. Они ему еще не попадались, ни в жизни, ни — так случилось — даже на картинках. Мы сфотографировали их ансиблем.       - Думаю о Гетене, - признался он.       Я, естественно, думал о нем же. Конечно, там пригодились бы велосипеды, если бы существовали снеговые, но насколько я знал, снеговых велосипедов не бывает. Впрочем, кто знает? В любом случае на Гетене нашли бы возможность поставить их на лыжи или на гусеничный ход. И это было бы быстрее, чем обычный гетенский лыжный вид перемещения. Ну, и бывает же даже и там лето или времена, когда снежный покров неглубок — тогда отлично можно гонять на колесах, хотя бы даже и просто ради удовольствия и спорта.       - Я уже мысленно приладил лыжи, - сказал Терем. - Как у снегоходов. Более того, можно поставить электрический моторчик. Будет не слишком мощная, но очень хорошо проходимая, легкая и быстрая машина. Надо ли будет платить планете О за покупку изобретения? Или можно просто послать фото в королевскую мастерскую? Не будет ли это чем-то типа кражи?       - Терем, велосипеды изобрели на Земле около тысячи лет назад, - ответил я, скрывая улыбку, чтобы не задеть его шифгретор. - Мотоциклы тоже. Сейчас уже за покупку этого изобретения платить никому не надо.       - Я так мало знаю об Экумене! - воскликнул мой друг без тени обиды, даже с восторгом, сколько ему еще предстоит узнать.       - Ты сюда потому и прилетел сейчас.              Премьер-министр Кархайда Рэшет Беррангер рем ир Фрайт оказался спокойным, несколько печальным, еще довольно молодым человеком. Судя по некоторым признакам внешности, он был земляк Эстравена, из Керма. Он был бы худощав, если бы не носил ребенка. Предположение Терема, что это кеммеринг короля, передалось и мне. Однако человек это был для такой высокой должности исключительно скромный и приятный.       - Пожалуйста, расскажите прежде всего, как прошел полет и как вы устроились, лорды-герцоги, - попросил он, и полчаса мы ему рассказывали все, что удалось узнать. Потом спросили, какие у него к нам поручения.       - Установить дипломатические отношения, - улыбнулся тот. - Присмотреть что-нибудь полезное для Гетена и купить это, Экумена обещала пока, до установления курса валют, оплатить все из своих денег. Предпочтение всему, что можно передать по ансиблю — чертежам, текстам — но можно послать и на корабле, Хайн стал налаживать регулярное, раз в два года, транспортное сообщение с Гетеном.       - О! - в один голос воскликнули мы. Нам было реально вернуться на Гетен!       Он продолжал:       - Попробовать договориться о сеансах связи между учеными и деятелями искусства, о взаимном изучении культуры друг друга. Распространить на О «Энциклопедию Гетена». Представить нашу планету в наилучшем свете, - он опять улыбнулся, а потом стал серьезным и тоже рассказал: - На самом деле, у нас все не так хорошо. Очень беспокоят отношения с Оргорейном. За последние 50 лет он окончательно стал милитаризированным тоталитарным государством. У них есть армия, а в Кархайде — никакого подобия. Они часто действуют против Кархайда такими методами, как эмбарго и блокада. Сейчас они проявляют недовольство, что вы представляете на О вместо всего Гетена один только Кархайд, и опять угрожают в этой связи блокадой поставок зерна. Правда, в Кархайде стали сеять новые, выведенные земными биологами, сорта пшеницы, которые дают вдвое больший урожай, но без их зерна все равно королевству приходится туго. Все, что земляне и представители Экумены привозят в Кархайд, они требуют себе бесплатно, и обычно приходится идти им навстречу. Экумена создала по этому поводу координационный совет по взаимодействию с ней всех государств планеты Гетен, но он действует слабо, особенно после того, как комменсалы отказались пустить представителей Экумены для инспекции всех добровольческих ферм Оргорейна, а ферм таких сейчас там в три раза больше, чем 50 лет назад, и, судя по всему, все они типа Пулефена, хотя Оргорейн официально опроверг известный доклад Дженри Аи, то есть вас, герцог Терравен, о вашем пребывании в Пулефене. Они дошли до того, что официально опровергают чистую правду! Кархайд раньше поставлял Орготе определенные типы руды, которые добываются только в горах северного Кархайда, недалеко от знакомого всей Экумене — по вашему, лорды-герцоги, рассказу — ледника Гобрин. Это недалеко от границы с Оргорейном, и уже из уст некоторых орготских политических деятелей слышались угрозы о военном захвате данной территории. Если они пойдут на это, Кархайду может прийти конец. Руда на Гетене безумно дорога и добывается всего лишь в нескольких горных районах. Тот, о котором речь, в Кархайде самый большой и обеспечивает, кроме экспорта, еще и нужды всей страны. А будущий король... - грустно закончил Фрайт и вздохнул.       - Аргавен 17?       - Скорее всего, еще хуже. Младший. Эмран. Он болен.       - Старшему помешают взойти на престол? - спросил Эстравен.       - Да. Он немного странный, но отец нанимал ему лучших учителей и воспитателей, и в общем-то он довольно безопасен. Но, увы, чем больше давит Оргорейн, тем больше ссорятся между собой наши люди. У нас уже появились фракции, партии... Но, лорды-герцоги, я не хотел бы продолжать здесь и сейчас эту тему.       Еще бы! Наверняка он был не из тех, кто поддерживал престолонаследие Эмрана, и, следовательно, были те, кто за ним следили и хотели убрать. А он, это было видно, был не из жестоких и хитрых людей, и, скорее всего, подвергался постоянной опасности. Жаль, что мы не могли с ним встретиться не «здесь и сейчас». И ничем не могли помочь ему.       - Я — фаворит правящего короля, его кеммеринг, - спокойно произнес он. - Второй, не по клятве. Но все же это в значительной мере выводит меня из-под опасности. А если с королем что-то случится, то мне будет не страшно умереть. К счастью, добровольческих ферм у нас пока еще нет. У нас не ссылают. У нас по-прежнему в основном убивают, в крайнем случае уродуют. Но это — нусутх... Лишь бы король правил как можно дольше!       - Спасибо, - поблагодарили мы. Фрайт дал нам свой домашний телефон, но с таким видом, что было ясно, что он прослушивается.       Что ж, проблема Оргорейна — это, так сказать, крест Кархайда или теперь, похоже, уже всей планеты Гетен. Тем меньше будет беженцев с Шонсайна. В серьезную войну — при членстве Гетена в Экумене! - мы не могли поверить.        Дипломатические отношения       Правительство оказалось, вопреки сложившимся у нас ожиданиям, собранием спокойных, чинных, дисциплинированных людей — типичные доброжелательные ки'Оты. Секретарь Ундэ предоставил мне слово, и я произнес краткую речь, которая сводилась к тому, что я прошу прощения за недостаточное знание ки'Отского, который обязуюсь изучить в самое ближайшее время; что планета Гетен заинтересована в культурных, научных и торговых связях со всеми планетами Экумены, и прежде всего с теми, чья культура представляется достаточно близкой, то есть с О; что ходатайство об установлении дипломатических отношений поддержано Экуменой и засвидетельствовано печатью Глобаля; что мы рады обсудить, что мы могли бы предложить со своей стороны жителям данной прекрасной планеты; что мы привезли в подарок то-то и то-то (мы с Эстравеном продемонстрировали пестри и энциклопедию, показали на остальные, мелкие подарки, лежащие на столе на сцене, и пригласили всех в «комнату»); что мы заинтересованы в покупке полезных на Гетене животных, таких как льямы, и, возможно, некоторых растений; что основное сотрудничество, как мы ожидаем, будет развиваться в области общения ученых, деятелей искусства, философии, религии и общественных деятелей, о больших достижениях которых знают на Гетене; что Гетен — миролюбивая планета, не знающая войн — и еще несколько слов в таком же дипломатически-оптимистическом тоне. Что касается «комнаты» из мебели дерева хеммен, то она будет служить чем-то вроде музея, и мы приглашаем всех в зал на первом этаже, где мы ее разместили вместе с картинами, изображающими планету Гетен.       Я закончил и поклонился. Мне похлопали. Наступило молчание.       Потом руку поднял единственный человек — пожилой седой мудрец, сидевший в одном из первых рядов.       - О планете Гетен, или, как еще ее называют, Зима, я полагаю, все ки'Оты наслышаны из радиопередач, - медленно и очень спокойно заговорил он. - Мы рады видеть здесь ее жителей, преодолевших такой долгий путь ради отношений наших планет. Думается, что одно это должно радовать всех нас. Ссылки на печати советов Экумены и самого Глобаля в данном случае ничего не должны значить. На самом деле, торговать нам нечем: О — бедная планета, и Гетен, не скрывайте этого, тоже, если уж даже наши льямы представляют для вас какую-то ценность. Мы не обогатим друг друга на таком расстоянии. И не думаю, что нам это надо. Главное, что я услышал в вашей речи, господин посол — это предложение поговорить, пообщаться. Дело в том, что ки'Оты — крайне традиционный народ, мирный, высокодуховный и самодостаточный. Из того, что мы знаем о Гетене — а мы вашу энциклопедию уже читали по ансибль-связи — гетенцы в этом плане очень похожи на нас. Вы традиционны, мирны, высокодуховны и самодостаточны. И я хочу закончить весьма важной, как мне представляется, мыслью: именно самодостаточным народам и людям сильно не хватает общения друг с другом. Мы разные, я не буду называть наше главное различие, потому что любая разница преодолима при желании понять. Мы с вами поймем друг друга, я уверен. Поэтому я голосую «за».       Все захлопали. Ундэ спрашивал, но больше желающих говорить не нашлось. Решили переходить к голосованию, Ундэ раздал бюллетени, и пока политики планеты О их заполняли, один молодой паренек громко крикнул:       - А мне понравились эти их пестри! Такого мощного меха, пожалуй, со льям не соберешь! Жаль, маленькие!       Многие засмеялись.       - Зато разводить легко, - откликнулся еще кто-то.       Ундэ наконец собрал все бюллетени в урну, пригласил всех вокруг стола — сто не поместились, но человек 20 стояли, внимательно наблюдая за процессом подсчета — и принялся подсчитывать голоса. В конце подсчета на столе лежали две кучки. В кучке «против» было все три бюллетеня, из них два просто испорчены. Другими словами, реально против был кто-то один. Для порядка аккуратно пересчитали и вторую кучку, получили искомое 97 и еще раз все захлопали.       Мы с Теремом переглянулись. Результат был такой благоприятный, что нас уже стало интересовать, кто же этот единственный противник и почему. Но раз не хочет говорить, пусть держит свои мысли при себе.       Ундэ еще раз попросил всех сесть, все тут же дисциплинированно расселись.       - У господина Эохиоха вопрос, - пояснил он.       - Я очень рад результату голосования, - заявил политик из середины зала, высокий и черноволосый, очень смуглый — шонсайнта, или, возможно, потомок браков с ними. - А, так сказать, взаимность будет? Мы будем туда посылать наше посольство?       Ки'Оты задумались.       - Ну, прежде всего давайте спросим посла: а нас приглашают? - предложил кто-то (излишне говорить, что все для выступления поднимали руку).       - На Гетене уже есть посольства других планет, и мы с радостью принимаем послов и любых гостей, - ответил я. - Беда лишь в том, что мы находимся в 50 световых годах от вас. Так что тот, кто пожелает стать послом планеты О на Гетене, должен быть очень терпеливым человеком.       Многие усмехнулись. Судя по всему, терпения им хватало.       - Тогда подумаем и решим со временем, - предложил первый мудрец. - Пока же будем общаться по ансибль-связи.        Все захлопали в знак согласия.              Мы ожидали, что все тут же разойдутся, сочтя долг выполненным, хотя мы и объявили о приеме в честь такого события и еще вчера закупили на 100 человек продуктов — как еще устанавливать дипломатические отношения? Это дело требует жертв, в том числе продуктовых. Но никто никуда не разошелся. Напротив, на первом этаже выстроилась очередь смотреть комнату. В ней был и наскоро устроенный нами «музей Гетена» - карта Гетена, космическая карта пути до него, полсотни картин с пейзажами и видами городов и очагов, фотографии, рисунки Эстравена. На одной фотографии был изображен памятник нам с Эстравеном (включенной комиссией Экумены уже во все сборники «жемчужин творчества разных планет»), на котором мы были изображены на леднике с санями. Мы ожидали интереса к картинам с гетенскими реалиями, но нет, его было мало. Видимо, что-то уже показывали по местному головидению. Памятник, например, был действительно хорош, что и говорить, но его узнавали, кивали головой и шли дальше — явно уже где-то видели его. Интерес вызвали только рисунки (Эстравен очень хорошо изображал выражения лиц, и интерес к его творчеству был именно художественный) и, как ни странно, мебель, на что мы почти не рассчитывали. Не стесняясь, даже пожилые люди наклонялись рассматривать инкрустации, переливы золотого сияния древесины хемменов, пошатывали стулья руками и довольно восклицали от их крепости, а некоторые даже валялись на диване и, вставая, говорили: удобно-то как!       Приветливо улыбаясь, к нам подошел седой мудрец и вежливо поклонился. Я еще вежливее, как младший, поклонился в ответ. - Меня зовут Обнайн, - представился он. И сказал: - Господин посол, кажется, я ошибся насчет того, что нам совсем нечем торговать, -.Он, в свою очередь, не постеснялся полежать на диване и поглядеть на нижнюю отделку столов и стульев. - Чертежи такой мебели и технологию ее изготовления мы, пожалуй, купим. К сожалению, нашим деревьям далеко до ваших. Ваша древесина какая-то волшебная.       Я вкратце — мне не хватало ки'Отского — рассказал, что задумал вывести с Гетена не сами хеммены, а их геном, чтобы восстановить их здесь. Мудрец посмотрел на меня задумчиво.       - Я знаю, кто голосовал против, - неожиданно сказал он. - Конечно, не буду называть имени, но не хочу, чтобы вы думали, что это кто-то из местного цеха плотников. Наши люди не завистливы. Они с радостью будут учиться делать мебель по вашим чертежам. Нет. Это один человек.... словом, ему кажется подозрительным, что послом планеты Гетен на планете О является уроженец планеты Земля.       - У меня есть гражданство Гетена, - заметил я. - А мой коллега — уроженец Гетена. Мы оба даже имеем там титулы герцогов.       - Мы это знаем. Но ему это кажется... несколько подозрительно.       - Просто гетенцы пока не политики. Сто тысяч лет они жили, оторванные от мира. Я налажу здесь дела и передам должность посла любому из гетенцев, которого одобрит Экумена. И, - признался я мудрецу, понизив голос, - сделаю это с радостью.       Тот одобрительно улыбнулся и покивал головой.       Подошел еще один человек — бородатый, черноволосый, высокий и тощий; может быть, и ки'От, но явно не без примеси Шелта, Антарреса или даже моей родной планеты. Ки’Оты светлые, безбородые и не такие высокие. Впрочем, на планете О кого только не бывало.       - Меня зовут Хотрик, - представился он. - Я художник. Я бы хотел, чтобы вы передали слова моего восхищения тому художнику, который рисовал эти портреты. Гетенцы и земляне изображены на них, как живые. Господин посол тогда был на четыре-пять лет моложе, даже такие мелочи легко сказать по этим замечательным портретам. И в то же время это не фото — нет, это настоящие изображения настроений и чувств! Как плачет без слез этот больной ребенок на третьем портрете, вот том! (Портрет, на который он показал, был портретом Солеке). Какая сложная, черная, тяжелая борьба идет в душе вот того вызывающего красавца! (Гаум). И еще хотел сказать, что заметно также, что на Гетене две несколько разные антропологические расы. Это ваши знаменитые Кархайд и Оргорейн? Мы читали про них в вашей энциклопедии.       Я уже давно вытолкнул вперед Эстравена. Тот напряженно вслушивался, пытаясь понять быстрый ки'Отский, на котором говорил художник.       - Так это вы автор? - наконец воскликнул тот.       Эстравен только и ответил:       - Да.       Художник с чувством взял его руку в обе свои, наклонил голову и прижал лоб к рукам. Это была весьма высокая ки'Отская форма уважения (так называемая шестая).       Проходящий мимо Ундэ уже зазывал всех сесть за стол и приступить к еде. Все так и сделали. Клеток с пестри на сцене зала уже не было. Кто-то быстро унес их, и мы были рады, что не придется гадать, кому бы их всучить. Хотя не были уверены, что этот человек знает, как их кормить. Впрочем, тут, кажется, все читали энциклопедию Гетена, а там был раздел про пестри. Мы сели за столы, сдвинутые в один большой круглый стол.       Прием прошел, как любые приемы. Роль председательствующего по очереди брали на себя Ундэ и мудрец, тостов было много, несколько человек сказали также и речи, ну и конечно все ели и пили. Разумеется, ки'Оты не страдают от своего виноградного вина. А мы отодвинули его от себя как можно дальше. Слава Богу, на планете О напитков достаточно. Мы перепробовали пять видов замечательных соков и еще поели три вида сыра, который до сих пор не покупали из-за дороговизны. Пестри за такой сыр наверняка отдали бы свою жизнь. На мой вкус, он был просто замечательный. И лишь мой возлюбленный вздыхал и отламывал маленькие кусочки. Чем меньше сыр напоминал вкусом сыр и чем больше он напоминал вкусом хлебные яблоки, тем больше он ему нравился.              Когда мы вернулись, нас ожидали с нетерпением все наши друзья.       - Ну как? Ну что? - наперебой спрашивали они. У меня уже слегка кружилась голова от усталости и перенесенного напряжения. Поэтому рассказывал Терем. Кажется, он наслаждался самой возможностью говорить не по-ки'Отски. Рассказывал он на кархайдском с большим чувством юмора в стиле саги о подвигах — как мы якобы боролись с помощью друзей-терранцев о самой возможности собрать правительство; как мы на заседании воспевали Гетен и конечно же возвеличивали планету наших хозяев; как якобы нас слушали в гробовой тишине и все взгляды были обращены на одного лишь, но главного мудреца; как сурово он дал нам отповедь на предложение о торговле; какое тяжкое подозрение пало на меня из-за того, что я землянин; как впечатлили их крошечные, с их точки зрения, пестри; как мы, молитвами и помощью святых все-таки добились своего — словом, дал волю своей речи, что он делал весьма редко. И, конечно, ни словом не обмолвился ни о комнате, ни о рисунках.       - Пойдем спать, - перебил я его наконец. - Иначе тебе тут кто-нибудь поверит.       Все засмеялись и попросили меня все же изложить то же в своих словах.       - Мы записались на прием в правительство, нам назначили через 10 дней, собралось 100 человек, я предложил установить отношения, единственный выступавший сказал, что это будет культурный обмен, результат голосования — 97:3, потом ели и пили, очень хвалили комнату и рисунки Терема, а потом мы ушли, - рассказал я. И добавил: - Я бы сейчас еще и дальше пошел, а именно выпил бы пива и его бы напоил, а потом лег отдохнуть.       Кори за полминуты сбегал к себе в номер и принес нам с Теремом по большой вазе пива (на О вазы — распространенный вид посуды). Ки'Отское пиво — это не прекрасное горячее кислое пиво планеты Гетен, это скорее тот же жидкий хлеб, что на планете Земля, но, по крайней мере, его можно пить, не опасаясь последствий виноградного вина.       - Кори, - неожиданно даже для себя предложил я молодому человеку. - А не хочешь поработать в посольстве со мной?       Тот онемел от неожиданности. Потом широко раскрыл глаза и прошептал:       - Лорд Аи... То есть лорд-герцог Терравен.... Ну конечно хочу.... Но чем я могу там....       - Об этом не волнуйся, - заверил я, оглянулся и поискал глазами Федо.       - И мне можно? - догадался тот.       - Угу, - сказал я. - Я бы с радостью предложил это еще одному математику, одному медику и одному натурфилософу. Но вот здесь у меня нет уверенности, что им это будет очень уж интересно.       - Ну впрямь не интересно, - пробормотал Шорст. - Только я, во-первых, на полставки, во-вторых, буду иногда сам себе ставить задачи. Но, разумеется, под вашим начальством.       - Да вы вообще будете ничем не ограничены! - воскликнул я, очень довольный. - Кори с Федо я загружу. Торама и Ази — загружу поменьше. А остальные, кто пожелает, будут делать что хотят.       Но из землян захотел лишь один — Яша Берг. Остальных больше манил Хайн.       - Вот это стажировка! Сразу на работу в настоящее посольство! - услышал я, уходя, восторженные голоса Кори и Федо — моих новых сотрудников.       (А то гетенцев им там, видите ли, мало.)       Уже валяясь на кровати, но еще не в обнимку, мы с Теремом вызвали на связь Размышление. Я уже ничего не мог говорить. На этот раз Эстравен повторил мой краткий отчет и добавил от себя немного того, что говорили в правительстве.       Размышление воскликнул:       - Ну и ну! Вот ведь Аи, да?! Вот уж успех так успех! Но, лорд Эстравен, согласитесь — в посольстве действительно должны быть и гетенцы. Иначе это и впрямь неестественно. Один вы? Да и вы — не забывайте, вы в отпуске на отдыхе, а не на работе дипломата. Как посла, скажем, Глобаль вас категорически сейчас не утвердит. Вам нужен длительный отдых без всяких напряжений. Честно говоря, Аи он тоже нужен...       Мы оба пришли в себя.       - Господин Размышление! - воскликнули мы. - Экумена не будет против, если мы укомплектуем посольство гетенцами? Ведь с нами их пять человек! И все они уже дали согласие!       - Ого-го, - только и произнес Размышление.       На экране появился Трудолюбие и тоже поздравил нас.       - Студенты-стажеры? - предположил он.       - Да. Но вдумчивые, как взрослые.       - Конечно, вы же посол, Аи, - сказал стабиль. - Вы набираете вашу команду, как считаете нужным. Мне кажется, это даже не стоит утверждать у Глобаля.... хотя первое посольство одной планеты на другой.... нет, наверное, стоит. Но в любом случае, раз это ваша команда, то и инициатива — ваша. Просто когда отдохнете, распишите их имена и обязанности на первое время. Я утвержу, и пусть стажируются. А потом назначьте кого-нибудь вместо себя и съездите в отпуск.       - Яша Берг согласен, - сказал я.       - Ну, он мобиль... Мы ждали его на Хайне на всякий случай. Но послом он, конечно, также может заменить вас. - Стабиль подумал. - Я поговорю с Глобалем на счет Берга, - пообещал он.              Зиму мы провели, организовывая посольство. Зима была для наших гетенцев вполне приятным сезоном на О — температура в Киооте была около -10 по Цельсию. Под посольство нам продали (заплатила Экумена) прекрасный двухэтажный особняк совсем недалеко от дома правительства. Я исполнил свою мечту: на Гетене секвенировали геном хемменов, а на Хайне — уже за мои деньги — восстановили по схеме генома эти деревья. Очередной рейсовый корабль с Хайна стартовал в направлении О с десятью саженцами хемменов на борту. Хайн тоже сделал себе несколько саженцев, но энтузиазма, как я и предсказывал, там не было. А вот на О со временем можно было начинать торговлю. И Гетен уже мог чувствовать себя полноправным членом экуменического сообщества, поставщиком по крайней мере одного ценного товара. Лес вообще ценится в Экумене, это продукт натуральный, а уж такой лес, как деревья Гетена — особо. Гетенцы, естественно, вслух ничего не говорили, но я-то знал, что шифгретор у них немного поднялся.       Что делать с льямами, мы пока не решили. Надо было выяснить, во-первых, перенесут ли они стазис. Во-вторых, выживут ли на Гетене. Одно дело крошеная кочующая лисичка пестри, другое дело животное, размером с небольшого верблюда, почти никогда не покидающее одно и то же место. Держать их по домам и заготавливать для них сено на зиму, как это делают на земле с коровами? Будет ли это экономически рентабельно? Не так-то уж и много шерсти выходило с одной льямы. Здесь они были рентабельны, потому что паслись огромными стадами. Но на Гетене не было условий их так пасти.       Кори был настолько умным и способным человеком, что мы практически втроем с Теремом и с ним переделали массу дел. Конечно же, помогал нам и Яша, и остальные. Мы наладили цикл совместных передач для обеих планет по ансибль-связи. Организовали ансибль-дискуссии между Высшей школой религии О и социальным факультетом нашего кархайдского королевского университета. Мы переправили на Гетен чертежи велосипедов, а оттуда на О — чертежи мебели, и организовали постоянную комиссию под руководством Ази по обмену такими вещами в дальнейшем. Вместе с Ази этой комиссией руководил ки'От Коу'орд, хороший, деловой и толерантный человек. Его качества очень пригодились нам, потому что уже в начале зимы Ази носил ребенка. Коу'орд, естественно, вначале воспринимал своего коллегу как молодого мужчину. Беременность Ази могла бы его шокировать, но, сколько мы ни подозревали этого, мы ничего такого не заметили. Большинство ки'Отов воспринимали гермафродитов совершенно спокойно. Ази своей беременности даже сначала стеснялся, но тот же Коу'орд его прекрасно успокоил, заодно поговорив и с Федо — насколько единственное его желание — это пожелания им обоим счастья. Биологически исследовать гермафродитов среди ки'Отов, в отличие от землян, никто не хотел. Они просто принимали их, как есть. После Ази собирался забеременеть от него его кеммеринг Федо. Кори тоже планировал второго ребенка, но из-за детей готов был это откладывать. Я хорошо запомнил, как он сказал мне как-то раз: «Если у двух кеммерингов по клятве с самого начала не родится хотя бы один ребенок, они потом будут несчастны всю жизнь. А со вторым можно подождать». И я ему поверил. Наш сын Хербор родился быстро. И я знал, как сильно он укрепил тогда наш союз.       Второй наш ребенок не являлся нам дольше. Мы ждали его, собственно, этой самой зимой. Кеммеры у Терема наступали регулярно, матка раскрывалась, яйцеклетка была на месте, у меня семени достаточно — а зачатия не происходило. Все-таки у нас были достаточно разные гены. Но мы были готовы ждать. Только с завистью посматривали на растущий живот Ази, на его счастливое лицо и заботу о нем его возлюбленного Федо. Терем много времени проводил с Ази, подготавливая его к тому, как будет протекать беременность. Пятый месяц, уже весной, наследник Ази провел в окружении едва ли не всех сотрудников посольства Гетена на О. Было совершенно ясно по его ловким и стремительным движениям, что он испытывает от этого удовольствие. Когда никого не было, он недовольно постукивал родителю в живот. Понятно, что это удивляло ки'Отов, но они только улыбались. У самих них, то есть у их женщин, беременность длилась чуть ли не 10 месяцев и протекала совершенно спокойно. Так же спокойно они к ней и относились. Но обожание гетенцами своих еще не родившихся детей передавалось всем. Так что гетенские дети рождались на О посреди, можно сказать, всеобщего обожания. Не удивительно, что ребенок Ази, а потом Федо и Кори, родившись, росли здоровыми, без всяких прививок, активными и умными. Кори упорствовал до конца назвать второго ребенка в честь Эстравена, поэтому со временем в посольстве образовались два Терема, как, впрочем, и два Дженри. Федо, много изучавший нашу историю, решил назвать своего Фейксом. Мы часто рассказывали друзьям о «религии святых» и сейчас решили, что, судя по именам детей, мы все в нее уже вступили. Хотя мы с Теремом на самом деле в душе считали себя христианами. В этих религиях определенно было что-то общее.       Наступила весна. У премьер-министра Фрайта далеко на Гетене тоже родился ребенок от короля Аргавена 16, по этому случаю там король закатил праздник, а мы в нашем посольстве устроили прием: бесплатное угощение для всех желающих и лекция по истории и современности планеты Гетен. Пришло удивительно много народа. Киоот вроде бы и небольшой город. Нам показалось, что в саду посольства, где были накрыты столы, собрался он весь. Мы показывали голографические картинки, рассказывали истории из жизни Кархайда и Оргорейна, отпечатали книгу со старинными гетенскими легендами, которые я собирал все время, пока там жил, а Терем еще несколько десятков знал наизусть. Играли на кархайдских инструментах — электрофлейтах и деревянных рожках — в основном спокойную музыку, но были и танцы. Вся наша молодежь играть умела отлично, особенно Торам с Кори дуэтом и Ази — соло. Играть умел даже Шорст и сам смастерил себе удивительный инструмент: похожий на земное пианино, но маленькое и играть на нем надо было молоточками. Он пел по-кархайдски какие-то мелодичные песни и аккомпанировал сам себе.       По ансиблю нам прислали картины гетенских художников, в основном — придворных портретистов короля (эти рисовали куда хуже Эстравена), но и некоторых талантливых самоучек, у которых было, на что посмотреть. Оказывается, много таких рисунков хранилось в Цитаделях — не знаю, кто их там рисовал. Судя по абстрактным сюжетам многих из них, это были Блаженные. Картины эти были моментально раскуплены ки'Отскими любителями изящных искусств. Вся мебель, все стулья у нас в посольстве были сделаны по чертежам Скири и его мастерской в Эстре-Стоке, хотя (пока?) не из дерева хеммен. Мы раздали эти чертежи местным плотникам, но, несмотря на это, нас постоянно спрашивали, когда же мы откроем свой собственный магазин. Комната же с мебелью Скири, которая так понравилась в правительстве, там и осталась, и мы не знали, кто и как ей пользовался. Мы бы на их месте преподнесли ее какому-нибудь местному храму. Но в храмах религии планеты О мебели не было. Там стояли или сидели на полу. Единственный обряд был — причащение чистой водой, а вазы ки'Оты делали лучше нас. Так мы ничего их храмам и не подарили.       После этого, отлично прошедшего, приема, я объявил в посольстве ротацию, назначил вместо себя Берга, а вместо Эстравена — Кори Вурд рем ир Хардавена. И мы с моим другом взяли отпуск и двинулись в путь на север.        Разная любовь       Мы присмотрели себе очень милое селение на самом берегу Северного океана, в крайней северной точке материка Окет. Там было и земледелие, и льямы, и рыболовство, и ремесла. Там была настоящая деревенская жизнь планеты О. В полусотне километров от селения раскинулся огромный лес типа нашей земной тайги. Я подумывал, что там, наверное, полно таинственных волков и чонки. Мы постоянно предупреждали грозными и тревожно-зловещими словами об этом Фреда. Но он в ответ только ставил уши торчком и наклонял голову. На морде читалось: «Я перенес с вами столько, что буду с вами до конца». Пестри, кстати, великолепно прижились на О. Их сразу увезли в северные районы, хотя и не туда, куда ехали мы, но где им было привычно и не слишком жарко. Там было вполне достаточно травы для них, а по вечерам они уже десятками толпились вокруг домов людей и жаждали подачек в виде сыра, творога и рыбы. Но это были домики работников одной сельскохозяйственной фермы, которая была обнесена крепкой сеткой. На свободу их пока не выпускали.       Мы тоже решили обойтись без пестри. Меховые одеяла у нас были, у меня была и меховая одежда, мяса мы много не ели, а Фреда мы бы уж как-нибудь прокормили бы.       Короче говоря, мы ехали в глухой инопланетный рай. Летняя температура там не превышала 15 градусов, а ночью опускалась до нуля! Это даже Терем вполне мог перенести без скафандра (кондиционер у нас с собой, конечно, был. Слабенький, от солнечных батарей. Но вроде бы мощный при такой температуре был не нужен). Как они в таком климате практиковали земледелие? Да еще, посмотрели мы по карте, три типа земледелия: на обычной почве, на заболоченной и на солончаках. На болотах у них росли, как и на Земле, ягоды и грибы (они их сажали), на солончаках — некоторые устойчивые к соли овощи и плодовые деревья, на остальной — все остальное. Были у них и морепродукты. Молоко на О давали те же льямы, только другой породы. Мясо, разумеется, давали почти тоже они же. Фактически, это были такие овцы планеты О, только очень большие.       Захватили ансибль, сели в поезд и поехали. Ехать предстояло три тысячи километров, поезд был не скоростной, так что пришлось запастись изрядным количеством еды. Но мы были преисполнены желания наконец-то как следует отдохнуть. А именно — поработать исследователями. Не мобилями, послами и герцогами, а обычными, нормальными исследователями-инопланетянами. Своими отчетами мы надеялись поразвлечь короля, министра, жителей Эстре-Стока и всех дорогих друзей с планеты Гетен.       Когда мы ехали второй день и только что вернулись с прогулки по очередному полустанку, вдруг ожил наш ансибль. Мы ничего не ждали: с О нам позвонили бы по телефону, а в Эренранге была глубокая ночь. Сначала на экране показались только слова:       - Дорогие родители! Вы слышите? Это Сорве и Скири.       У нас ухнули сердца. Они же должны были еще быть в полете!       Потом прорвались голоса, а потом установилось и неплохое изображение: наши Сорве и Скири, ничуть не изменившиеся, только выглядевшие утомленными и похудевшими, смотрели на нас и смеялись. Они видели нас. Сорве молча улыбался и едва не плакал от счастья. Ребенку Эстравена, проведшему, как и он, 50 лет в стазисе, было 23 года! Скири вскричал:       - Лорд Харт! Лорд Аи! Мы вас видим!       Покричав друг другу, как мы друг друга видим и узнаем, и как мы все совсем не изменились, мы, наконец, успокоились.       - Где вы? - спросил Терем.       - На корабле, - ответил Сорве. - Сейчас он тормозит. Тут страшные перегрузки, во время которых мы лежим в особых ваннах с искусственной антигравитацией. Но когда ненадолго торможение кончается, мы можем выходить на связь. Мы летели 50 лет!       - Столько же летели и мы, - ответил Терем.       - Через полгода мы будем на Хайне. Через 4 года — прилетим к вам на О, если позовете в гости. Но лучше прилетайте вы к нам. Мы хотим тут жить и учиться в университете. Я на историческом факультете. Скири – на художественном. Нам дали стипендию. Ну и Скири, конечно, не оторвешь от его стульев, так что он собирается зарабатывать. Представьте, он даже захватил с собой саженцы трех видов хемменов и одного вида тора!       В этом месте мы чуть не упали от смеха и рассказали, как мы секвенировали геном хеммена и что саженцы на Хайне уже есть. Скири посмеялся, а потом стал подробно выяснять, что за дерево взяли для секвенирования. Оказалось, это был еще четвертый вид хеммена. Причем, хоть и лучший, но со своими недостатками. Те, что привез Скири, все были разные. Наш был ало-золотой. У Скири были кирпично-охристо-золотые, жемчужные и матово-золотистые. Я и не знал, что на Гетене столько видов хемменов. Тор — тоже отличное дерево, у него удивительная зеленоватая древесина с яркими сине-зелеными прожилками, но он очень медленно растет. Так вот Скири пошел на хитрость и не стал вводить дерево тора в стазис (для растений существует свой особый режим заморозки). Он за огромные деньги заказал шкаф-машину с освещением, поливом и сменой температур. Зато теперь они везли два дерева, которым было по 50 лет! Они уже заполнили собой объем шкафа, на них были круглые синеватые шишечки, они отлично себя чувствовали и были готовы плодиться. Скири собирался уже сейчас использовать эти синие шишечки для украшения наиболее дорогих изделий.       Мы рассказали Скири, какой успех имела его комната и как все восторгаются чертежами и технологией его мебели. Он остался таким же скромным и негордым, как был всегда. Он только сказал:       - Отлично, что они уважают наш вкус. И что наши вкусы совпали. На таком расстоянии это кажется даже немного удивительным!       Связь прервалась: на их корабле объявили начало очередного торможения, и они пошли в свои ванны. Мы же долго, то улыбаясь, то задумываясь, смотрели друг на друга.       - Моему старшему сыну 23 года, - говорил мне Терем мысленно. - Моему младшему более 50. Внукам от того сына, которому 23, уже тоже под 50. Самому мне 39. Я запутался, Дженли. Это какое-то колдовство! В этом есть что-то не то.       И в глубине души я был с ним согласен.       - Наверное, не надо больше никуда лететь, - предположил я. - Может, нам с тобой лучше всего остаться на О или в крайнем случае на Хайне?       - Нет, я хочу вернуться на Гетен и умереть на родине. Или я бы полетел на Землю — там я тоже согласен умереть. Но почему-то мне не хочется покидать этот мир, находясь на О.       И с этим я тоже был согласен, если не считать того, что мне не хотелось и на Землю. И если не считать того, что все равно, где умирать. Мне просто хотелось остаток своих дней закончить на Гетене, а не на чужой мне планете. Только Гетен был мне родным. И еще: среди гетенцев, а не среди мужчин и женщин Экумены. Впервые я даже сказал сам себе: «Между прочим, Дженли Аи, ты гражданин планеты Гетен и государства Кархайд и имеешь там титул герцога». И посмеялся сам над собой, как нелепо это прозвучало.       Эстре. Его очаги, его холода, тепло человеческих сердец. Эренранг. Его полная напряжения жизнь и его теперешний народный герой — пятидесятилетний основатель новой религии, маленький больной мальчик Солеке. Цитадель, Фейкс, навсегда ставший моим другом и сейчас ждущий меня за порогом этой жизни, предсказания, ханддара... Оргорейн, черт бы его побрал! Огромный Мишнори, комменсалы, Гаум с его сложной судьбой. Жуткий грузовик и безнадежный Пулефен, и Эстравен, спасший меня оттуда, вынесший меня в бессознательном состоянии. Ледник. Это долгая жизнь, как бы отгороженная от всех остальных. Терем, ставший вором ради меня. Голод и пурга, палатка на двоих с печкой, в которой мы с Теремом однажды подумали, что любим друг друга. Смерть Терема и его последние слова, обращенные не ко мне. Снова Эренранг, прилет корабля с Хайна, Хео и Тульер, больной Аргавен 15 и мое посольство. Снова Эстре, долгие полгода отчаяния в семье, потерявшей двух сыновей, которые любили друг друга и одного из которых любил я. Лихорадка хорм, долина теней, святой Хербор, горящий камень, блаженный Темдив. И, наконец, толпа врачей в больнице, два месяца в больнице ухода за Теремом. Мой голос у него в голове – самый проблеск моей надежды. И наш первый кеммер вместе. И его слова: «Ты думаешь обо мне. Никто никогда еще так не думал».       Все это проносилось вихрями у меня в уме, крутилось и возвращалось. Я ничего, ничего не забыл. Ни одного слова, ни одного взгляда. Я нередко даже сейчас во сне помнил все это.       - Только Гетен, - вслух сказал я.       Терем кивнул. И обнял меня.              Мы ехали 10 дней (всего 10! я думал, будет больше). В один из дней, гуляя по поезду, мы наткнулись на маленькое, но значительное, как выяснилось впоследствии, происшествие. А именно, мы встретили небольшую группку высоких смуглых людей, молча и мрачно смотрящих как бы в никуда, хотя взгляды их горели. Эстравен, которому их вид ничего не мог говорить, нахмурился и остановился, чтобы не проходить мимо. За 38 лет своей жизни он научился интуитивно чувствовать людей. По холодному, стальному прищуру его глаз я почувствовал, как он весь напрягся. Мне же все было гораздо более ясно. Вместе с нами в том же направлении ехали шонсайнта. Я искренне понадеялся, что они сойдут раньше нас — как оказалось, напрасно. Я крепко взял Терема за руку и провел мимо них, сам же старался держать голову высоко и смотреть прямо, не отводя взгляда. Опасаться было нечего, но очень уж тяжелое впечатление производят представители этого народа, особенно в среде добродушных ки'Отов. Слава Богу, ростом я был их выше. Иногда психологически полезно иметь возможность посмотреть немного сверху вниз. Они нас не заметили. С их точки зрения, они были обычные люди, к тому же беженцы. Они ни о чем не говорили, но один из них, уступая мне дорогу, мысленно сказал мне: «Простите». Он говорил по-ки'Отски. Без акцента, насколько я мог судить по мысленной речи. Вероятно, это были давно натурализовавшиеся здесь мирные жители планеты О. Но ни один шонсайнта никогда и нигде не станет до конца мирным жителем.       Когда мы их миновали, я мысленной речью объяснил Терему, в чем дело.       - Мне показалось, что они готовы ударить тебя, - сказал он. - Я уже приготовился к дотхе, когда ты взял меня за руку. Тогда я понял, что непосредственной опасности нет, что ты это знаешь. Я тебе поверил. Но мне до сих пор не по себе. В дотхе я разметал бы их по вагону, и я не уверен, что все выжили бы.       Когда мы повернули обратно (мы вообще-то гуляли, но в то же время ходили за водой в товарный вагон), их уже не было, они ушли в свое купе. Мы ушли в свое, но обливаться водой расхотелось. Достали по сигаретке табака — излишне говорить, что мы прихватили с собой на О эти нелегальные росточки — и закурили. Табак нас успокоил.       - Что они здесь делают? - спросил Терем. - Живут, как все?       - Да, и в течение трех поколений после бегства получают от Экумены пособие, как беженцы. Хотя обычно денег у них хватает, они прихватывают с собой контрабандой свое золото.       - После трех поколений, считается, человек уже должен натурализоваться и зарабатывать?       - Да. Если нет особых причин, почему это невозможно. Шонсайнта всегда натурализуются и никогда не вызывают на других планетах никаких конфликтов. Ведут себя тихо. Они упорные и умные люди. Но их везде не любят. Некоторые планеты закрывают въезд с Шонсайна. И уж конечно ни одна планета не имеет с ними дипломатической связи. Но они — члены Экумены и как таковые имеют право путешествовать, например, работать на других планетах. Если человек имеет статус беженца, то он приобретает гражданство Экумены автоматически, а с этим гражданством формально никто из членов Экумены не имеет права закрыть ему въезд. От планеты О планета Шонсайн находится всего лишь в двух или трех световых годах, ближе Хайна. И ки'оты не закрывают им въезда. Поэтому их здесь так много.       - В столице их не было.       - В деревнях уже были. Мы видели их в ресторане, насколько помню, Решуойя. И, похоже, там, куда мы едем, они будут.       Терем подумал.       - Не стоит ли изменить наш план, пока не поздно? - спросил он. - Здесь ведь много куда можно поехать.       Я подумал о том же, но лишь пожал плечами. Мы закурили по еще одной сигарете.       - А с другой стороны, - возразил он сам себе, при этом говоря мне мысленно. - Я испугался их вида, признаю. Но ты объяснил мне, что опасности нет. Так чего же я теперь опасаюсь? Да, эти люди достаточно опасны на вид. Но ведь на деле они не опасны? Я тебя правильно понял?       - Ну, думаю, их легко вызвать на что-то типа дуэли или драки, если дразнить и задевать их шифгретор.       На лице моего друга отразилось отвращение. Вот уж чего он точно не собирался делать, да и я тоже.       - Если я буду дразнить и задевать чей-либо шифгретор, то ущерб моему шифгретору в виде поражения в драке будет только справедлив, - заметил он.       - Разумеется.       - Вывод: они не опасны?       Я подумал и кивнул:       - Вывод именно такой, ты прав.       - Они не нравятся нам внешне?       - Что-то вроде этого.       - Это наши проблемы?       - Похоже, что да.       - Тогда искоренять наши проблемы для нас — достойное дело, - заключил Терем.              Он это заключил, а в заключение разговора мы заключили друг друга в объятия. В этом заключении ничто было не страшно.       - Да мы же вдвоем! - воскликнул он. - Что, о Творец, может вообще угрожать нам, когда мы вдвоем? О святые, что нам может угрожать?       - Только расставание.       - Расставание ?!       Он сжал меня. Он меня обнял со всей крепостью начавшегося было недавно, но нереализованного дотхе.       У меня захрустели ребра. Перехватило дыхание. Кольнуло сердце, и я покачнулся. Инстинктивно я изогнул позвоночник, чтобы он не пострадал. Терем все сжимал меня.       Дохрустев до конца, два или три ребра сломались.       Это было самое смешное, что происходило со мной в моей жизни. Мой возлюбленный кеммеринг в минуты страсти иногда мазохистски шептал мне: «Делай это сильнее, разорви меня». Иногда я чуть-чуть его и разрывал, и он был счастлив, а струйка крови почти сразу прекращалась. Но чаще я предпочитал показывать ему свою силу так, чтобы травм не было. Мы привыкли к этому. Скоро мы начинали уже этого хотеть.       Но чтобы Терем, чьи объятия были всегда такими нежными, даже в страсти, даже когда он сжимал меня изо всей силы, когда он обвивался вокруг меня — чтобы он однажды, обняв меня и не рассчитав дотхе, сломал мне три ребра? Мне это до сих пор не могло прийти в голову. Я громогласно хохотал бы, если бы мог нормально дышать. Но нормально дышать я не мог. Грудную клетку пронзала боль. Слава Богу, ребра не прокололи ничего. Они только сломались, но даже не сместились. Я с трудом высвободился и лег на спину на кровать. Грудь болела, дышал я с трудом, но хохотал мысленно, обращаясь к Терему:       - Как ты любишь меня, мой милый, мой дорогой Террем! - (Удвоение согласной — это по-кархайдски ласкательная форма имени. Я часто называл его так во время актов страсти). - Только отпусти меня сейчас и дай мне отлежаться. Ты сломал мне пару ребер своими объятиями. Мой милый. Какая удивительная вещь любовь, как она делает весь мир божественным, правильным и прекрасным! Не уходи, не отходи, не отводи взгляд! Не закрывай мысли! Будь со мной! Только дай мне отлежаться. Всего-то два-три ребра немного сломаны твоим дотхе. Я полежу пару дней и буду в норме. Поверь, я безмерно счастлив! - и я буквально тонул в мысленном смехе.              Конечно, Терем в начале испугался, но я так веселился, что он успокоился. Врач, который ехал вместе с поездом (в Экумене с дальними поездами и кораблями всегда ездят врачи) крепко перевязал мне грудь, зафиксировал ребра как мог и велел лежать. Это я знал и сам. Терем ухаживал за мной, грудь переставала болеть, шонсайнта больше не доставали, так что мне оставалось только дымить в окно табаком и болтать с Теремом, а иногда по телефону и по ансиблю. Да спать.       Но мое блаженство длилось недолго, всего три дня. На одном из полустанков мы увидели картину, которую не ожидали увидеть на О: рядом с платформой стоял электролет. Значит, у них были не только поезда! Поезд остановился, и в него вбежал уже ждавший на платформе Ойген Фишер. В его руке был шприц.       Терем привел его к нам в купе, и он сделал мне три укола в грудь. Это был сильный ускоритель регенерации тканей, я знал, что его используют при переломах, когда не хотят или не могут делать операцию. Я даже поздороваться и поболтать с Ойгеном не успел, спросить откуда электролет. Он только сказал:       - Завтра все должно срастись, завтра вечером начинайте упражнения для рук, остальное продиктую по телефону. Мы с Хео отправляемся на Хайн. Так что прощайте, Дженли. И вы, Эстравен, прощайте. Может быть, больше не увидимся в жизни. Только ансиблями. Я давно хотел сказать вам, что очень рад знакомству с вами. Было очень приятно с вами общаться. Я всегда буду помнить эти годы, проведенные с вами обоими на Гетене, - его голос дрогнул.       И убежал. Все это время поезд стоял с открытыми дверями. Народ вышел и столпился около электролета, рассматривая диковинку. Ойген забрался за руль и взмыл в небо. Он прекрасно водил не только космические корабли.       Позже я узнал, что на О все-таки есть электролеты. Просто не используются как общепринятый транспорт. Они использовались при катастрофах, чрезвычайных ситуациях, спасательных операциях и т. п. Было и пилоты, которые умели их водить. Этот полет Ойген пробил через правительство и оплатил из собственных денег. Ничего себе чрезвычайная катастрофическая ситуация — два сломанных и уж давно зафиксированных ребра. Я даже пожалел, что рассказал ему это по телефону. Он специально летел, обгоняя наш поезд, чтобы сделать мне укол регенератора!       Терем вздохнул.       - Знаешь, мне тоже будет его не хватать, - признался он.        Этот человек был главным из всех тех, кто его спас. Он самого начала, еще как только Эстравена разморозили, возглавлял бригаду хирургов. Он вообще был какой-то весь главный. Он был всегда впереди, всегда готовый развернуть звездолет к планете О и делать пересадки органов, напичкав себя стимуляторами. Он был микрохирург, а мог сделать любую операцию и разбирался во всех болезнях. Он водил звездолеты под любыми ускорениями и по любым траекториям. Он был исследователь, целыми днями торчавший в лаборатории, и одновременно прекрасный организатор. Он пил вино, курил табачище, но был здоров и бодр. Я ни разу не слышал, чтобы на Гетене он жаловался на мороз. Он был командир и ни разу не повысил голос. С таким командиром команда чувствовала себя уверенно. Он умел ругаться крепкими словами, иногда даже не слишком-то и приличными, но с больными был удивительно мягок. Поэтому уверенно себя чувствовали с таким врачом и больные. Он был добр.       Было даже странно остаться без него.       - Только я почему-то думаю, что тот корабль, на котором мы полетим на Гетен, поведет он, - добавил Терем. - Я... ну, считай, что это у меня интуитивное предчувствие.       - Он же будет начальником огромного космического флота, генерал-лейтенантом, адмиралом, - заметил я. - Ему же это уже обещали.       - Ну и что? Он и сейчас в чине генерала. Это не помешало ему сгонять на электролете сделать тебе укол.       - Ты прав, - сказал я.       - Откуда он родом? Из Европы? (Терем выучил карту Земли и теперь знал там все континенты и главные ориентиры).       - Думаю да, только с запада Европы, а не с востока, как моя мать.       - Это типичная ваша «белая» раса?       Я задумался. Наша земная «белая» раса была куда более разнообразна, чем, допустим, наша земная «черная». А и представители черной иногда были друг на друга совсем не похожи.       - У нас все перемешалось, - сказал я. - Но в общем, он типичный белый, да.       Больше мы не говорили тогда об Ойгене. Но еще долго помнили о нем. Фактически все то время, пока судьба не свела нас с ним снова.              Наконец мы прибыли на нашу остановку — к побережью океана, в небольшое селение Садахан. Мы заранее созвонились с ними, и к нашему прибытию был забронирован «номер» в «гостинице» — небольшом домике всего из четырех комнат. В дальнейшем мы планировали снять домик или какой-нибудь флигель, чтобы жить поближе к людям. Но в начале нам была нужна свобода. Мы имели слишком много общения в посольстве. Даже я, профессиональный мобиль, то есть человек общающийся, устал. Что же нужно было сказать о замкнутом и интравертированном моем друге? Только то, что он, вероятно, из последних сил терпел такую жизнь.       Поезд тронулся дальше вдоль побережья, мы помахали ему вслед. Ходил он тут раз в неделю.       Мы, понятно, привезли в подарок будущим хозяевам набор мебели и долго вытаскивали ее из поезда и перетаскивали в гостиницу. Мы могли бы нанять помощников, но настолько настроились на одиночество, что даже ни с кем не стали знакомиться. Сами отыскали эту так называемую гостиницу, сами все таскали. Терем боялся за мои ребра, но они, под воздействием мощного тканевого регенератора, давно, уже три дня назад, срослись и не давали о себе знать. Мебель заняла большую часть нашего небольшого номера. Увидев это, хозяин тотчас предложил перетащить ее в подвал. Это был первый и последний человек, с которым мы говорили в первые три дня. У него был очень приятный для нас акцент: он говорил гласные почти на одном тоне, без переливов. Эти ки'Отские переливы давались нормальному человеку с большим трудом. Впоследствии мы выяснили, что здесь говорят так почти все. Это нас очень порадовало.       Весь первый день мы провели, обустраивая номер, устраивая багаж, уничтожая остатки еды — а их хватало еще на неделю — и валяясь в кроватях. Мы слышали далекий шум океана. Было очень прохладно, около 0. Терем, естественно, ходил по номеру в легких коротких брюках, и то — не в одних трусиках не потому, что было холодно, а потому что опасался, что кто-то его увидит. Ансибль включался два раза — сначала Трудолюбие заботливо поинтересовался, как мы доехали и как мои ребра (он был в курсе марш-броска Ойгена), потом с Гетена Хербор в письме спросил о том же. Связь с Хайном была прекрасная, с Гетеном — слабая, только письмами. Терем долго выспрашивал его о жизни в Кархайде. Особых новостей не было, но политика становилась все более гнетущей с каждым месяцем. Даже Оргорейн был уже ни при чем. Трое комменсалов из «нейтральной» партии (напоминающей давнишнюю мою знакомую «Открытую торговлю») направили королю приветственное письмо, когда он стал отцом и это праздновал. Но сумасшедший младший сын короля Эмран закричал в ответ на это: «Предатели! Они хотят посадить его на престол!» - и разгорелся скандал в киорремии. Всё это отношений Гетена с Землей не касалось, так что посольство Хербора не участвовало во всех этих скандалах, но он был небезразличен душевно к тому, что происходит в его родной стране. А Кархайд, сказал он нам, кажется, катится по наклонной плоскости.       Нам захотелось скорее вернуться туда. Мы стали прикидывать, как будет складываться наша жизнь. До сих пор у нас не было четкого плана. Мы прилетели сюда, потому что Эстравен страстно хотел слетать к звездам. Нам ведь обоим предлагали даже бессрочный отпуск на любой планете до конца жизни или сколько захотим. Мы выбрали О, потому что хотели исследовать ее культуру и написать о ней книгу для Гетена, а также, признаться, потому, что на ней было прохладно. Это мы, конечно, должны сделать. А посольство? Если все пойдет хорошо, то скоро Кори Вурд рем ир Хардавен станет отличным помощником посла, а через некоторое время — и послом. Чуть позже той же квалификации достигнет Федо. Не очень-то трудно быть послом планеты Гетен на планете О. Воевать эти две планеты точно не собирались, да и торговать, как правильно сказал седой мудрец, было особо нечем. Так сколько мы еще пробудем на О? А далее: полетим ли мы в Хайн? Изначально Терем этого хотел. Я не хотел никогда. Я там достаточно много времени провел в молодости. Впрочем, мне было бы приятно показать Терему настоящую цивилизованную планету, центр Экумены, фактически ее столицу. А сейчас Терем уже колебался. Так уж ли хочется ему осматривать чудеса Хайна? Впрочем, через Хайн проще всего попасть на Гетен — от О туда отлетают звездолеты раз в месяц, с Хайна на Гетен — теперь, как надеялись Размышление и Трудолюбие, будут летать раз в два года. Может быть, нам за пару лет закончить все на О, отправиться на Хайн, подгадав так, чтобы до отлета на Гетен был примерно месяц, полюбоваться Хайном издалека и вылететь назад? А есть и еще вариант: купить небольшой, но скоростной корабль за свои деньги, нанять человека три из космического флота и отправиться на Гетен своим ходом. На это, конечно, уйдут все наши деньги, но, если подумать, зачем они нам? На Гетене ведь не было в ходу экуменической валюты.       А с другой стороны: ну, так ли уж нужны мы на Гетене? Прямо сейчас, срочно? Очевидно, нет. Не остановим же мы распрю в королевской семье. Гетен больше нужен нам самим. И то, как выразился Терем — чтобы умереть на родине. Я бы не только там умер, я бы там еще и пожил, но стоило ли так сильно торопиться?       Так мы говорили мысленно весь вечер. И не приняли никакого твердого решения.       - Фред, - обращались мы к независимому третейскому судье. - Тебе-то где лучше: на О или на Гетене? - Он ведь тоже имел родину, и она была у него там.       Фред, кстати, вел себя весьма напряженно и настороженно. Его уши все время торчали, зубы иногда скалились, а иногда он даже тихо рычал. Возможно, он чуял запах волков и чонки. Мы купили в Киооте два велосипеда и привезли их с собой. Надеялись на велосипедные прогулки с Фредом до дальних скал (во многих местах побережье океана было скалистое), до дальнего леса, в конце концов, по соседним селениям.       Ночью мы вышли пройтись на прогулку и сразу же отказались от этой мысли. Стоял невообразимо густой туман. Такого мы не видели даже на Гетене — вероятно, не жили у тех мест побережья, где ночью температура воды больше, чем температура воздуха. На Гетене туманы, конечно, были, но слабенькие, от земли. А это был туман от океана. Нам даже показалось, что он соленый, хотя испарившаяся вода соленой быть не может. Но он нес с собой запахи океана. И невозможно было разглядеть ничего на расстоянии вытянутой руки.       Фред стоял рядом с нами, обратив нос в сторону материка, и тихо, но постоянно рычал. Кто-то там был, кто-то на кого-то охотился. Хорошо в таких случаях иметь прибор инфракрасного видения, но его у нас с собой не было.              Следующие два дня мы не только сидели у себя в номере, но и гуляли. Вдалеке была видна большая река, за ней еще несколько селений и обширные поля. Чудесная, мирная, пасторальная, сельская картина, полная какой-то ненавязчивой жизни. Какого-то естественного тепла. Казалось, вот это самое Бог когда-то подарил людям, а люди отказались. Но он не забрал назад подарок. Его еще можно было бы, при желании, приобрести вновь.       С нашей стороны реки тоже раскинулись земли, но это были заболоченные солончаки, на которых росли тонкие слабые кустики и больше ничего не было. По побережью мы не гуляли: хозяин гостиницы нас предупредил, что два раза в день тут бывают страшные приливы, затопляющие все вокруг и выплыть из которых невозможно. Еще бы — при такой огромной и близкой к планете луне, как на О, приливы и должны были быть огромными и страшными. Еще удивительно, что на О не бывало землетрясений. Луна была видна всегда, даже в новолуние, слабым серым диском на черном небе. В зените она имела угловой размер градусов в 10.       На третий день сели на велосипеды и поехали просто прокатиться вокруг деревни. Садахан — обширное место, это не столько деревня, сколько совокупность отдельно стоящих хуторов, фермерских владений. Туда они, видимо, привезли хорошего грунта, и вся деревня была в огородах. На полях дальше нее паслось стадо льям. Если бы Терем умел хорошо ездить на велосипеде, мы бы за один день составили себе представление о местном сельском хозяйстве, но он только начал учиться и поэтому ехал медленно и временами заваливался на бок, а по песчаной почве было трудно ехать даже мне. Надо было менять шины на широкие, и мы решили заняться этим на днях. Впрягать ему Фреда я боялся: велосипед — не сани, он легко падает, а собака может рвануть или даже побежать вбок что-нибудь понюхать. Тогда с управлением ему было бы сложно справиться. Хотя вообще-то на прямой дороге обученную езде собаку — а Фред на Гетене возил сани — вполне можно впрячь в велосипед.       Когда мы находили каменистую поверхность, ехать становилось легко, Терем получал удовольствие от самой езды и никуда не хотел сворачивать. Ехал он не быстро, но на средней скорости долго не уставал. Я приспосабливался к его темпу. Я мог бы мчаться в три раза быстрее, чем он, но быть с ним и идти с ним как бы единым шагом…. Это напоминало мне ледник Гобрин... Эти поездки на велосипеде потом стали нашим любимым развлечением в Садахане.       Прошел еще день, и мы отправились к дальним скалам, на этот раз пешком. Когда приблизились, оказалось, что скал на побережье много, они стояли на некотором расстоянии друг от друга и уходили вдаль, насколько хватало взгляда. Это немного напомнило нам огромную зубастую пасть с редкими острыми зубами. К скалам мы не спускались: прилив нам уже довелось видеть, и с нашей судьбой, попадись мы ему, все было понятно. Шли по верхней каменистой гряде. На недалекой от Садахана скале мы неожиданно разглядели селение. Оно было построено прямо на скале в виде обнимающего ее большого дома, который внутри, видимо, разделялся на более маленькие дома. В Садахане и вообще на О, как нам показалось, больше нигде так не строили. Заинтересовавшись, мы стали смотреть на этот дом на скале, разглядели людей. Их было немного. Рядом с домом был прорыт канал в сторону моря (скала торчала не на побережье, а в стороне). Там стояли парусные корабли и легкие лодки. Мы не отважились в тот день подойти ближе, и нас, кажется, никто не заметил. Спросили у хозяина, что за дом на скале. Хозяин, его звали Энте, ответил:       - Не то чтобы дом. Довольно большое владение. Называется Меруо. Там живут одни моряки. Занимаются рыболовством. Необщительные люди, с нами почти не имеют дела, хотя мы с ними и торгуем: они нам рыбу и мидий, мы им почти все остальное. Садаханцы снимают у них в аренду все их земельные территории, мы на них выращиваем капусту (на О был широко распространен плод, похожий на капусту брокколи). Хотели картошку, но не получилось, все ж для нее слишком соленая почва. А капуста ее, знаете ли, переносит хорошо. Мы тут в Садахане считаемся экспертами по солончакам. К нам из дальних селений приходят учиться этому делу. И рынок у нас большой, в овощном отделе нашей капусты там — сортов двенадцать...       О капусте мы поговорили из вежливости, да и ели ее в местном кафе — хорошая, особенно тушеная со сливками, совсем не соленая. На рынке пока еще не были. Мы пока не придумали, как будем готовить себе еду. Надо было найти домик или часть домика и снять его. Слава Богу, денег у нас было достаточно, чтобы питаться в кафе, а готовили там вполне прилично. Даже сыр Терему нравился. Видимо, местные льямы, из молока которых этот сыр варили, были другой породы, чем в районе Киоота. Тамошние сыры были довольно острые. Здесь это был мягкий и легкий продукт. Я его намазывал на картошку. Получалось как со сливочным маслом. Сливочное масло у них, кстати, тоже было.       На следующий день, как ни звал нас Энте посетить рынок, мы снова направились к владению на скале. Чем-то оно нас заинтересовало. Мы поехали на велосипедах, оставив Фреда дома, невзирая на его обиду. Собак на О не было, были только собакоподобно-куньеподобные животные, о которых я уже упоминал, а нам не хотелось проверять, не на них ли рычал Фред ночью в тумане. Их тут могло быть и много, и диких, не то что одомашненные их сородичи в столице. Мы вообще решили на будущие дальние прогулки, особенно в лес, запастись оружием.       Оставили велосипеды неподалеку и подошли к скале, на которой стоял этот дом-селение. Вблизи стало ясно, что селение это большое, рассчитанное человек на 500. Но сейчас, как казалось, народу было мало, по крайней мере в его окрестностях. Обошли скалу и стали смотреть издалека на канал к океану, на верфь, на пристань с парусниками и лодками. И только через некоторое время увидели людей на пристани. Они вышли из парусника и большой группой пошли к дому. Мы застыли от изумления. Все они были шонсайнта.       Итак, Меруо оказался владением беженцев. Мы еще долго стояли, не зная, как нам к этому относиться. Знакомиться с нами эти люди точно не стали бы, а уж у нас было меньше всего желания знакомиться с ними. Но теперь они видели нас, глазеющих на их дом. Наверняка они опознали в нас чужаков, не имеющих отношения к Садахану.       - Мы не делаем им ничего дурного, - заметил Терем, - если только они не боятся дурного глаза. Давай просто спокойно уйдем отсюда.       Мы повернусь, но даже спиной продолжали чувствовать горящие взгляды, присущие этой расе, их тяжелое недовольное молчание и, с другой стороны, какую-то депрессию, в которую они все были погружены. Большинство шонсайнта — энергичные люди. Именно поэтому их беженцы легко выживают на любых планетах. Что ж, у этих, видимо, что-то идет не слишком хорошо. Мы подобрали наши велосипеды и напоследок оглянулись. И тут нам улыбнулась удача.       Взрослые ушли в дом, но к нам подошли двое детей — мальчик и девочка. Им было на вид лет 8-9. Они были мрачны, молчаливы, смуглы и красивы, как и их родители. Но дети — на всех планетах дети. Эти дети впервые в жизни увидели велосипеды. Видимо, они сразу смекнули, что сейчас мы на них поедем, и подбежали посмотреть, как это делается.       - Здравствуйте, - поздоровался с ними я и присел на корточки. - Видали такие машины? Нет?       Они молча помотали головами.       - А интересно?       Они кивнули.       - Ну смотрите. Сейчас мы вам покажем, как они работают.       Мы сели на велосипеды и сделали небольшой круг по каменистой территории. У детей открылись рты. Они не отрываясь смотрели, как мы крутим педали, а крутятся колеса.       Мы снова спешились.       - Нас зовут Дженли и Терем, - продолжал я свою дипломатию. - А вас?       - Теруой и Сонт, - ответил мальчик. - Мы оба утренние, а вы? У вас знаков нет. А, вы наверное супруги, значит один утренний, другой вечерний, только я все равно не догадался, который какой. - И затараторил уже без остановки: - А вы откуда? Из Ханори, да? Или вы, наверное, ищете маленького гея, да? Он ушел в море на два дня с Суордом. У жены Суорда будет ребенок! Это уже второй! А как вы держитесь в седле? А почему же эта машина не падает? Я вот этого никак не понимаю.       Ребенок, быстро тараторящий на языке, который ты знаешь не слишком-то хорошо — это довольно тяжело. Но мы все равно бы не вставили ни слова, потому что мальчик, раз начав, говорил не останавливаясь. Он бы и дальше говорил, но на вопросе о машине я решил остановиться.       - Потому что эта машина называется велосипед, - туманно объяснил я ему принцип центростремительной силы. - И он не падает, если едет, а падает, только когда стоит.       - Вот это да! - пробормотал мальчик.       - Ой, мама идет! - воскликнула девочка, дернув брата за руку.       - Бегите, - строго велели мы. - Мы еще приедем в гости и все вам покажем.       - Ура! - закричал мальчик, и дети убежали в дом.       Мы же вскочили на машины, которые называются велосипед, и что есть сил заработали педалями. Кажется, у нас появились вопросы к Энте, и не о том, где бы нам снять собственный дом. На этот раз нас радовало, что наш хозяин был разговорчив.              - Вы нас не предупредили, что в Меруо живут шонсайнта, - начал я, угощая его вечерним пивом. - Ну а мы сегодня встретили их самих. Удивились, честно говоря.       - Живут? - с недоумением переспросил Энте. - Кто живет? Где живет? В Меруо живут моряки, я ж рассказывал.       - Шонсайнта, - повторил я.       - А что это такое? - тот взглянул так удивленно, что стало ясно, что он не знает этого слова.       - Вы никогда не слышали про такую планету — Шонсайн?       - Слышал, конечно. По экуменическому радио про нее частенько рассказывают. Жуткая планетка, я так понимаю. А эти люди — как вы их назвали?       - Шонсайнта. Жители планеты Шонсайн. Выходцы оттуда. Беженцы.       Энте присвистнул.       - Они появились в наших краях более трехсот лет назад, - задумчиво сказал он. - Точного времени у нас не знают, но мудрецы, которые ведут летописи, это, конечно, записали. Так вот, значит, почему они... такие...       Мы кивнули.       - Сбежали от войн, - пояснил я. - Работают где могут и как могут. Вот здесь их предки нашли возможность работать рыбаками. А дальше это уже наследуется.       - Вот это да, - заметил Энте. - Но они мирные. Заносчивые, гордые, необщительные — это да. Но мирные.       - Еще бы, - сказал я. - Именно мирные люди и сбегают с планеты, на которой постоянно идет война.       - Верно.       - А скажите, - продолжал я расспрашивать, - почему дети из селения Меруо никогда не видели велосипедов? Это ж не инопланетные машины. Их полно в Киооте, например. В вашем селении мы их не видели, но не могут же дети совсем ничего не знать про них?       - Да нравы у них такие, у этих меруота, - Энте махнул рукой. - Радио не слушают, книг не читают. В столицу не ездят. Замкнуто живут, вот дети и не знают простых вещей.       - А не знаете ли вы случайно, кто такой «маленький гей»?       Термин «гей» был нам вообще-то известен. При системе брака «седорету» в брак вступают двое мужчин и две женщины. Именно гомосексуальные отношения в свое время, когда про них еще давным-давно на Гетене рассказывал нам Куурд, так удивили Терема. За то время, пока мы жили на О, мы успели к системе седорету вполне привыкнуть. Гомосексуализм встречается часто на разных планетах и в разном статусе — где-то его считают вариантом нормы, где-то терпят, где-то он запрещен — так что меня он и вовсе не удивлял. Терема удивлял, но он собирался именно эти вещи изучать на планете О, потому что о них совсем ничего не знают на Гетене, и сейчас он был очень заинтересован. Так вот, в седорету гомосексуальные отношения между обоими мужчинами и обеими женщинами предписаны, они считаются обязательными. Но всегда встречаются перекосы. Везде есть люди, не терпящие гомосексуализма, и люди, которые, наоборот, предпочитают только свой пол. Тогда это, так сказать, перекошенное седорету: только две гетеросексуальные пары или только две гомосексуальные любят друг друга и имеют супружеские отношения, а вторые две пары живут без отношений или иногда вступают в них по обязанности. Так вот геями на О назывались мужчины, которые предпочитают мужчин или вообще могут жить только с мужчинами. Понятно, что они вообще редко вступают в седорету, но такие случаи бывают. Например, двое влюбленных мужчин женятся с двумя влюбленными женщинами, а образовавшиеся пары мужчина-женщина спят друг с другом, например, только ради детей. Бывает, что и вовсе не спят друг с другом, а просто живут как две пары друзей. Или один из мужчин спит со своей женщиной, а второй со своей — нет. Тогда второго и прозывают «гей».       Шонсайнта, следовательно, полностью акцептировали систему брака планеты О, если кого-то из своих прозвали геем. Интересно только, почему маленьким.       - Знаю, - усмехнулся Энте. - Это Хадри. Он здесь был в гостях, учился, ясное дело, выращивать на солончаках капусту. Он откуда-то с востока, точно не знаю, откуда. Светленький такой, худенький, тихий-тихий. Ну так вот один из меруотов, или, как вы их сейчас назвали, шонсайнта, в него влюбился по уши, просто до безумия. Совершенно охмурил его, лишил своей воли, увел в Меруо, женился на нем и двух тамошних женщинах, говорят, тоже любовницах. Там его, конечно, не терпели. Они женятся только между собой. Чтобы кто-то из наших был среди них? Его травили прямо до слез. А он только голову опустит и ничего не отвечает. Мог бы уйти, но любовник не давал. Небось, угрожал самоубийством. Я этого любовника его, кстати, отлично знаю. Он хоть и молодой человек, но он в Меруо администратор, соответственно, на организационные собрания округа он всегда является от Меруо. Нормальный парень, такой же, как все там. Лишних слов не говорит, но интересы своего селения отстаивает с умом. А чего, правильно делает. Это его обязанность и есть. А ведь эти собрания-то всегда проходят у нас, в Садахане, весь округ сюда съезжается. Торговля бывает.... - Он улыбнулся. - Короче говоря, маленьким геем прозвали Хадри, когда они с Суордом составили седорету с этими двумя любовницами, и у них появились дети — у той и у другой. И еще Хадри умудрился там у них сделать нововведение, у них там проблемы с пресной водой, так вот он наладил сток воды с крыши и с одной плоской скалы в большие бочки. У них воды стало больше. Ну, они его вдруг как-то оценили и приняли. Больше его никто не травил, так, ласково поддразнивали. А надо сказать, что все равно, несмотря на детей, любит-то Суорд только его, а не жену. И он любит его. За это его и прозвали геем, а что маленьким — так при их росте мы все будем маленькими, они ж высоченные все, - Энте засмеялся. - Он там, скорее всего, не выше даже женщин. И при том худой как тростиночка. Впрочем, худые-то они все. Одну рыбу едят, не растолстеешь!       Мы почувствовали, что на языке хозяина вертится вопрос, на который нам придется теперь отвечать часто. Но мы были к нему не готовы. Поэтому я нечестно сослался на то, что у меня вдруг резко заболел живот и побежал будто бы в туалет. Терем попрощался с хозяином и с озабоченным видом последовал за мной. В туалете я, тихо смеясь, сделал вид, что опорожнился, и мы проскользнули в свою комнату. Я даже для убедительности лег в постель — вдруг кто-нибудь заглянет — и притянул Терема к себе.       - Нам надо срочно решить вопрос, кто из нас утренний, кто вечерний, - объяснил я. - Пока все знали, что мы инопланетяне, нас никто не спрашивал. Но здесь-то будут думать, что мы — мужчины-супруги из какого-то там далекого седорету. И надо обзавестись знаками.       Знаками у них чаще всего были серьги в ушах, но некоторые прикалывали их и к волосам, и к одежде. Среди знакомых знаки можно было и снимать — на О все знают, кто принадлежит к какой мойети. Но среди незнакомых эти знаки обычно все носили.       - Ну и кто ж из нас утренний, а кто вечерний? - осведомился Терем.       - Ты любишь поспать утром, - засмеялся я. - Конечно, ты не утренний.       - А у них это реально связано с тем, кто когда встает?       - По-моему, у них это ни с чем не связано, это наследуется.       - И еще: ты думаешь, они не догадаются, что мы инопланетяне? Они же все светлые и голубоглазые. Даже я для них черен, как ночь, уж не говоря о тебе. И инопланетян на этой планете бывает, насколько я понял, немало.       - Но не здесь же, не на краю света. Терем, они не догадались о шонсайнта!       - Не хочу врать, - покачал головой мой друг. - Я не буду делать вид, что родился на планете О.       Я полежал, подумал. Исключительная честность — шифгретор любого гетенца, от мала до велика, от простолюдина до герцога. Ложь считается там худшим оскорблением. Я как человек точно так же не любил ложь, как и Терем, но как мобилю и дипломату мне иногда приходилось по крайней мере многое умалчивать. Я бы сейчас с удовольствием умолчал о том, что мы инопланетяне. Терем умалчивал тоже, он ненавидел только прямую ложь. Придумывать себе моейети, пожалуй, была прямая ложь. В этом он был прав.       - Но как ты себе представляешь ответ этим двум детям: что мы с другой планеты? Где нет каст? Они вот этому как раз и не поверят.       - Когда ты говоришь правду, ты делаешь это для себя, а не для того, чтобы тебе поверили, - довольно сухо и холодно сказал мне мой друг. Когда он говорил таким тоном, мне быстро становилось стыдно.       Этот нелегкий поворот разговора был прерван ансиблем. Нас вызывали Сорве и Скири.       - Как отдыхается? - спросили они. - Мы все лежим в ваннах. Надоело страшно. Но стоит пострадать, потому что время действительно здорово сокращается. Мы будем на Хайне уже через месяц!       С ними стал говорить Терем:       - А мы пока не знаем свою судьбу. То ли полетим скоро, то ли еще на какое-то время задержимся здесь, то ли начнем сбор обратно на Гетен. Все зависит от решения посла, я у него на работе, - он засмеялся.       - Но в любом случае после Хайна на Гетен? - уточнил Сорве. - Или слетаете еще куда-нибудь? Ты хотел на Землю, на родину Дженри.       - Пожалуй, я стар для Земли, - ответил он. - В последнее время больше хочу вернуться домой... Как-то там...       - А вы на связи с Кархайдом?       - Да. И новости не слишком радостные.       - Новый король? Угрозы из Оргорейна?       - То и другое, похоже.       Сорве вздохнул.       Показался Скири.       - Да сможем ли мы помочь, даже если вернемся все, - грустно сказал он.       - А вдруг?       - Да, вдруг все может быть, - согласился Скири. - Но мы так мечтали поучиться на Хайне! Может быть, став эрудированнее и умнее, мы принесем и больше пользы? Мы ведь сейчас почти не умеем мыслить. Мы хотели научиться. Это вы, лорд Харт, одарены от природы. А я, например, нисколько...       - Я абсолютно нисколько не одарен умением мыслить, - тотчас откликнулся Терем. - Мне все заменяет интуиция, чувство и редкие прозрения.       Скири недоверчиво пожал плечами. Я тоже относился к таким его заверениям с недоверием. Но к нашему возвращению на Гетен это не имело отношения.       - К тому же сам Дженли не хочет на Землю, - добавил Терем. - Я полечу за ним, туда, куда он.       На этом разговор закончился.       - Ну что ты говоришь, - возмутился я. - На какой ты у меня работе? Куда ты полетишь за мной? Это я выгуливаю тебя по вселенной во время нашего общего отпуска! Уж поверь, что это я полечу туда, куда ты захочешь, а не наоборот!       - А куда хочешь ты сам?       - На Гетен.       - Вот и я туда же. И не только за тобой, но и собственное мое желание сейчас таково. Земля... Сомали... Европа... Ну пусть это останется нереализованной мечтой. И если бы она была такой уж важной! Я так мечтал посмотреть на Сомали, где ты родился – больше чем на Европу, на Америку, на Москву. Но разве тебе дало бы что-нибудь увидеть место, где родился я?       - Оно дало бы тебе нежность и мысли о детстве, а уж я бы как-нибудь из твоих мыслей и снов вообразил, как это было.       - Не так уже счастливо было мое детство, милый Дженли. Я уж очень хорошо знаю по себе, как хочется увидеть место, где любимый провел детство. Но сейчас у меня другая жизнь, и в ней совсем другие желания. Все предыдущее стало, выражаясь по-кархайдски, «нусутх».       - Одно желание было тебе, по-моему, важно — полететь хотя бы куда-нибудь.       - О, да. Я и полетел. И очень этому рад. Я столько всего увидел на О, что хватит сполна до конца жизни. Я доволен абсолютно всем. У меня есть ты. Есть работа. Сколько я увидел нового и узнал! Хотя бы то же их звездное небо. Их птицы – я в первый раз увидел птиц, и я в первый раз катался на лошади, и я хочу еще, ведь и в Киооте есть зоопарк.       - Что же не так? Не бывает же все хорошо.       - Что не приходит к нам только наш второй ребенок...       - Помолимся святому Хербору, - предложил я.       И мы помолились.       В эту ночь я дождался, пока он уснул, и притянул его к себе. Обнял и стал ему мыслями рассказывать на ночь сказки. Натуральные сказки: о Золушке, о красавице и чудовище, о царевне-лягушке. Он спал, но было такое ощущение, что возлюбленный слышит все – кажется, главное тут было прикосновение рук. К середине ночи он уже спал с таким видом, что сказок больше не надо.       А я хотел их вспоминать. Но, я надеялся, ночей еще хватит.              Заснул я поздно, но утром меня разбудил ансибль. Это опять был звонок вежливости. С нами связывался с Гетена посол Экумены Вачек Ковальски.       «Лорды-герцоги, хотелось бы узнать о вашем самочувствии и благополучии, - печатал ансибль. - Знаю, что вы наконец получили отпуск. Как его проводите? Какое впечатление у вас от планеты О? Удается ли вам отдохнуть, или вы работаете бессменно даже во время своего законного отдыха?       В Кархайде сейчас все спокойно. Прибыл звездолет с Хайна, на нем ценные товары и машины, несколько северных овец на пробу акклиматизации, пятеро хайнцев-ученых и бизнесмены с Шелта. Ведем с ними переговоры о возможности устроения здесь туристической базы для желающих посетить далекое, холодное и интересное место. Вероятно, это окажется реально и будет приносить доход как Гетену, так и Экумене.       Хотелось бы услышать мнение первого посла Экумены на Гетене герцога Терравена о реальности такого явления, как эмиграция на Гетен с других планет.»       «Думаю, эмиграция нереальна, - ответил я, - за исключением, возможно, беженцев с Шонсайна. Однако этого не хотелось бы допускать столь долго, сколь это возможно.»       «Отпуск проводим прекрасно, - добавил Терем. - Мы живем в небольшой деревне на берегу океана. Знакомимся с людьми, а я, дополнительно, - с новыми для гетенского желудка продуктами, прежде всего — так называемым сыром и так называемой капустой.»       Он смеялся. Я тоже. Думаю, посмеялся и Ковальски на другом конце света. Судя по его имени, он был с Земли. Хотя, кто знает? Может быть, он родился в семье землян на какой-нибудь Ш-19 или даже на Чиффевар. На этих планетах тоже сыра не бывает. Там нет животных, дающих молоко. Чиффевар, конечно, продукты может завозить и завозит, это планета богатая и расположенная близко к нескольким другим планетам Экумены. Но много ли завезешь сыра из космоса? А что касается Ш-19, так там вообще не совсем понятно, как жили люди, да и люди ли это были. Я был по Ш-19 не специалист, ее открыли совсем недавно. Я знал только, что в Экумену там вступили сразу и сразу стали просить есть. Кажется, на этой беднейшей планете никому было не до сыра.       - Вернемся на Гетен, почитаем по ансиблю данные о Ш-19, - вслух подумал я.       - Дешевле это сделать прямо здесь, - заметил Терем.       - Это не пришло мне в голову.              Однако был уже вечер. Как всегда, был туман, но в тот день — не такой непроглядный. Мы вышли пройтись с Фредом. Как обычно, он тут же зарычал, причем на этот раз рычание становилось все громче. Из темноты и тумана ему отвечало такое же рычание и вдобавок клацание зубами. Мы надели ему поводок, чтобы он не бросился на неизвестного зверя. Они рычали друг на друга несколько минут, а потом из тумана показалась морда. Это был, действительно, такой же кунице-пес, что и в столице, только больше размером и повадками явно хищного вида. Выбежал Энте с палкой в руке и замахнулся на зверя. Тот мигом исчез.       - Как он называется? - спросили мы.       - Волк, - ответил Энте. - Это наши местные волки. В лесу их еще больше, нападают и на людей. Здесь, на равнине, шатаются стаями и пытаются отбить льям от стада. Но в основном промышляют всякой мелкой живностью. Не бойтесь, здесь, на равнине, вам ничего не грозит. Вашей собаке тоже. Очень уж трусливы наши равнинные волки, только рычать и умеют. Предки пробовали их одомашнивать, но сторожа из них никакие. По городам шляются и выпрашивают подачки. А завезли с Земли собак — не прижились почему-то у нас земные собаки. Вы своему суку не найдете, только заказывать с Хайна. Он у вас еще молодой, только что купили, наверное?       В таком духе милейший Энте был готов болтать о чем угодно и сколько угодно.       - А расскажите, что за звери — чонки?       - О, это жуткие звери! - тут же откликнулся он. - Даже не знаю, как описать их. На волков не похожи, нет. Знаете, земные картинки... там есть такие звери — медведи?       - Знаем, - ответили мы.       - Кстати, в столице в зоопарке есть пара медведей с Земли. Вы ведь оттуда приехали, может быть, видели? Так вот чонки, конечно, размером меньше и не такие увальни, наоборот, проворные. Бегают быстро, лазят по деревьям, охотятся в основном ночью. Морда не длинная как у медведя, а плоская, с ровными зубами. И все зубы — одни клыки.       - Несимпатичные какие-то, - заметил Терем.       - Да ужас просто! - подтвердил хозяин. - В лес — только с ружьем и только если умеете из него стрелять. Чонки могут напасть даже днем. Они ничего не боятся. Могут наброситься с дерева. Я-то бы на вашем месте в лес вообще не стал соваться. Хотя сам бывал там, конечно. С чонки встречаться не приходилось, а десяток волков пристрелил. Я-то стреляю неплохо, скажу без ложной скромности — за секунду целюсь и жму на крючок. К тому же у меня ружье-автомат...       - Купить такое можно? - спросил я, только чтобы что-нибудь вставить.       - Конечно, на базаре в базарный день, - ответил Энте. - Там все бывает, и относительно недорого, а уж ружья на любой вкус. Если не любите автоматы, можно купить двустволку. Или даже, например, мощную пневматическую винтовку... Она шкуру зверя не повредит, вот в чем дело. Но это опасная забава, господа. Вы на вид люди ученые, вряд ли сможете стрелять как надо. Знаете, если очень хочется в лес, договоритесь с кем-нибудь из охотников. Мы здесь называем охотниками даже тех, кто в лес ходит за дикими ягодами, но хорошо умеет стрелять.       - Ой, подумаем мы еще насчет леса, - сказали мы и распрощались. В тот момент нам в него как-то не очень хотелось. Мы устали и очень хотели спать.              Пришли домой и обняли друг друга.       - Тебе здесь нравится? Может, передумаем и поедем на юг?       - Мне здесь прекрасно, кроме хозяина, но мы ведь найдем другой домик? Мне хорошо с тобой, везде где бы ты ни был. Мне другого не надо. Я получил свое: увидел новый мир. Но, может быть, ты полагаешь, что я подлизываюсь к тебе?       - Не полагаю, потому что мои чувства взаимны. Я жил бы с тобой и на леднике. Помнишь, что в том времени была и радость, а не только трудности?       Терем не ответил, спрятав лицо у меня на груди. Кажется, в глазах у него были слезы. Нет, конечно, для него ледник был совсем не такой, как для меня, если после него он предпочел самоубийство.       Подлизывался ли он сейчас? Он ведь умел говорить добрые и счастливые вещи, добиваясь при этом каких-то целей. Он дипломат по образованию и работе на Гетене.       - Да послушай мои мысли! – в ответ на это мое сомнение воскликнул он. – Когда же ты убедишься, что я говорю тебе то, что думаю?       - Послушаю, - обещал я. – Сейчас я устал, чтобы о леднике.       - Мои мысли сейчас не о леднике! Я бы помолился, чтобы ты был счастлив со мной.       - Помолимся святому Хербору, - предложил я.       И мы помолились.              Когда мы проснулись утром, прижавшись друг другу, разговор не выходил у меня из головы. Хорошо ему со мной или нет? Слишком ведь он любил Арека. Началась для него, и правда, новая жизнь со мной? Телом началась, это-то я знал почти точно. А душой? Куда бы он предпочел вернуться, если бы с ним случилась новая клиническая смерть? Это же я вытащил его насильно оттуда, сам он этого не хотел. Я лежал, думал и даже не хотел вставать и готовить завтрак.       Когда он проснулся, ему показалось, что я сплю. Он вынырнул из-под одеял, подкинул в печку дров и побежал на кухню. Когда я устыдился и встал, меня встретил роскошный и сервированный завтрак.       - Я расстроил тебя, Дженли, - были его первые слова. – Ты всю ночь вздыхал, едва ли не плакал. А в начале рассказывал мне истории и сказки… Про царевну-лягушку. Расскажи мне потом их наяву. Но это было так нежно, так спокойно. Умоляю тебя, давай поговорим мысленно. Чтобы ты не подозревал меня ни в чем.       Подозревал? Но я не подозревал его. Я его ревновал - к Ареку, к его прошлому, к тому, что я любил его сильнее и дольше, чем он.       Мы позавтракали, улеглись снова в постель и стали говорить мысленно. Там нельзя, на нашем уровне общения, ни скрыть что-то, ни схитрить как бы то ни было.       И когда мы встали, я был так до безудержности счастлив после этого разговора, что долго носил Терема на руках по домику. И оба мы повторяли только одну, но и единственную фразу: Я люблю тебя. А потом я кинулся на кухню и приготовил второй завтрак – вроде бы, не намного хуже первого.       День мы провели, катаясь на велосипедах около бурной и широкой реки. Терем, хотя и не умел плавать, окунался в воду, долго сидел в ней, и на лице его появлялось блаженное, расслабленное и мечтательное выражение, которое я у него так любил. Вода была +5 градусов. Я, хотя плавать и умел, решил не рисковать. Я был в отпуске, и воспаление легких было мне ни к чему. В тот день мы только отдыхали. Велосипед — вода — велосипед — вода. Во второй половине дня так захотелось есть, что вернулись в Садахан и в кафе наелись не то что сыра с капустой, но даже съели понемногу мяса. Устали, отдохнули в своей комнате и опять сели на велосипеды, просто ездить по округе. Меруо мы старались огибать. Встретиться с шонсайнта нам явно предстояло, но мы пока не были к этому готовы должным образом.              А вот следующий день был базарный, и это пропустить было никак нельзя. Во-первых, хотелось закупиться продукцией. Во-вторых, пора было познакомиться с кем-нибудь, кроме нашего гостиничного хозяина Энте.       Как бродят по базару легкомысленные люди с большими деньгами в присутствии возлюбленных (я про себя), догадаться нетрудно. Очень скоро в корзинах у нас лежало столько всего, что их стало трудно нести. Мне захотелось купить и ружье, и я купил такое, из которого точно умел стрелять, приблизительно напоминающее винтовку. Терем покосился на меня, но ничего не сказал. На Гетене в ходу в основном пневматические ружья, и как он относится к обычным, я не знал.       Мы уселись в беседку с вазами легкого пива и фаршированной рыбой на закуску и стали смотреть на людей. Попались нам на глаза и шонсайнта — явно два седорету, одна четверка покупала детскую одежду, а вторая шла как-то вообще без товаров, может быть, пришли из Меруо по делу. В деревне базарный день — это день и место встреч.       И тут к нам подошел человек. Он был лет 20, невысок, чуть выше Терема, светловолосый, с приятным правильным ки'Отским лицом (у Ки’Отов лица бледноватые, широкие, невысокие), серыми глазами, хрупкий и застенчивый. А неподалеку от него остался стоять, и к нам не подошел, житель Меруо, шонсайнта. Внешность шонсайнта я уже описывал, но этот был красив даже для своего народа. Он был высок, худ, смуглая кожа, густые черные волосы, идеальная осанка, большие темные горящие глаза, тонкие черты лица. Он не спускал глаз со своего спутника, но при этом стоял совершенно неподвижно, как статуя. Энте обмолвился как-то раз, что «эти люди» часто застывают в полнейшей неподвижности, никто не умеет этого так, как они.       - Здравствуйте, меня зовут Хадри, - поздоровался подошедший человек и улыбнулся. Улыбка у него была застенчивая и немного печальная. У меня вдруг пронесся перед мысленным взором образ святого Хербора. Этот человек напомнил мне его. На всякий случай я помолился святому. - Знаете, мне сказали дети, что вы искали меня. Я вас вычислил по их описанию. Вы приходили в Меруо и спрашивали «маленького гея». Это как раз я, - и он опять застенчиво улыбнулся. - Меня там так прозвали уж около года назад. А вы приезжие? Дети рассказывали что-то невероятное про какие-то волшебные машины!       Дети, конечно, все перепутали. Они сами предположили, что мы ищем «маленького гея». В тот день мы не имели понятия о его существовании. Но сегодня как раз он-то и был нам нужен. Вернее, конечно, он был нужен Терему, но в данном случае это роли не играло.       - Волшебные машины мы вам покажем, - пообещали мы. - Называются велосипеды. И мы не приезжие — мы прилетные. И мы очень рады, что нашли вас, то есть что вы нашли нас.       - Прилетные! - воскликнул Хадри. - Надо же! Откуда, если не секрет?       - Ну, про меня легче всего сказать, что с Хайна, - ответил я. - Родился я не там, но долго там жил. А мой друг издалека. Я не знаю, слышали ли вы что-нибудь о планете Гетен?       Хадри долго думал, потом расстроенно покачал головой.       - Это не удивительно, - заметил Терем. - Я расскажу, если вы не возражаете встретиться и поговорить со мной хотя бы один раз в течение, скажем, часа или двух часов.       - О, конечно! - воскликнул тот с удивленной улыбкой. - Я должен спросить у супруга, когда он меня отпустит. А еще лучше — приходите к нам в гости, тогда это можно почти в любое время после обеда и сколько угодно раз и хоть на три, хоть на 4 часа.       - Слушайте, - не выдержал я. - Про планету Гетен говорили по радио, и, следовательно, вы не любитель радио. А не доводилось ли вам слышать из каких-нибудь источников про планету Шонсайн?       - Про нее, конечно, доводилось, - ответил Хадри. - Я иногда слушал радио в молодости. Но, вы правы, довольно редко. А в Меруо, где я сейчас живу, радио вообще не слушают. И я уже понял, что вы знаете. Шонсайн — планета предков жителей Меруо. Можно сказать, что мой супруг — шонсайнта.       Он знал!       - А сами они это знают? - спросил я, понизив голос.       - Да. Но не афишируют. И вы не говорите, пожалуйста, этого никому.       - Увы, - произнес Терем, - но уже сказали. Ибо мы определили это сами и поделились своим открытием с Энте.       Хадри вздохнул.       - Надеюсь, новость прошла у него мимо ушей, - проговорил он без большой надежды. - Понимаю, что вы не могли знать, что это не стоит говорить. Просто здесь никто не догадывается....       - Да ведь всегда догадываются рано или поздно, - заметил Терем. - Нет ничего тайного, что не стало бы явным.       - Вы правы, - кивнул Хадри. Он не знал, что это цитата.       Неожиданно статуя ожила и подошла к нам. Поклонившись и пронзая нас своим мрачно-горящим взглядом, шонсайнта спросил:       - Могу я осмелиться спросить вас, кто вам сказал про нас?       - Да мы сами определили! - Воскликнули мы одновременно. Потом я пояснил: - Мне доводилось довольно много путешествовать и еще больше учиться на Хайне. Я изучал все планеты Экумены. Шонсайн хорошо известен, знаете ли.       - Увы, да, - согласился тот. - Что ж, прошу вас не распространяться о том, что вы узнали. Но ваше право говорить все что угодно. Это лишь просьба. Я могу сказать даже сильнее: умоляю никому не говорить.       Голос и тон у него был удивительно униженные для его гордого вида и для характера этого народа.       - Никому больше не скажем, - клятвенно пообещали мы.       - Суорд, это инопланетяне и они хотят поговорить со мной о чем-то, - подняв лицо, тихо попросил Хадри. - Ты не будешь против, если они придут в гости в Меруо?       - Всякий имеет право прийти в гости в Меруо, - ответил тот. - Я давно гражданин планеты О. Согласно обычаям гостеприимства этой планеты, вы можете, господа, прийти в любое место и остаться там даже надолго, при условии, что примете участие в работах, которые там идут. Если же ненадолго — то просто приходите и посидите, поговорите с Хадри о чем угодно. К тому же я — администратор Меруо и могу подтвердить это разрешение не только ссылкой на обычаи О, но и собственным решением. Только скажите, когда вас ждать, чтобы Хадри не оказался занят.       Это было как раз то, что нужно Терему. Если кто и мог рассказать ему о существе гомосексуализма, то это «маленький гей» Хадри, такой симпатичный и искренний, что с ним хотелось поговорить даже мне. Более того, даже его шонсайнский супруг произвел на меня вполне неоднозначное впечатление. Он был одновременно горд и неприятен, как любой человек его расы, но в то же время как-то по-человечески принижен и не уверен, голос его звучал едва ли не депрессивно.       - Ну, я приду, когда вы позволите, - сказал Терем. - Мой друг, думаю, не станет принимать участие в беседе. А если вы позволите пригласить Хадри к нам, то мы с удовольствием приглашаем его в любой момент. Мы здесь в отпуске, всегда свободны. Тогда мы вместе с Хадри приглашаем, разумеется, и вас.       - У меня очень много дел в Меруо, - покачал головой Суорд. - Пусть он идет один. Да ему это будет и полезно — поразвлечься без меня, - последнее он произнес тихо, опустив голову.       - Приходите к нам, - повторил приглашение Терем. - Хадри или вдвоем, если все-таки выкроите время.       - Я приду, - пообещал Хадри и подошел к супругу, чтобы утешить его в его депрессии.       Мы согласились на завтра и распрощались.              - Вот тебе уже элементы гомосексуализма, - заметил я, когда мы были у себя. Тяжеленные корзины предстояло раскладывать целый вечер. Мы легли на одну кровать и обнялись.       - Мне показалось, что в этой паре Суорд является мужем, а Хадри исполняет роль жены, - предположил Терем. - Я не очень глубоко знаю эти ваши роли. Я понимаю мужское только как то, что делается во время кеммера половым членом, а женское — как то, что во время кеммера делается вагиной. Но довольно понятно, если думать не по-гетенски, что мужское начало активно, а женское пассивно. У нас во время сомера эти начала просто выключаются, поэтому все одинаково активны, активность зависит от темперамента, характера, воспитания и так далее. Возраста, наконец. Арек был активнее меня, потому что был старше. А в паре с Эше старше был я, и, соответственно, активнее в жизни. К кеммеру это не имело отношения. И там, и там я бывал и в женском, и в мужском варианте. И ассоциировал это только с половыми органами, никак не с действиями вне постели.       - Я это примерно понимаю, - кивнул я. - Мне было это безумно сложно поначалу, но в конце концов я что-то понял.Я помню, Гаум (упокой Творец его душу!) как-то раз разоткровенничался со мной. Не знаю, зачем. Он хотел поговорить с тобой, и, конечно, о детях, но тебя не было, и в ожидании тебя мы с ним заговорили. И он как-то сформулировал, как он исполняет женскую роль в кеммере, хотя и не испытывает страсти: «Протягиваешь ноги ему и наблюдаешь, как он между ними сходит с ума. Никакого оргазма не надо, такой это кайф — просто наслаждаться тем, как он тебя хочет, дергается, кричит и безумствует».       Когда я это рассказал, Терем грустно усмехнулся:       - Циничный он был человек, Гаум. Жаль его. Да, с ногами такой длины, как у него, он, думаю, многих сводил с ума...       Я кивнул и продолжал мысль:       - И вот благодаря таким моментам я начал понимать это ваше отношение к пассивности в сексе и общей пассивности вообще — насколько мало между ними общего. В жизни это был деятельный человек.       - А ведь и у нас это общее есть, - задумчиво произнес Терем. - Его мало, но оно есть. Я это понял, когда стал чувствовать себя первертом. Вот мы говорим: активность и пассивность. Но ведь если продолжать это дальше, то это другая пара: власть и подчинение. Ведь ты, будучи всегда мужчиной, находишься в положении активности всегда, и, соответственно, всегда в положении власти. Мне легко с тобой только потому, что я очень внутренне уверенный в себе человек. Я могу сколько угодно подчиняться твоей власти, потому что это не затрагивает ничего в моем, так сказать, личном отношении к жизни, что ли.       Я кивнул.       - Тот же Гаум, которого ты привел в пример, демонстрирует это еще ярче меня: он испытывал удовольствие в положении пассивности, попросту потому, что не хотел своего партнера, он любовался собой и тем, насколько велика его власть. Это была другая власть, внутренняя, а не внешняя. Он был холоден и спокойно обошелся бы вообще без кеммеров. У него всегда была бы эта внутренняя власть над людьми. Он сломался под давлением таких тяжелых обстоятельств, что сломался бы каждый. И даже в сломанном виде он продолжал быть довольно-таки уверенным в своей власти, например, над вторым кеммерингом. Он, конечно, платил за нее, потому что ему приходилось раздвигать ноги в том числе и тогда, когда, вероятно, у него не было настроения. Ты даже у меня видел, что кеммеры бывают довольно разные, атипичные. Ну, неважно. Я имел в виду, что, собственно, эту свою внутреннюю власть он осуществлял буквально движением мизинца!       - А человеком становился тогда, когда заботился о своем больном ребенке, - задумчиво заметил я.       - Конечно. Ты совершенно точно сказал. Он же на самом деле духовно не дотягивал до человека. Я однажды сгоряча написал в своем дневнике, что он глуп. Это очень глупая запись. Он был очень умен. Но он был совершенно недочеловечен, ему не хватало ни совести, ни рефлексии, ни самосознания. И когда на него обрушилось горе, когда все отвернулись от него и стали его травить, ему пришлось волей-неволей познакомиться с рефлексией и самосознанием. С совестью он, кстати, тоже познакомился. На каком-то теоретическом уровне, он ее не переживал как покаяние, но он ее формулировал. «Я наказан за грехи, и за мои же грехи наказан мой ребенок,» - однажды он сказал мне буквально так!       - Удивительно. Это же христианская фраза.       - Я знаю. Собственно христианские формулировки он мог слышать от Темдива и Солеке. Но идею-то он выразил свою. Он теоретически понимал это.       - Вывод: вся эта игра во власть, пассивность и прочее в этом духе — это недочеловеческое состояние. Для кеммера оно естественно, но кеммер, согласись, и есть размножение, а не духовное занятие. Что же касается собственно человеческого состояния, то это совесть, рефлексия и самосознание, как ты сказал.       Терем надолго задумался. Мы лежали рядом, его голова у меня на плече, моя рука на его руке. До кеммера оставалось 4 или 5 дней. А может быть, даже и 3.       - Не нравится мне этот вывод, - заметил он.       - Он жестокий.       - Он, по-моему, не во всем и правилен. Он делает человека одиноким. А любовь? Я сейчас же готов отказаться от «великого человеческого состояния», если у меня отнимут тебя, ты понимаешь это? От рефлексии, от совести – ради тебя я готов. Может быть, потому что я знаю, что ты никогда не потребуешь этого.       - Ты не откажешься от него. Ты просто не сможешь, оно внутри тебя. Ты будешь бороться за любовь многими способами, но не отказом от самосознания. Ты покончишь с собой скорее.       - Не знаю, - задумчиво, медленно и тихо произнес мой друг. - Не уверен...       - Я тоже не уверен.       - Есть такие болезни, знаешь, при которых человек теряет самосознание. Психические болезни. Слабоумие. Я сейчас спросил себя, если бы это вдруг случилось с тобой...       Я содрогнулся. Мне приходилось думать нечто подобное, но я таких мыслей очень боялся.       - Ты не бросил бы меня. - (Я был в этом уверен не до конца, но почти уверен). - Но и не любил бы, как сейчас.       - Как сейчас — нет, - согласился Терем. - А вообще — любил бы. Напоминаю, что ты любил меня даже тогда когда я был мертв. А также когда я был в коме. И я вообще не помню моментов, когда бы я чувствовал, что ты не любишь меня, хотя мне доводилось бывать в очень разных состояниях...       - А я иногда чувствовал, что твоя любовь как бы отворачивается, - грустно сказал я.       Стоило мне это сказать, он буквально подпрыгнул на кровати.       - Что?! - вскричал он.       - Похоже, я не прав?       - Я более верен, чем собака... - с обидой прошептал он. На его глазах появились слезы. - Отворачивается... Любовь не человек, это я могу отворачиваться, а не она. Но тебе, знаешь ли, это лишь казалось, - он плакал. - Я, значит, как-то совсем неверно себя вел, если тебе казалось, что я отворачиваюсь от тебя!       Какое-то время он плакал чуть ли не навзрыд. Я долго ласкал его, и он успокоился.       - Давай вернемся к Харди и Суорду, - предложил я. - У них не бывает кеммеров и сомеров, у них все всегда одинаково. Ты сказал, что Суорд является мужем, потому что власть в этой паре у него — это очевидно.       - Да.       - Хадри подчиняется ему вследствие своего характера. Он по характеру уступчив и не склонен к власти.       - Да.       - Следовательно, в разговоре с ним тебе предстоит выяснить, выполняет ли он женскую роль и в сексе тоже. Или они делают это взаимно, или меняются ролями, или еще что-нибудь.       Терем кивнул.       - Хорошо, что ты это сказал, - тихо произнес он. - По крайней мере мне стало ясно, о чем конкретно его спрашивать.       Он устал от слез и постепенно засыпал. Я, как это часто бывало, мысленно слышал его сон — как он как бы погружается в темную воду. Выплывает ненадолго и снова погружается в нее.       Я уложил его поудобнее, слегка прикрыл одеялом спину — было все-таки очень холодно — сам завернулся в два одеяла и заснул тоже.              Мы уснули рано, поэтому проснулись посреди ночи. Терем лежал рядом, оперевшись головой об руку, и смотрел на меня.       - Ты так нервно спишь, - сказал он. - Вздрагиваешь во сне, тяжело дышишь. Тебе неудобно лежать так?       - Удобно, - пробормотал я. - А ты давно проснулся?       - Недавно. Пойдем сходим в туалет?       Мы вышли на улицу. Фред, который спал уж точно спокойнее нас обоих, тотчас вскочил и направился с нами. Я прихватил с собой ружье. Разговоры о волках и чонки разбудили во мне некоторую настороженность.       Когда мы вышли, все вокруг было в тумане. Луна сквозь туман казалась расплывчатым кругом. Мы долго ходили по тропинкам селения, держась за руки. Сначала почти ни о чем не говорили. Я вспоминал разговор и свои слова о том, что любовь Терема иногда отворачивается. И сам не мог сообразить, что я имел в виду, когда говорил это.       - Может быть, я до сих пор ревную тебя к Ареку? - наконец вырвалось у меня.       Я хотел никогда в жизни не затрагивать эту тему. У меня были живы воспоминания о том, какие страдания испытывал Терем на леднике, слыша его голос.       - А я довольно долго ревновал тебя к Осторожности, - усмехнулся Терем. - Вы с ней одно время так часто и так подолгу болтали обо всем. А потом вспоминал, как ты тащил камень по долине теней... и мне становилось очевидно, что ради нее ты в долину теней не попал бы.       - Конечно. А какое это имеет отношение к Ареку? Когда я там, на том свете, в первый раз спросил твою тень, хочешь ли ты уйти со мной, ты ответил: «Отстань. Ты делаешь мне больно».       - Я не помню, как отвечал, но помню что да, больно. Там было больно все... - он долго молчал и наконец сказал: - Да. Когда я попал в долину теней, то есть когда тень меня попала туда, я нашел там Арека. И когда я приблизился, ему стало больно. Ты ведь был не в том месте, где мертвые вообще. Ты был там, где оказались те, кто совершил самоубийство.       - За самоубийство положено вот такое наказание?       - Нет. Это не наказание. Это неизбежность. Тьма. Тьма души, не освещенной божественным светом. Святой Хербор в конце концов спасет всех, у него много времени... спас же он своего возлюбленного, который тоже покончил с собой. И даже сделал его почти таким же святым, как он сам. - Терем помолчал. Он шел медленно, опираясь о мою руку, как будто ему было тяжело идти. - Святой — и тьма. Ты представляешь себе это?       - Я видел это, Терем.       - Да. Ты это видел. Темдив видел это тоже. И Фейкс, и Солеке видели. Но мало кто превратил тьму в свет. Это сделали святой Хербор и ты. - Он помолчал, потом продолжал: - Вот сейчас мы идем ночью, и может показаться, что вокруг нас тьма. Но это другая тьма. Завтра будет день. Она хочет быть освещенной. Есть тьма, которая хочет быть освещенной. Та, что является правой рукой света. Да и свет иногда хочет, чтобы наступила тень. Они всегда вместе.       - А там была тьма, которая не хотела быть освещенной?       - Да. Там была такая. Поэтому ей было больно от всего. Поэтому это тьма небытия. Не само небытие, а его тьма. Его правая рука. Вот правая рука небытия — это как раз и есть другая тьма, которая не хочет быть освещенной.       - Душа самоубийцы не хочет быть освещенной?       - Моя не хотела. Не знаю, как у других. Думаю, есть много самоубийц, которые просто не могли найти свет, и уж конечно не могли осветить сами себя. Мне казалось, что таков был Арек, но я не знаю. Я не был в его душе. Знаю точно, что сам себя осветить не может никто, или, может быть, это доступно святым — но не то чтобы они освещают сами себя, а то, что им доступно произвольное обращение к Богу. Я не знаю. Я был во тьме и не хотел божественного света. Ты, фактически, принес мне его насильно. Но когда камень, лежащий у меня на душе, сгорел... Вот тогда я стал всей душой стремиться на свет.       - Это сделали святой Хербор и святой Аше. Это же они сожгли камень.       - Это сделал ты, Дженли.       - Я бы ничего не сделал без них!       - А они без тебя ничего не стали бы делать.       Мы оба долго молчали, потом Терем сказал еще:       - Помнишь, когда ты нес меня на руках из больницы, и у меня был кеммер, я не мог сопротивляться тому, что ты несешь меня на руках?       - Конечно. Я все помню.       - А ты понимаешь, почему я не мог сопротивляться тому, что ты несешь меня?       - Не знаю, понимаю или нет.       - Я тоже не знаю, понимаю или нет. Но знаю одно: однажды ты вынес меня из тьмы к свету. И тот камень был очень тяжел. Ты нес его из последних сил. Да, силы тебе дали святые. Они это сделали, потому что им было угодно, чтобы ты его нес. Но нес его ты.       - Да, святому Хербору это было угодно. Он сказал мне это сам.       - И Богу это было угодно. Иначе ничего такого не было бы, все мы спокойно умерли бы каждый в свой час — я там, в долине теней, просто превратился бы в камень и лежал бы, рядом с другими такими же камнями. Стало бы меньше больно. В конце концов я не знаю, что было бы. Что угодно Творцу, то и было бы. Пусть был бы вечный камень. О самоубийцах не жалеют. Но иногда, как чудо, с помощью великих святых, их выносят. Люди. Святые лишь помогают, дают силы.       - Это не жестоко, говорить, что самоубийц не жалеют?       - Разные самоубийцы. Не жалеют тех, тьма которых, как я сказал, не хотела быть освещенной.       - Но ты же хотел!       - Я сделал то, что сделал.       - И никогда не хотел?       - О нет. Бывало, что хотел. Но тогда и не совершал самоубийство.       - Это был момент отчаяния?       - Нет. Это было осознанное решение. И это была именно любовь к Ареку. Она привела меня в долину теней, где тьма не хочет быть освещенной.       - Но ведь и его можно было спасти!       - Спасти, наверное, можно вообще всех. Бог, по крайней мере, может. Я достаточно христианин, чтобы верить в это. Но я сам никого не спас, а вот ты спас меня.       Я содрогнулся. Все это я вроде бы знал и сам. Но только сейчас начал краем разума отдаленно догадываться, что было там, в долине теней, что перенес там Терем.       - Ты будешь еще ревновать меня к Ареку? - спросил он.       Я промолчал. Долина теней и земная ревность были слишком несопоставимые вещи.       - Если после смерти Творец дозволит нам встретиться, и если святым будет угодно указать нам дорогу, то мы пойдем к нему вдвоем, держась за руки, как сейчас, - тихо и медленно произнес Терем. - А пока мы не умерли, у тебя еще появится возможность отнести меня куда-нибудь на руках.       Мы шли уже рядом с домом. Я усмехнулся, поднял его и занес в дом, к нам в номер. Уложил в постель, раздел и разделся сам. Когда я ложился рядом, Терем засмеялся:       - Я забыл это! - воскликнул он. - Я рассказал тебе это и забыл сам!       Мы обнялись и скоро уснули.              Первую половину дня мы посвятили поискам для себя нового жилища. Мы пошли на местный рынок (после вчерашнего базарного дня нам не то, что было нечего покупать — мы б могли при желании и торговать там) и спросили у первого же продавца, не знает ли он, не сдает ли кто-нибудь домик. Он переслал нас к знакомому, тот к еще одному, и на третий раз нам показали очень приличный домик, на отшибе, чуть ли не у реки, заросший давно неухоженной зеленью, с четырьмя комнатами, кухней и чердаком. Он нам был великоват, но искать надоело, и мы его тут же сняли. Мы уже догадались, почему в большинстве домиков тут будут либо четыре комнаты, либо число, кратное четырем: на О было принято, чтобы в седорету у каждого супруга была отдельная комната. Они могли быть маленькими, но при этом в каждой стояла двуспальная кровать — спать вместе супруги ходили друг к другу.       Конечно, в больших домах были общие залы, детские, комнаты для гостей, а еще был обычай включать в седорету братьев и сестер супругов на правах, так сказать, вторых жен и мужей, и у них тоже были свои комнаты — в общем-то было много больших, в том числе двухэтажных домов. Но наш был маленький, четырехкомнатный, с чердаком. Мебели там никакой не было, даже старой. Поэтому мы не долго думая обставили его той мебелью, которую привезли с собой, и принялись наслаждаться великолепным удобством и элегантной красотой изделий по чертежам нашего Скири.       - Кому здесь ее дарить? - спросил я Терема. - Не потащишь же ее в Меруо.       - Будем уезжать — найдем куда деть, - беспечно ответил он.       - А давай заселим сюда наши саженцы хемменов? И те, что привезли на Хайн Скири и Сорве, их хеммены и торы. Хеммены на О, наверное, смогут расти почти везде. А ведь тор может только на севере.       - Хочешь нарушить экологию планеты? Вырастить здесь лес хемменов?       - По разрешению экологической комиссии Экумены, естественно.       - Есть и такая?       - Конечно! Иначе с планеты на планету уже натаскали бы столько всего, что в конце концов везде рос бы один табак!       Мне почему-то очень захотелось вырастить гетенские деревья на О. Даже еще больше, чем развести тут пестри.       - Можно сделать это в специальных делянках, но скорее всего, деревья разрешат высадить в открытое место, - размышлял я. - Если дерево растет 50 лет, то какая от него может быть экологическая угроза?       Мы вернулись в гостиницу, и тут зазвонил телефон. Из Киоота звонили все наши друзья — Яша, Кори, Торам, Ази, Федо и даже Шорст. Все собрались около экрана и высматривали, как мы устроились.       Мы рассказали про свою гостиницу на берегу океана. Про селение Меруо, в котором все шонсайнта — моряки и их дети не знают, что такое велосипед. Поболтали насчет возможности разведения хемменов на крайнем севере О и пришли к выводу, что экологи, скорее всего, разрешат. Кори сказал, что он сегодня же направит запрос на Хайн. Но разрешения надо было запрашивать и в правительстве О, а его собирать ради такого вопроса было неудобно, и лучше было подождать, когда начнется сессия по другим вопросам, и вписаться в нее.       Яков, как посол, сделав важный вид, сказал:       - Лорд-герцог Терравен, ты мне даешь полномочия отпускать сотрудников посольства в отпуск?       - Да ты же посол, не я. Я сам в отпуске, к тому же у нас, как известно, была ротация, и я больше не посол.       - Ну, ты всегда и везде посол, - пошутил тот. - Короче, я старшую пару пока оставлю при себе, а молодых пошлю в отпуск, хорошо? Ази с малышом, Федо беременен. Им надо отдохнуть и подышать свежим воздухом.       Пара стояла, обнявшись и держа младенца Ази, и на лицах выражения были счастливые, к которым я уже так привык у молодых родителей Гетена.       - Да и я уже тоже встал на очередь в отпуск, - заметил Шорст. - Что-то мне захотелось еще тут попутешествовать. Похоже, тут есть один городок, в котором создалась довольно интересная школярско-научная традиция... Школяры школярами, типичные схоласты, а, если я только не ошибся, открыли высшую математику.       - Это не отпуск, это командировка, Шорст, - заметил я.       - А может, я захочу там побыть подольше?       - Но вы же на таких условиях и работаете: делаете что хотите и что считаете нужным. Хоть год там живите. Вы плохого не посоветуете.       - О! - уважаемый ученый был явно обрадован.       - А «детей» мы приглашаем к себе, - сказал я, перекинувшись парой мыслей с Теремом. - Тут прекрасное тихое место. Воздух океана — это, наверное, как раз то, что им сейчас надо.       - С удовольствием, лорд Аи! - закричали дети.       Я попросил Яшу оплатить им дорогу из средств посольства. На этом мы отключились, потому что пришел Хадри.       У него были влажные волосы, от него пахло морем и рыбой. Он принес нам мешочек особых морских мидий, которых мы не видели вчера даже на базаре. Видимо, это была какая-то дорогая редкость из Меруо.       Мы пригласили его в наш новый дом, который еще не успели как следует убрать, но там, по крайней мере, мы имели не одну комнату, как в гостинице, и я не мешал бы Терему разговаривать. Там же были все наши вчерашние покупки, в том числе дорогое пиво, которое, как я подумал, неплохо пойдет с мидиями. До домика идти надо было минут 15 медленным спокойным шагом, и по пути Хадри рассказал:       - Вы сказали, что вы с планеты Гетен, и я вчера и сегодня пытался найти сведения об этой планете. В Меруо почти нет книг и нет подключения к экуменической сети. Но Суорду удалось найти несколько детских книжек с рассказами про Экумену. В одной из них, самой новой, изданной около 40 лет назад, был рассказ про эту планету, про Гетен. Он был странный...       - Я полагаю, что вполне правдивый, ибо по меркам остальных планет Гетен действительно довольно оригинален, - улыбнулся Терем. - Что именно показалось вам странным?       - Там было написано вот что. Эта планета называется по-другому Зима. Климат на ней невообразимо холодный, почти круглый год вся земля лежит под снегом, а зимой температура опускается до -50 градусов по Цельсию и даже ниже...       - Хадри, не лукавьте, - я засмеялся. - Такой климат встречается даже на моей Земле, в приполярных широтах. Вам показалось странным совсем другое.       - Да, - признался тот со своей смущенной улыбкой. - Там люди... ну, там нет мужчин и женщин.       - И представьте себе, это совершенно верно, - сказал Терем. - Я уроженец планеты Гетен. Я гермафродит. И мне поначалу было так же трудно понять, что на всех остальных планетах Экумены люди делятся на два пола, как и вам трудно понять, что на Гетене все люди — такие же гермафродиты, как я.       - Но что это значит — гермафродит? - спросил молодой человек удивленно. - Я просто не знаю этого слова. Там было написано, что... каждый человек... что каждый в некоторые особые периоды может стать и мужчиной, и женщиной.       - Ну вот это и есть гермафродит!       - Если говорить схоластически точно, это не совсем верное определение, - сказал я, внеся долю занудства для успокоения чувств. - Гермафродитом называется любое существо, в том числе человек, которое имеет органы размножения как мужского, так и женского типа одновременно. На Земле есть черви-гермафродиты. Они во время размножения встречаются парами и каждый червь играет обе роли: как самец он выделяет семя, а как самка — яйца. Происходит взаимное оплодотворение...       - О, у нас тоже есть такие черви в море, - спокойно сказал Хадри. - Мы на них иногда ловим один тип рыб, который трудно ловится сетью. Эти черви во время размножения выползают на песок, ложатся рядом друг с другом крест-накрест, и из хвоста у каждого выделяется семя, а из головы — яйца. Так и происходит у них оплодотворение, а потом эти яйца смываются приливом в море, и дальше развитие червей происходит уже там. Во время, когда у них размножение, мы их собираем и отправляемся ловить этих самых рыб.       - А вы давно живете в Меруо? - неожиданно спросил Терем.       - Два года, - ответил тот. - Ах, нет, еще пока полтора.       - И уже стали моряком, - мы улыбнулись.       - Да, конечно, - Хадри спокойно кивнул. - Море — это так прекрасно. Я счастлив, что Суорд научил меня управлять лодкой, рыбачить.       - Ну, так вот, - продолжал я. - Вот что такое гермафродиты в точном определении. Но люди на Гетене действуют не так, как черви. Во-первых, у червей во время одного акта обе особи являются и мужской, и женской. Тут есть опасность самооплодотворения. На Гетене во время этих упомянутых особых периодов, они называются кеммер, каждый из двух людей, вступающих в связь, будет или мужчиной, или женщиной, но не оба тем и тем одновременно.       - Теперь понятно, - кивнул Хадри. - Я вот этого сначала тоже не понимал. Как это — и мужчина, и женщина. Теперь до меня дошло: или мужчина, или женщина.       - Совершенно точно.       - А как они выбирают?       - Это очень сложный вопрос, - Терем усмехнулся. - Дело в том, что мы этого не знаем. Двое встречаются, у каждого выделяются гормоны... И такой особый запах, который называется феромоном. Поначалу они у обоих одинаковы. А потом у одного он постепенно становится женским, а у второго, в ответ на это — мужским. Это обязательно требует близкого физического контакта, держаться за руки. Когда у второго начинают выделяться мужские гормоны, этот мужской запах у него усиливается, и у первого начинают выделяться только женские гормоны и только женский запах. И дальше этот процесс подстегивает сам себя: чем больше второй становится мужчиной, тем больше первый делается женщиной. Это занимает дня два иногда. А потом они уже могут вступить в контакт. Еще день уходит на то, чтобы у первого, женского, вышла яйцеклетка. И дальше — момент кульминации, оплодотворение. Если оно происходит, конечно. Бывает, к сожалению, что многие акты остаются бесплодными. Но это-то, насколько я понимаю, случается на всех планетах со всеми людьми.       Хадри кивнул и спросил:       - А потом тот, который был мужчиной, в другой раз, может стать женщиной?       - Да. Конечно. Я же говорю — ты сам этот процесс не регулируешь. Ты только одно можешь чувствовать — как пахнет от твоего кеммеринга, по-мужски или по-женски. Ну и роли постоянно меняются...       - И получается, каждый может побывать женщиной и родить ребенка?       - Да. А потом побывать отцом и сделать ребенка своему кеммерингу. У меня, например, двое детей, рожденных мной, и двое, которых другой человек родил от меня. А еще у нашего короля долго время были только дети, которых другие рожали от него. А он хотел своего собственного, потому что только собственный ребенок, которого ты родил, может быть твоим настоящим наследником. И в 40 лет, с помощью земной медицины, король сам родил ребенка! - рассказывая это, Терем улыбался нашим воспоминаниям о рождении Аргавена 16.       - Еще в этой книге было написано, что брака у вас нет вообще, а есть особые дома, в которых люди встречаются, когда у них наступает этот период, кеммер.       - Ну, нет... в данном случае авторы написали немного не то... - Терем принялся подробно рассказывать о клятве кеммерингов как о виде моногамного брака и об одновременном сосуществовании с этим кеммерхаусов, где, действительно, встречаются те, то в моногамный брак вступать не хочет.       О клятве кеммерингов Хадри слушал с романтическим восторгом, а кеммерхаусы ему явно не понравились. Мы с Теремом уже давно заметили, что ки'Оты в целом сексуально очень сдержанная раса. Такова была их культура. Например, ни один из них никогда даже не упоминал в разговоре ничего, намекающего на секс. Они часто обсуждали супругов в седорету – и своих и чужих. Не принято было даже слова плохого сказать о своих супругах в присутствии чужих, но наверняка друзья могли пооткровенничать об этом между собой. Но они никогда не говорили, например, о существовании проституции. Кажется, ее у них действительно не было. Или была в таких незначительных масштабах, что мы не уловили никакого намека ни на что подобное. Мы знали, что есть пары, которые живут вне седорету, и уже об этом остальные говорили неохотно, как о виде разврата. Беспорядочного секса, судя по всему, у них было мало. Вероятно, иногда сексом занимались друзья, мы видели по нашим ки'Отским знакомым некоторые намеки на это, но никто об этом вслух не говорил.       Мы дошли до нашего домика, познакомили Хадри с Фредом, уселись в ту комнату, где стояла мебель, и поужинали сыром, пивом и великолепными принесенными Хадри мидиями. Фред на них тоже косился, и его нос ходил ходуном, но ему пришлось удовольствоваться сыром. Он вздохнул, но обижаться не стал.       - Собака! - мечтательно произнес Хадри. – Настоящая собака! Наши их регулярно завозят с Хайна, и все время они у нас не приживаются. Собаки живут, но щенки умирают. Чего-то им не хватает. А такие чудесные животные!       Я взял с собой чудесное животное, оставил Терема и Хадри наедине и отправился исследовать то, чего еще не видел в нашем доме — чердак.       Вероятно, когда-то, когда в домике жило какое-то седорету, этот чердак был детской комнатой. Сейчас там все было убрано, но остались какие-то признаки — маленькие коврики, яркие обои с рожицами и сюжетами каких-то сказок, колокольчик у двери, раскрашенная лесенка-тренажер, крепко запирающиеся окна, хорошая звукоизоляция... и два замечательных устройства. Первое было типа перископа. Он был установлен в углу и давал полный обзор того, что делается на чердаке. Его стекло было в порядке. Внизу мы не видели, из какой комнаты в него надо было смотреть, но мы этого просто не искали. Я попробовал заглянуть в стекло, но обратного обзора перископ не давал. Второе устройство было, в отличие от перископа, вполне обратимо. Это была простая слуховая труба. Я подошел к ней и даже не прикладывая уха отлично услышал голоса Терема и Хадри. Решив, что это судьба, я сел рядом и немного подслушал.       Хадри рассказывал тихим, немного печальным, но ясным и спокойным голосом:       - ... У него была депрессия. Ему казалось, я не люблю его. Он требовал от меня так много, а у меня такой медлительный и замкнутый характер. Я давал ему все, что он хотел, но сам, например, никогда ничего не требовал от него. Мне и так было слишком много. Не то, чтобы слишком много любви, нет, но слишком много его воли надо мной, его власти. Дело в том, что, будучи очень сильным, он готов отдавать всего себя без остатка. Он, отдавая себя любви, не лишается сам себя, все его силы, вся его воля остаются при нем.       - О, я это хорошо понимаю. Сильному человеку не страшно отдавать себя. А слабый боится себя потерять.       - Да. Ты говоришь совершенно точно, Терем. - (Хадри произносил имя с местным акцентом: Т'эрем) — Я слабый человек. Сейчас я говорю это легко и совершенно не стыжусь этого. Я не просто боялся себя потерять, я и на самом деле терял себя. Находил себя только по ночам, вставал, сидел один и, бывало, плакал. Меруоты, а ты же знаешь, что они другой расы, чем мы, они шонсайнта, тоже люди очень замкнутые. Мы с Суордом почти ни с кем из Меруо не общались. Когда меня там так плохо приняли, я просто перестал заговаривать с ними, говорил только с ним. Обижался, что он не защищает меня перед ними, но теперь понимаю, что он это делал совершенно правильно: он знал, что они сами примут меня со временем. А вводить чужаков у шонсайнта не принято. Они живут среди чужого народа и инстинктивно хотят сохранить чистоту своей расы. В глубине души у этого народа есть мечта когда-нибудь вернуться на родной им Шонсайн, когда-нибудь, когда там кончатся войны. Но все в то же время понимают, что этого не будет или никогда, или во всяком случае не скоро. Они никогда не говорят о родной планете, даже слово это там произносят очень редко. Экуменическое радио они не слушают именно поэтому. Им больно... всего этого я тогда, конечно, не знал и очень обижался. На то, какие они злые ко мне, как высокомерны, как унизительно общаются со мной. Они полностью приняли культуру и обычаи планеты О, в обмен на одно условие: их раса остается чистой от примесей. А я ведь не навязывал им себя, меня привел Суорд. И он меня любил так, что уйти было просто невозможно, это означало бы убить его и себя. Я не вынес бы, если бы он умер из-за моего ухода. Я очень любил его... Но не мог ему это объяснить. Что я люблю не так. Что я не такой, как он. Что мне нужна свобода. Если бы я сказал даже этими простыми словами - «Мне нужна свобода» - это прозвучало бы для него: «Я не люблю тебя». Ведь ему-то, при его силе и энергии, никакая свобода от меня была не нужна! Он был и так свободен. А я, при моей слабости, не мог быть свободен с ним.       - Тебе была нужна не свобода, - задумчиво сказал Терем. Его голос звучал менее отчетливо — видимо, он сидел дальше от отверстия слуховой трубы.       - Я не знаю, что мне было нужно. Мне было нужно быть самим собой, а я не мог.       - Ты не мог закрыться от его воли. Вот что тебе было нужно. Не свобода, Хадри, это скорее нужно было бы назвать: возможность свободы.       - Да! - воскликнул тот. - Ты совершенно прав! Ибо как только я эту свободу получил, она сразу стала мне совершенно не нужна.       - Расскажи, как ты ее получил.       - Я про это уже начал, сейчас продолжу. Первое, что начало менять наши отношения — это седорету с двумя женщинами. Суорд немного переключился с меня на должность главы семьи. И, конечно, мы спали со своими женами и очень подружились с ними. И вот, когда первая эйфория от настоящего официального седорету прошла, я стал замечать, что Суорду стало еще хуже. Он даже отказывался спать со мной, хотя мы соблюдали определенную очередность. И вот, когда в очередной раз я спал один, а он один, я ночью заглянул в его комнату. Он по ночам без любви спит плохо. И я услышал, что он не спит, а молится, стоя на коленях. Он очень верующий человек, может быть, поэтому мы с ним так плохо понимали друг друга. Я и молиться-то не умею… И на следующий день, вечером, хотя он должен был работать в администрации, я позвал его с собой. Он, бывало, довольно жестко реагировал на такие вещи, но в этот раз был так подавлен, что пошел. Было жарко, но мы по окружной дороге пошли к дальним скалам. Я там иногда бывал, когда Суорд знакомил меня с окрестностью, одна из скал мне очень нравилась. Я привел его туда, мы поели бутербродов, посидели, поговорили ни о чем – так мы всегда в то время говорили. И я взял наконец в руки инициативу…              Я оторвался от трубы, выпрямился, походил по чердаку. Интересно, как Терем бы ответил на вопрос, какой переломный момент был у нас?       А их разговор я бы и еще послушал. Но я хотел послушать легально, а пока не решался заходить.       Кстати, на О жители довольно церемонны и на дружескую форму «ты» переходят далеко не скоро и далеко не со всеми. Вообще-то в их языке семь форм вежливости, различающихся в основном используемой лексикой, но в некоторых оттенках также и грамматикой, и произношением, а также поведением, используемыми жестами и еще множеством других вещей. Три формы дружеские: первая — приятели, вторая — очень близкие друзья, третья — дети; четыре формы вежливые: четвертая — обычное обращение взрослых, пятая — весьма вежливое обращение взрослых, шестая — обращение к тому, к кому выражают крайнее почтение или крайнюю благодарность, седьмая — сверхпочтительная, практически, униженная; есть еще дополнительная восьмая, когда говорят, стоя на коленях либо лицом к земле, она употребляется во время медитаций или молитв и только в крайних случаях между людьми, а по языку может быть еще униженнее, чем седьмая, но с той же грамматикой и произношением. В обычной речи распространены четвертая, которая соответствует обычному общению «на вы», и первая, которая соответствует обращению «на ты». Я, будучи дипломатом, эти тонкости тщательно зазубривал. В кархайдском, кстати, тоже три степени вежливого обращения, так что все это можно было усвоить и запомнить. В ки'Отском — семь форм, что тут такого. Терем и Хадри общались на первой, дружеской, ее мне иногда приходилось слышать между, скажем, нашей молодежью и молодыми ки'Отами. Сам я ее пока ни с кем не употреблял. Мне было достаточно с Теремом самой близкой формы по-кархайдски. С некоторых пор хайнские манеры со всеми говорить только на дружеских формах стали меня раздражать. Слава Богу, стабили Экумены эту хайнскую фамильярность не поддерживали. Размышление и Трудолюбие всегда обращались ко мне на вежливой форме (там она у них одна).       Я вышел во двор, потом за двор, к реке, закурил. Фред любознательно ходил вокруг и изучал новую местность методом обнюхивания. Видимо, знакомился с ситуацией с местными волками. Они, скорее всего, будучи родственными собакам, оставляли метки мочой на деревьях.       Темнело. Темнеет на О в этих широтах медленно, сумеркам предстояло длиться еще минимум полчаса. Я решил обойти вокруг дома. И когда вышел из-за угла, увидел стоящую около ворот во двор фигуру. Это был Суорд, супруг Хадри. Он стоял, как ему было свойственно, как статуя. Он был очень высок, практически моего роста, очень красив, худ и строен, с горделивой посадкой головы — типичный шонсайнта. Одет он был в простейшую одежду, которую носят едва ли везде в Экумене – джинсы (так называют на Хайне легкие брюки из простой ткани, придуманной на Земле 500 лет назад) и рубашку, и эта одежда ему шла. Черт бы побрал этих дураков! Ну на что им, в самом деле, эти их войны? При таких данных народа и при таких недрах планеты они могли бы быть жемчужиной Экумены, а были всеобщими изгоями.       Я подошел и поздоровался (в ки’Отском есть нейтральное, без форм, «приветствую»). Тот в ответ достаточно неожиданно низко поклонился, выпрямился и произнес:       - Прошу прощения, не знаю вашего имени. Я Суорд.       - Я Дженли.       Я протянул ему сигарету и спросил:       - У вас принято курить?       Он ответил:       - Да. По праздникам. Сигареты для нас очень дороги.       Этого я не ожидал. На О вообще-то было дешево почти все.       - Видимо, табак у нас разный. Я привез свои сигареты с Земли. Выращиваю тут его нелегально. Попробуйте, может быть, понравится.       - Благодарю вас, - он взял у меня сигарету, я щелкнул зажигалкой, и мы закурили.       Слава Богу, за долгую жизнь на Гетене я не потерял навыка установления контакта с мужчинами. Выкурить вместе по сигарете — это эффективный первый шаг в данном направлении.       - Дженли Аи, - неожиданно произнес Суорд. - Посол планеты Гетен на планете О, сам родом с планеты Земля. Сейчас в отпуске. Вот, значит, где вы сейчас в отпуске. - И стал курить, было заметно, с какой жадностью.       - Знаете, значит, политические новости? - улыбнулся я. - Никто, кроме вас, меня тут не опознал.       - Я администратор владения, я обязан что-то знать, - сказал он. Потом, сделав несколько затяжек, добавил: - Нас, все Меруо, тоже никто, кроме вас, тут не опознал.       Он, в отличие от Хадри, говорил без тени улыбки. Он вообще был, даже для шонсайнта, видимо, человек мрачный. Недаром Хадри упоминал депрессию. Я и сам ее видел в нем вчера. Сегодня она явно прошла под воздействием сигареты.       Мы разговорились.       - Вы пришли встретить Хадри? Как же вы нашли наш дом?       - Спросил в гостинице. Энте знает все и всегда. - Затянулся и сказал: - Я не хочу, чтобы он возвращался один в темноте. Тут спокойно, но везде бывает всякое.       - Они разговаривают. Хотите, пойдем к ним, позовем Хадри. Или посидим попьем пива.       - Зачем? - возразил тот. - Пусть разговаривают. Я буду ждать столько, сколько надо. А вы идите, если у вас дела. К тому же Хадри знает, что я буду его ждать, и сам скоро вернется.       - Да они так заговорились, что, по-моему, уже забыли о времени, - засмеялся я. - Нет, дел у меня нет. Я тут, знаете ли, в отпуске. В столице было очень хорошо, но послом я работал там, здесь я им работать не собираюсь.       - Позволите ли вы мне личный вопрос? - (Я кивнул). - Вы с вашим спутником — супруги?       - Да. Он внешне может показаться мужчиной, но на самом деле он гермафродит. Он родом с Гетена, там все люди — гермафродиты.       - Я понял, - кивнул Суорд. - Сегодня Хадри нашел маленькую книгу про эту планету. Я пролистал ее и решил, что она довольно плохо написана. Тогда поискал по экуменической сети и нашел большую книгу под названием «Энциклопедия планеты Гетен». Один из авторов там — вы.       - Да. Первый и основной автор там — как раз мой спутник. Его зовут Эстравен, это если официально; в разговоре его имя — Терем. Но поначалу там принято официально, так что лучшее обращение – господин Эстравен.       - Спасибо, - кивнул Суорд. - Эта энциклопедия написана блестяще. Я сегодня весь день не работал и читал ее.       - Но ведь в Меруо нет экуменической сети?       - Я же администратор. Я имею доступ к ней через точку доступа в Садахане. В Меруо нет даже радио и телефонов, а меня всегда могут вызвать на собрание. Приходится иногда приходить в Садахан и связываться с людьми. - Он это сказал с явным сожалением. Судя по всему, его обычным самым большим желанием было все время проводить наедине с Хадри. Шонсайнта — люди замкнутые и, видимо, очень постоянные и верные.       Я только два дня назад отсадил очередной росток табака, и сейчас у меня было два больших и один маленький. Я не знал, как предложить один из них Суорду, потому что видно было, что его гордость может взять вверх над депрессией, и тогда может наступить даже конец общению. Я начал издалека:       - Может быть, вам попался в этой энциклопедии такой раздел — про феномен «шифгретора» на Гетене?       - Да, я хорошо помню этот раздел. Мне он показался одним из самых увлекательно написанных.       - Это можно перевести как честь, достоинство, гордость, значимость, авторитет, доброе имя...       - Я понял, - кивнул он. - Этот раздел я читал так, как будто читаю про самого себя. - И он в первый раз усмехнулся.       - Я хотел заметить именно это, - подхватил я обрадованно. - Когда я пытался проникнуть в суть этого слова с моим хайнским воспитанием, я долго ничего не понимал. Когда прожил на Гетене достаточно долго, я начал понимать. И сейчас, когда я встретился на О с шонсайнта, мне пришло в голову, что у вас тоже такой же шифгретор, как у гетенцев.       - Мы называем его проще — гордость, а если быть честным, так еще и заносчивость, - сказал Суорд. Сигарета его кончилась. - И с некоторых пор я стал замечать, что гордость наша часто превращается из чувства собственного достоинства, качества неплохого, в тупую самовлюбленность, которая стоит на голом месте. Хадри сделал очень много, чтобы я это понял.       Тут было самое время издалека подойти к проблеме вручения ему росточка табака, чтобы он курил и разгонял свое, очевидно подавленное, настроение. Но из дома быстрым шагом вышел Хадри, а за ним, провожая его, Терем. Хадри, подойдя к супругу, заглянул ему в лицо. Он был заметно ниже его. Видимо, взглядом остался доволен.       - Прости, что я так долго, - виновато сказал он.       - Нет, ты был недолго, - возразил Суорд. - Еще даже ночь не наступила.       - Приходите завтра к нам, - пригласил Хадри. - Оба или, если господин Дженли занят, приходи ты, Терем (в тот день он еще говорил, как типично для ки'Ота, «Т'эрем», но потом стал говорить с кархайдским произношением, а там это звучит близко к «Ферем»).       - С ответным визитом, - усмехнулся Суорд. - Да, Хадри прав. Я также осмелился бы просить вас принять приглашение. Вы взглянете на Меруо. Виды-то там с балкона и крыши очень красивые.       - Ваши люди не будут чувствовать неловкость и напряжение от нашего присутствия?       - Вы инопланетяне, посол на планете и его сотрудник. Это не то же, что кто-то с Садахана заявился в гости. Главное, нет опасности, что задержитесь надолго, - он опять усмехнулся, но уже не на шестой форме.       На этом мы весьма дружески распрощались.              - Умные люди, - заметил я, медленно идя с Теремом вокруг дома к реке. - И этот Хадри, ты извини, я немного слышал его слова, и этот Суорд. Хадри для ки'Ота, видимо, вообще очень глубокий и серьезный человек. Что касается интеллектуального уровня шонсайнта, я его не знаю, но если он обычный — то Суорд тоже, практически, неординарная личность. Хотя говорит он очень уж натянуто. Говорить ему, видимо, достаточно трудно. Но как он моментально вычислил меня!       - Судя по рассказам Хадри, интеллектуальный уровень жителей Меруо замерить практически невозможно, ибо там никто ни с кем, кроме двух-трех своих супругов, не говорит. А кто не в седорету, те не говорят вообще ни с кем. Хадри рассказывал, что был поражен их молчаливостью.       - Интересно, - подумал я, перейдя на мысли. - Пожалуй, пойду с тобой завтра в Меруо, не возражаешь?       - Мм... Понимаешь, мы дошли до одного очень интимного места в разговоре, - ответил Терем. - Хадри очень искренен, но стыдлив, ему было довольно трудно себя заставить это все рассказать. Когда я переварю в своих словах, я расскажу тебе. Но на завтра, понимаешь, присутствие третьего будет мешать. Боюсь, Хадри попросту замолчит.       - Я не буду сидеть с вами. Суорд сказал, что там отличные виды с крыши. А кроме того, мы поедем на велосипедах, а ими там кое-кто очень интересовался. Я найду, чем мне заняться, не беспокойся.       Мы вышли к реке, и, разумеется, Терема тут же потянуло искупаться. В этом месте около берега было очень быстрое течение, и я забеспокоился. Ведь он не умел плавать. А меня в такой холодной воде могли скрутить судороги. Я предложил ему поискать какую-нибудь веревку для страховки.       - Поводок Фреда, - тут же придумал он. Скинул одежду, крепко сжал в руке один конец поводка, я так же крепко сжал второй конец, и мой друг получил в полной мере наслаждение после трудного дня в воде, температура которой была на один или два градуса выше нуля.       - Жаль я не могу заставить себя полезть в эту воду, - сказал я. - Я научил бы тебя плавать.       Выйдя на берег, Терем выглядел веселым.       - Давай закажем тебе купальник с подогревом, - предложил он. - Такие бывают, это я знаю точно.       - Давай попробуем, - ответил я. - Но сперва пойдем домой. По-моему, сейчас даже ты можешь простудиться.       - Знаешь, Хадри рассказывал про проблемы любви со Суордом, - рассказал мне Терем. Этот разговор весь шел мысленно, хотя слышать нас в этом пустынном месте никто не мог, кроме каких-нибудь затаившихся в высокой траве волков, на которых то и дело рычал Фред. - Они разного темперамента, Суорд очень властен, не давал ему свободы, почти никогда не оставлял одного, уже не говоря о том, что все селение его ненавидело. Он страдал, молчал, Суорд, видя его страдания, страдал тоже и был уверен, что он его не любит. А он его любил, и с каждым днем сильнее — ведь он интравертированная натура, таким нужно привязаться, а привязываются они далеко не сразу... Суорд требовал всего и сразу. И сколько у них было с этим связано психологических проблем! Я слушал его рассказ и сочувствовал, и все время у меня было чувство, что мне в этом чего-то не хватает, что я бы эти проблемы смог решить каким-то более быстрым способом, чем решил их Хадри. И вот сейчас, когда ты сказал, что оба они умные люди, до меня дошло, чего мне не хватало в этой ситуации. Понимаешь, они ни разу не попробовали поговорить друг с другом! Начисто, откровенно рассказать друг другу о своих чувствах. Они просто не знали, что думает и чувствует другой. Откуда это недоверие между людьми, которые любят друг друга так сильно?       - Шифгретор? - предположил я.       - Что? - удивился Терем. - У них он есть?       Мы дошли до дома и сели за стол, на роскошные стулья Скири. Стали пить пиво. Я накинул на себя одеяло: мне было холодно. В доме была печка, но топить ее я, конечно, не собирался — не для этого увозил друга на крайний север. Закурили по сигарете. Я рассказал Терему про любовь Суорда к табаку и про то, что у них, в Меруо, есть только очень дорогие сигареты.       - Давай им завтра отнесем в подарок росточек твоего табака, - предложил Терем.       Это была отличная мысль.       - В той или иной мере шифгретор есть у всех, хотя сегодня я говорил об этом с Суордом, и он отозвался о нем очень пренебрежительно: заносчивость на голом месте. Но уж кто-кто, а шонсайнта этой заносчивостью славятся куда шире гетенцев. Но скажи мне, Терем, если только тебе не трудно это все вспоминать: ты и Арек. Ты и Эше.       - Не трудно. Я давно тебе все про это рассказал.       - Вот с ними, с этими людьми, которых ты любил. Ты говорил с ними когда-нибудь совершенно начистоту о всех своих чувствах?       Терем задумался. И ничего не ответил.       - Хорошо, давай только про Эше. Ты ведь в первые три-четыре года думал, что любишь его. - (Он кивнул). - У вас были психологические проблемы?       - Конечно.       - Вы говорили о них?       Терем опять задумался и опять ничего не ответил.       - Хорошо. Сейчас, со мной, у нас почти нет психологических проблем, но есть же какие-то мимолетные чувства недовольства, разочарования... Мы всегда начистоту говорим друг другу о них?       - Сейчас, думаю, да.       У меня заметно отлегло от сердца, потому что этот вопрос я задавал с большим напряжением. В конце концов, как раз от ответа на него все и зависело — если бы опять никакого ответа не было бы, то это было бы то же, что «нет». Уже одно то, что можно задать вопрос, говоришь ли ты мне все начистоту, свидетельствует о том, что люди говорят, в общем-то, начистоту. Открытости на 100 процентов ведь все равно не бывает, потому что человек сам не знает себя до конца.       - После того разговора, который был у нас сегодня ночью, - очень тихо и серьезно вслух сказал Терем, - говорить, что мы не говорим чего-то, стало уже невозможно.       Я вздохнул. Все разговоры, все решения, все преодоления проблем имеют свойство когда-нибудь забываться.       - К тому же с нами-то святые, - добавил он так же серьезно.       Вот в это я верил, пожалуй, побольше.       - Скучаю по Фейксу, Темдиву, Солеке... - вздохнул я.       - Фейкс и Темдив — святые, они с нами.       - Да. Я верю, что их взгляд видит с Гетена даже сюда.       - Конечно. Там же не земное пространство.       - Хорошо... Святые Фейкс и Темдив, будьте с нами, не забывайте нас, - помолился я.              Ожил телефон — нам звонили Ази и Федо.       - Мы выезжаем к вам, - сказали они. - С пересадкой в одном селении, куда едет Шорст. Мы будем у вас через неделю. Это ничего?       - Приезжайте! - ответили мы. - Захватите велосипеды на широких шинах. Тут есть где покататься.       - Да мы уже и тут катаемся, - ответили они. - А что еще захватить?       Мы с Теремом переглянулись.       - Спереть из посольства один из двух мощных ансиблей, - прошептал я ему — разумеется, в шутку.       - Нет, но переносное устройство подключения к экуменической сети пригодилось бы.       - Хорошо, - сказали они.       Надо было теперь не забыть предупредить Яшу или Кори, чтобы они оплатили им покупку.       С этими мыслями мы решили, что пора ложиться спать.       Излишне говорить, что кровать, сделанная по чертежам Скири, была раскладная, в разложенном виде очень широкая и удобная.              На следующее утро я наконец-то заметил то, чего уже так долго не видел — поблескивание в глазах Терема и легкую быстроту его движений. Приближался кеммер. О Боже, я уже давно считал дни и не надеялся дождаться.       Всю первую половину дня он писал — сначала дневник, потом свою книгу для Гетена про гомосексуальные отношения на О. Я напоминал ему про отпуск, но он отвечал, что заметки надо писать сразу, иначе он забудет подробности. Я прибирался в трех пустых комнатах — не знаю, зачем, их можно было просто запереть на ключ. Но кто знает, не устроится ли здесь когда-нибудь какое-нибудь консульство Гетена на О или какой-нибудь бизнес-центр? Домик я решил купить и присоединить к посольству. Он стоил не дорого, а мое количество денег меня временами начинало попросту смущать. Особенно среди людей, которые могут себе позволить курить только по праздникам. А может быть, вот здесь и устроить заводик по производству мебели? Неподалеку был лес, в самом селении Садахан — железнодорожная станция, в селениях наверняка были плотники, а если экологическая комиссия разрешит, то можно будет со временем вырастить здесь рощицу хемменов и торов... Я был не бизнесмен по складу ума, я понимал, что такие вещи должны делаться совсем другими людьми, но чувствовал, что домик-то может пригодиться во многих случаях.       Послал по ансиблю письмо на Хайн, Трудолюбию и Размышлению. Спросил, может быть, им придет в голову, какое употребление можно будет сделать из домика, на пользу Гетену, О и Экумене. Может, хотя бы открыть экуменическую школу для детей, да и для взрослых? Размышление ответил, что мысль хорошая, посоветовал еще подумать и выразил готовность утвердить любое разумное предложение, если мы возьмем на себя организацию или хотя бы найдем, на кого ее переложить.       Потом по ансиблю пришло письмо от сына с Гетена: он подал рапорт об увольнении из посольства по возрасту (30 лет работы — это и впрямь немалый срок), и по такому случаю ему назначили на Гетене очень приличную пенсию, а Земля и Экумена наградили его крупной суммой за активную деятельность по укреплению культурных, научных и торговых связей между Гетеном и Землей. На Гетене он получил часть этой суммы в виде драгоценных камней, которые привез туда один из кораблей, но большая часть вознаграждения ждала, когда между Экуменой и Гетеном будут установлены денежные переводы и курсы валют, а этого, писал он, на его веку, пожалуй, ждать не приходится. Поэтому он выражал идею перевести свою долю, лежащую в банке на Хайне, на мое имя, чтобы я потратил ее на какое-нибудь полезное дело в плане отношений Земли и Гетена — на снаряжение корабля с Земли на Гетен или что-нибудь в таком духе. Все-таки не зря он был герцог, подумал я с гордостью. Сам удивился этой мысли. Так во мне открылось монархическое сознание.       Правда, формально я сам был герцог, но о себе ничего подобного с гордостью не думал.       Я Хербора поздравил, но уверил, что финансовые транзакции начнутся быстрее, чем он думает. Мы с ним решили, что он начнет подготовку открытия на Земле если не посольства, то хотя бы представительства Гетена с музеем и культурным центром. Земля — не О. После Хайна это, вероятно, самая активная и научно-технически, и коммуникационно планета в Экумене. Уже столько землян успели разными путями побывать на Гетене, и с каким толком они там работали! Да если бы не они, сейчас в Кархайде не было бы короля! Посольство Земли на Гетене было. Конечно же, в такой ситуации посольство Гетена на Земле было совершенно необходимо.       Подумали, найдутся ли на Гетене горячие головы, готовые отправиться послами на Землю (в том числе и в прямом смысле горячие, то есть в смысле разницы климатов), и решили, что да. Набросали план, что собирать для первоначального центра и каким маршрутом отправлять. Скорее всего, конечно, через Хайн. Но на Землю можно было лететь даже с Оллюли, а туда, уволившись из посольства, собирался он сам, с женой Ядвигой и старшим из детей Аше (гермафродитом). Потом я рассказал ему в двух словах, как мы проводим отпуск, и он напоследок откликнулся с завистью: «Как я хочу к вам, милые, дорогие родители! Я ведь даже Фреда помню! Как жаль, что нам никогда с вами не встретиться!»       Когда Терем оторвался от своих записей и пришел ко мне, я сидел над этой последней записью в ансибле, не стирая ее. У меня на глазах слез не было, но где-то в душе мне хотелось заплакать. Мне хотелось обнять родного сына. Я многое было отдал, чтобы сейчас оказаться на Гетене — сейчас, а не через 55 лет. Я не хотел показывать беседу Терему, думая, что он расстроится больше меня, но он попросил, и я прокрутил ему всю запись. Он обнял меня и сказал мысленно:       - Не плачь, любимый. Все хорошо. Все хорошо и у него, и у нас. Мы никогда не сможем встретиться со всеми, с кем нам хотелось бы.       Он умел утешать меня.       Я умылся, мы сели на велосипеды и поехали. Фреда не взяли — велели сторожить дом. Он, конечно, не поверил, понял, что просто не хотим брать его с собой в Меруо. Обиделся, отвернулся и лег на свою подстилку. Но тут же, видимо, мимо дома прошла некая особо неприятная волчья личность. Он вскочил на ноги, зарычал и залаял изо всех сил. И на этом забыл об обиде. Мы ничего не видели: волчья личность, если она и была, умела хорошо прятаться в высокой траве.       Сперва наш путь лежал в Садахан, в кафе. В нашем домике была кухня-пристройка, деревянная и довольно некомфортная. Топить плиту нужно было дровами (ну кто летом топит плиту дровами?), посуды было мало, только то, что мы накупили в базарный день, а что готовить, мы пока и вовсе не обсуждали. Как я мог обсуждать, что приготовить на обед, если мой кеммеринг сидит, погрузившись так глубоко в свои мысли и соображения, что может только писать, и ничего больше? Хотя в будущем, разумеется, мы собирались готовить сами. Итак, сейчас мы поехали в кафе и плотно пообедали. Потом покатались по окрестностям. Поскольку только что был отлив, а шины мы наконец-то поменяли на широкие, сгоняли к самому побережью океана, проехались по ровной песочной литорали.       Вдалеке виднелся парусник. Он не двигался. Кто-то из меруотов вышел в море на рыбалку.       Когда мы подкатили к Меруо, у входа в дом нас ждали и Хадри, и Суорд. Суорд стоял статуей, Хадри — просто спокойно ждал. Мы заметили, что они стоят близко друг к другу, но при этом не держатся за руки, не обнимаются, не прислоняются друг к другу плечом к плечу. Терем даже успел мысленно сказать мне об этом: «Между ними по-прежнему нет полной гармонии». Больше никого вокруг не было.       Мы спешились, поставили велосипеды около входа и поздоровались с хозяевами. В заплечной сумке у Терема был горшочек с табаком. И не маленький росток табака, а самый наш большой — мы решили, что наши еще вырастут, и нам всегда хватит, в Меруо табак нужнее.       - Наши дети будут удивляться, увидев велосипеды, - заметил Суорд. - В Садахане жители достаточно состоятельны, чтобы иметь велосипеды и даже покупать своим детям детские модели. Но в Меруо, увы, на это нет денег.       - Неужели море не приносит вам доход? - удивился я. - Ведь, насколько я понимаю, в округе нет рыбаков, кроме вас?       Суорд помолчал, потом ответил:       - Какой-то доход приносит, конечно. Еще больший доход приносят прерии, которые мы сдаем в аренду. Но увы, этот доход меньше, чем желательные расходы. Он равен необходимым расходам. Например, нам хватает, чтобы покупать пресную воду, хлеб и овощи, одежду, электричество, молоко детям...       - Мы с Хадри пошли к нему, - мысленно сказал мне Терем, и я ответил:       - Я, видимо, пока поговорю с Суордом.        Шонсайнта       Терем и Хадри скрылись. Суорд проводил меня внутрь дома, провел по невообразимому количеству внутренних коридоров и мраморных (!) лестниц, и наконец мы с ним оказались на крыше. Крыша этого дома была на уровне самой вершины этой довольно высокой скалы. Вид, который оттуда открывался — на океан, на побережье, на равнины и дальний лес, на Садахан, на бесконечные прерии с редкими жалкими кустарниками, на засаженные капустой солончаки, наконец, на длинную гряду скал, похожую на зубы, на другой стороне побережья — этот вид был действительно величественный и впечатляющий. Я схватился за ансибль.       Потом спохватился и вспомнил о шифгреторе.       - Суорд, вы не были бы против, если бы я попросил вас разрешить мне сфотографировать эту потрясающую картину? Я обещаю хранить ее только для собственного, семейного пользования. Нигде не публиковать ее.       Суорд долго молчал, наклонив голову. Потом поднял ее, сказал:       - Да, пожалуйста, разумеется, вы сделаете одолжение, если будете снимать что угодно и сколько угодно, - а потом, еще помолчав, с прищуренными глазами, очень собранный и напряженный, спросил:       - Можно несколько вопросов?       Из всех семи дружеских и вежливых форм языка планеты О он до сих пор все время говорил на предельно вежливой седьмой. Это было даже несколько выспренне. Примерно так составляются письма в правительство. Так же вынужден был говорить с ним и я. И тут он перешел на четвертую — самую распространенную, соответствующую единственной хайнской и простому земному понятию «на вы».       - О, конечно, - рассеянно ответил я, запечатлевая в память ансибля величественную панораму.       - Вы сами, господин Аи, откуда: с Земли? С Хайна? С Гетена? С О?       Мои съемки временно закончились. Я положил ансибль в карман.       - Суорд, у меня достаточно сложная история. Я родился на Земле. Учился там, в разных местах, и потом на Хайне. Потом я был мобилем на планете Гетен, жил и работал на ней. Здесь, на О, я, на самом деле, просто отдыхаю. Нам, мобилям, положен после работы достаточно долгий отпуск. Но и опыт у нас есть. Поэтому меня сочли подходящей кандидатурой для начала установления дипломатических отношений между Гетеном и О...       Суорд перебил меня:       - Я это все уже знаю. Вчерашний вечер и всю ночь я провел в экуменической сети, выясняя историю Гетена и лично вас. Ну, и лично вашего кеммеринга, но это сейчас не важно. Я спросил вас о другом. Как бы вы ответили на вопрос: какая из всех этих планет гораздо более ваша, чем все остальные?       Разрази меня гром, если этот человек не смотрел, по крайней мере иногда, в самую суть вещей.       - Гетен, - тотчас без колебаний ответил я.       - Потому что там родился ваш возлюбленный? Потому что это его планета?       Тут настал черед мне задуматься. Такое объяснение любви к Гетену было очень близко к правде, хотя и не было правдой.       - Знаете, Суорд, вы, пожалуй, оказались очень близки к истине, но все же не попали в нее. Мой возлюбленный, кеммеринг и супруг Терем Эстравен сидит сейчас на планете О и разговаривает с вашим супругом Хадри. Его самая большая мечта, в смысле планет — попасть на мою родину, на планету Земля. Этому мешают объективные обстоятельства, а именно климат, но они преодолимы. Он хочет увидеть мою родину, он согласен жить и умереть на ней, у меня дома. Не у себя. Но мы не полетим на Землю. После завершения дел на О мы возвращаемся на Гетен.        - Он, ваш супруг, любит вашу Землю больше, чем вы ее, вашу родину. Вы, однако, любите его Гетен больше, чем он любит его, его родину.       Я не мог не рассмеяться. Суорд смотрел на меня, ожидая объяснений.       - Вы сказали очень симметрично, - сказал я. - Потому я и засмеялся. Но нет. Землю он пока ведь любить не может: он ее не видел, он только мечтает увидеть ее.       - О, так можно любить и мечтать, - заметил Суорд.       - Но все равно это другое чувство. Для него Земля — мечта. Для меня Гетен стал именно моим. Если я правильно понял, о чем вы спрашивали, то эта та планета, где я чувствую себя на своем месте.       - Да, - тотчас ответил Суорд. - Я именно об этом спрашивал.       - И в этом же смысле я и ответил вам: это Гетен.       Суорд кивнул. Спросить его о том же не приходило мне в голову.       Он опять долго молчал (я ждал, пока решил больше не снимать), а потом сказал:       - Я сам как бы разрываюсь между этими двумя чувствами — тем, что у вас, и тем, что у вашего супруга. Конечно, я чувствую себя на своем месте в О, учитывая, что я никогда нигде больше и не был. Но моя мечта — если вы поверите — Шонсайн. Я отказался бы от всего на О, кроме Хадри, чтобы оказаться там. - И добавил: - А Хадри-то, между прочим, это безразлично: он оставил свое селение ради Меруо, оставил бы и О ради Шонсайна. Все это он делает ради меня. Я настолько мучаю его, я настолько требователен и жесток, что степени этой жестокости между двумя деревнями и двумя планетами почти не различаются.       По одному его тону было можно понять, что он никогда серьезно ни с кем об этом не говорил.       Ответил я ему не о Хадри. Я ничего не знал о Шонсайне, кроме того, что знали все: что там все вечно воюют со всеми. А он наверняка знал об этой планете все. После молчания я спросил:       - Что бы вы делали на Шонсайне, Суорд? Вы хотя бы хорошо умеете стрелять?       - Я никогда не брал в руки ружье, - ответил он. - Хорошо я умею только управлять парусным судном. Администратор из меня неплохой и со временем я научусь быть хорошим администратором. И уж конечно я не собираюсь учиться стрелять.       - Но тогда зачем вам Шонсайн? Что вы мечтаете там делать?       - Прекратить войну, - мрачно ответил Суорд. И, помолчав несколько секунд — за которые я успел вспомнить Федо, Кори, Ази, весь наш разговор об этом, — он попросил: - У вас есть с собой ваши сигареты? - (Я кивнул). - Я умоляю, дайте мне одну.       Он очень хорошо справлялся с собой, учитывая, судя по его словам, как много для него значила эта тема. Он не повышал голос. Не говорил лишних слов. На последних своих словах он только тряхнул головой.       Я достал две сигареты, протянул ему одну, щелкнул зажигалкой, и мы затянулись. У меня промелькнула мысль о том, что от ростка, который сейчас Терем передал Хадри, Суорд точно не откажется.       Ему надо было покурить довольно много, чтобы прийти в себя. Это я хорошо понимал и ждал. Однако в конце концов спросил:       - Вы знаете, как это сделать?       - Я ничего не знаю, - ответил он. - Я перестал стремиться знать. Я сейчас даже не в курсе, кто победил в прошлом году — Ширенген или Тулхур. Конечно Тулхур был обречен, но о факте победы Ширенгена я не знаю, я специально не смотрел экуменическую сеть по этому вопросу. И насколько знаю, остальные фронты толком вообще не сдвинулись, но могу и тут ошибаться. Я понял, что суть не в этом.       - Можно попросить пояснить?       - Они воюют не за территорию, а за увеличение своей мощи и власти, каждый, почти все без исключения. Даже те, кто делает вид, что их война — освободительная. И каждый почему-то думает, что ему удастся что-то достичь. Но это же детская иллюзия, - он пожал плечами.       - У вас есть идеи, как лишить несколько десятков народов детской иллюзии? - внятно спросил я.       - Уберите идею десятка народов — достаточно лишить иллюзии один или два народа, чтобы остальные начали одумываться. Вы знаете ведь Махатму Ганди?       Это был земной святой, подвижник. Ему действительно удалось, будучи безоружным, практически прекратить одну довольно серьезную войну. Но он был еще до этого популярным народным героем.       - Хорошо, я же не рвусь на место Махатмы Ганди, я найду популярного народного героя и заставлю его проповедовать мир, - сказал Суорд спокойно. - Да и заставлять не надо будет, я знаю нескольких популярных народных героев-пацифистов.       Только через несколько секунд до меня дошло, что я ничего не говорил, и, следовательно, он умел слышать мысли.       - Вы меня сегодня потрясли, Суорд, - мысленно сказал ему я.       Но он мысленно ничего не ответил. И я ничего у него в уме не слышал. Вероятно, вести мысленные беседы он не умел: телепатия прорывалась у него вспышками озарений.       - Суорд, но эти герои уже и так проповедуют мир, вы, получается, просто хотите стать одним из них?       - Я хочу предложить альтернативу, - тихо сказал Суорд. - Только я еще пока не знаю, какую именно.       Чем-то неуловимым он вдруг напомнил мне Темдива. Или даже вместе — Темдива и Фейкса. Или даже еще страннее — всех наших святых, Темдива, Фейкса, Солеке, Мелча — всех в одном лице. И при этом он был чистокровным шонсайнта — потомком воинов, с немыслимо аристократической внешностью своей расы и, наверняка, с той же ее воинственной внутренней сутью.       Не удивительно, что он метался.       - Очень много войн было на Земле, - сказал я.- Вы не пробовали изучать истории чужих планет? Кто и как кончал эти войны? Бывало ли так, чтобы они кончались ради какой-то альтернативы? Если да, то что за альтернатива это была?       Он не сразу ответил, продолжая о своем:       - На Шонсайне есть один герой — Шилжулэн Байр Шуулах — который практически близок сейчас к тому, чтобы стать Махатмой в одной из войн. Воюют, как и у вас, колония и ее бывшая метрополия. Ердин и Гарчиг. У меня есть подозрение, что сейчас на Шонсайне это, так сказать, ключевая война. Все военные аналитики думают, что очень много зависит от победы Ширенгена, но я сейчас так не думаю. Ердин не дает Гарчигу задавить себя, и это сложная война с элементами справедливости... И вот он, Шилжулэн, фактически, адепт мирной эмиграции всей колонии на какие-то планеты, которые могут их пустить. Он рассказывал по сети подобную историю на планетах Уррас и Антаррес. Там эмигрировал целый народ, причем в очень плохие условия — и они выжили, они создали бедное, но справедливое государство без войн, со справедливым управлением...       Я содрогнулся. Мне уже приходилось думать об эмиграции шонсайнта на Гетен. Про Антаррес я знал наверняка больше Суорда и неизвестного мне пацифистского мыслителя Шилжулэна Байр Шуулаха, и я был более скептичен. Вообще-то эмигрировать на пустое место имеет право любой народ. Но ведь шонсайнта имели обыкновение эмигрировать на развитые, уже заселенные планеты.       - Не бойтесь, я не о Гетене, - сказал он, то ли опять услышав мысли, то ли догадавшись. - Я не пойду туда, куда меня не приглашают и не зовут. Вы называете это шифгретор? Я называю это гордость и порядочность. Есть пустые планеты, пригодные для жизни. Есть миры типа Ш-19.       О ней я тоже недавно думал.       - Суорд, а знаете ли вы об эффекте «освобожденного раба»?       Тот пожал плечами:       - Вы же знаете, что я не знаю вашу терминологию. Расскажите. Или вы хотите, чтобы я догадался? Может быть, что будет с солдатами, которых скопом переселили в новое место? Они передерутся между собой, конечно же.       У меня опустились руки.       - Вы же все это знаете, - безнадежно сказал я. - Как, ну как вы надеетесь действовать?       Я достал еще две сигареты, и мы опять закурили.       - Суорд, если не секрет, могу я поинтересоваться, сколько вам лет? - отвлекся я. (Перейдя, на всякий случай, на шестой уровень вежливости — очень почтительно, но без выспренности).       - 24, - ответил он.       Надо же, как такого молодого избрали администратором целого владения, - мелькнула у меня мысль.       Он, затягиваясь, так же отвлекся и сказал с легкой усмешкой:       - Хадри 22. У меня до него было только две связи, обе в 17 лет и обе случайные. Я всерьез думал, что никогда не полюблю никого. А он... Боже... Это было как вспышка света...       - Скоро сюда приедут два человека. Они оба с Гетена, из моего посольства в Киооте, тоже в отпуск, как и я. Оба примерно ваши ровесники.       Он кивнул. Он внимательно слушал.       - Они с Гетена, - повторил я, - вас это может шокировать, оба гермафродиты, один с младенцем, второй, его кеммеринг, недавно забеременел.       - Господин Аи, позвольте мне вас уверить, что гермафродитизм как физиологическое явление меня нисколько не шокирует. Может быть, для меня он несколько непривычен, но не более того. Но позвольте, я попробую догадаться. Первого зовут Ази Джерт Стивен. Второго Федо Эриф Сирквен. Сын первого назван, в вашу честь, Дженри.       - Откуда вы знаете? - я был удивлен. Конечно, посольство, поскольку было официально зарегистрировано на экуменическом уровне, регулярно печатало в экуменической сети свои бюллетени. Мелким шрифтом было там и про отпуски, и про браки, и про рождения детей. Но чтобы кто-то, кроме архивариусов Экумены, это читал?       - Да, бюллетени, - подтвердил он, вероятно, опять в проблеске телепатии.       - Я хотел бы попросить вас прочитать им лекцию про ваши мысли... Это возможно?       Суорд неожиданно засмеялся.       - Мои мысли про Хадри и про то, любит ли он меня, как я люблю его? - смеясь, спросил он. Он развеселился. Это было уже действие второй сигареты. Ему было пора кончать курить.       - Про возможности ослабления военной напряженности на Шонсайне, - мрачно ответил я. Может быть даже еще мрачнее, чем говорил иногда он. - Достаточно уже того, что вы успели рассказать мне. Учитывая, конечно, что исходно они меньше меня знают про вашу планету.       - Хорошо. Если вы просите — конечно. Им это по каким-то причинам интересно?       - А как вы думаете, какому проценту сотрудников экуменических структур вообще интересно то, что происходит на Шонсайне?       - Не думал об этом.       «Ну-ну,» - сказал я про себя и ничего не произнес вслух. Если он не догадывался об ответе, то он понимал меньше, чем Кори, который в свое время решил, что о его планете должна беспокоиться вся Экумена.       - Экумена не вмешивается, - пояснил он просто. - Мне нечего о ней думать.       - А вы объясните это так: у нее свой шифгретор. Вы не идете туда, куда вас не зовут. И она не идет туда, куда не зовут ее.       - Знаете, если бы на моих глазах двое убивали друг друга, и не звали бы меня при этом, мой личный шифгретор, говоря вашим термином, велел бы вмешаться и спасти обоих, а не проходить мимо.       - Это разумно. А если это двое мальчуганов, которые бутузят друг друга?       - Вы видели в Меруо хотя бы одну драку даже среди маленьких мальчуганов?       Я вообще ничего не видел в Меруо, так что пришлось признать, что это — тоже нет.       - Мы пресекаем драки на корню. Я думаю, легко понять, почему мы это делаем.       - Легко. Но во взрослом состоянии делает ли это вас добрее? Что было, когда вы привели в Меруо своего Хадри?       Он опустил голову. Ему пришлось тоже признать мою правоту. Это начинало и вправду напоминать гетенские игры в шифгретор.       Я снова сменил тему. Опять, на всякий случай, повысив градус вежливости.       - Суорд, могу ли я задать вам один вопрос? Скажите, понимаете ли вы сами, что вы одарены способностью к телепатии?       - Да, - неожиданно ответил он. - Хайнцы готовы учить этому всех. Мы, шонсайнта, не приходили к ним обучаться. Все та же наша замкнутость и спесивость. Да и ехать в столицу было далеко... Но мне доводилось беседовать с их учителями. Мне сказали, что я так называемый «слушатель». И что при желании я могу обучиться слышать мысли других людей. Но мне было около 15 лет, и желания такого у меня тогда не было. Нет у меня его и сейчас, правда, по другим причинам. И несмотря на отсутствие желания, все же у меня постоянно случаются телепатические проблески. Если я иногда ненароком отвечал на ваши мысли, которые вы не произносили вслух, прошу прощения. Мне кажется, вы понимаете, как я сейчас взволнован. Видите ли, мне никогда еще не приходилось ни с кем говорить об этом.       - А почему вы решили заговорить об этом со мной? Потому что я чужак и на этой планете, и для вас?       - Нет, конечно. - Он с сожалением выбросил в урну крошечный остаток бумаги от сигареты. - Потому что мне показалось, что вы, посол, мобиль, путешественник, чьи подвиги знает вся Экумена, сможете понять мои чувства. Когда-то вы бежали в тяжелейших условиях из государства, которое посадило вас ужасную тюрьму, а сейчас это государство милитаризировалось и угрожает другому, мирному, в котором находится ваше посольство и откуда родом ваш супруг. Мне кажется, вы должны не одобрять и не любить войну.       - Кто же любит войны?... Пока на Гетене ни разу не было войн, - задумчиво сказал я. - Гермафродиты, конечно, более мирная раса, чем расы двуполых людей. Но Оргорейн действительно милитаризировался. Отчасти поэтому я так рвусь, после завершения всех дел, обратно на Гетен. Я там не помогу, но... - Я замолчал.       Суорд посмотрел мне прямо в глаза.       - Вы сейчас сказали ровно то же, что говорил я, лорд Дерри рем ир Терравен, - медленно произнес он. Очень медленно. Чтобы до меня дошло, видимо. Но до меня и так дошло.       - Да, - сказал я. - Но я не буду останавливать войны. Я рвусь туда за другим. Терем это называет — умереть в месте, которое тебе родное.       - Понимаю. Вы устали быть мобилем. А ведь на войне нужен именно мобиль. Махатма был мобилем Экумены. Он был бы мобилем Экумены даже если самой Экумены не было бы. Мобиль Экумены, мобиль мира на войне.       - Вы же понимаете, что большинство таких мобилей убьют. Мобилей и без всяких войн убивают.       - Да я не понимаю даже, какое место мне действительно родное — Шонсайн или О, - грустно пробормотал он.       Темнело. Мы все стояли на крыше.       - Пойдемте обедать, - неожиданно тепло произнес Суорд. - Сейчас разлучим этих подружек, которые тоже, как и мы с вами, видимо, взаимно обрели возможность поговорить...       Он спустился вниз, провел меня в большую залу, где уже сидело и обедало около сотни человек. Абсолютно все без исключения были шонсайнта. Я искренне пожалел Хадри.       Разлучать его с Теремом, впрочем, не пришлось. Они оба вошли в столовую вслед за нами. Нас накормили тушеной рыбой, напоминающей скумбрию, салатом из морских водорослей и вторым салатом из креветок, ухой из какой-то красной рыбы. Все было вкусное и очень грело душу Терема. Я подумал, что надо будет сделать им хорошо оплаченный заказ на ежедневную поставку нам рыбных блюд. И хоть парочке человек здесь лишняя подработка, и Терему радость. Тем более, когда приедут дети. Им, в их положении, и рыба, и морские водоросли были весьма полезны.              На обратном пути мы с Теремом ехали на велосипедах медленно, бесконечно пересказывая друг другу содержание бесед.       - Он нормален? - спросил Терем. - Или он примерно так же нормален, как был Темдив?       - Нормальнее Темдива и Солеке — это однозначно. Но и до Фейкса ему далеко. Это что-то среднее. Он сильно мечется. Но он не одержимый. Но хорошо умеет слушать и схватывать мысль собеседника. Слышит мысли временами, но это нормальная способность к мысленной речи, как у нас с тобой, только не подвергшаяся никакому развитию. Я, конечно, наверняка много про него не знаю. Может быть, есть и еще что-то, о чем он ничего не сказал. Может быть, попробуешь и ты поговорить с ним? Он сказал, что изучал по сети твою историю. Мою, во всяком случае, он действительно изучил.       - Я пригласил Хадри завтра к нам, и если он сможет, то и с ним тоже. Но думаю, что он опять будет стоять и ждать его. И, следовательно, говорить с ним будешь ты, а не я. Я же не смогу прервать разговор с Хадри, если только ты не найдешь, о чем с ним поговорить.       - Я найду, - пообещал я. - Меня обучали находить темы для разговоров. Только, конечно, это будет искусственный разговор. Но ведь и тебе не надо будет говорить с Суордом долго. Ты определишь, что это за человек, минут за пять.       - Как ты много от меня хочешь, - удивился Терем. - Как можно за 5 минут узнать человека?       - То, насколько он вменяем, думаю, можно. Я вот не могу с уверенностью ответить на этот вопрос. Но только я полагаю, что если бы я говорил с любым другим шонсайнта, мое мнение было бы еще дальше от определенности. Другими словами, полностью вменяемых там, похоже, нет. Вот об этом, кстати, стоит спросить у Хадри.       Когда мы вернулись, Терем тотчас бросился к своей тетради и записывал в нее что-то до поздней ночи. У меня была идея на ночь слегка пощекотать его, чтобы подтолкнуть наступление кеммера, но я свалился спать, а он все писал. Только сквозь сон я услышал, как он лег рядом и, засыпая, обнял меня. Но мне было уже не до ласк.       С утра он тоже записывал, даже не позавтракав. Бывали моменты, когда его педантичность в этих записях меня раздражала. Я был голоден и без него сел на велосипед, поехал на рынок, купил дров для плиты, вернулся и стал готовить. Он все писал. Видимо, он дословно записал беседу с Хадри, а все что услышал про Суорда — дословно как сказал я. Я приготовил жареную картошку, тушеную в сливках капусту, запек в фольге тушку какой-то местной болотной птицы, напоминавшей видом утку, ну и, конечно, сварил уху из дорогой красной рыбы. Утка получилась чересчур жирной, так что ее значительная часть была подарена Фреду, остальное вроде бы ничего.       Уже когда я закончил, Терем вошел в кухню и виновато взял мои руки в свои, прижался к ним лбом. Руки его дрожали. Завтра эти руки будут обнимать меня. Но сегодня я был, пока голоден, неласков и скептичен.       Мы сели есть. В ожидании гостей поели только картошки, запивая пивом, но на душе стало спокойнее. Мне надо было начинать учиться у Терема голодать. Недостойно, когда настроение так сильно зависит от желудка.       - Я написал первую главу книги, - сказал он, явно выжидая, когда я наемся и можно будет прижаться ко мне поближе.       - Как бы не получилась твоя книга на материале, как ты сам вчера заподозрил, психически не совсем здоровых людей, - заметил я.       - А гомосексуализм — это вообще-то для совсем здоровых людей? - задался вопросом Терем. - Ты говорил, что он достаточно распространен. Это ничего не значит. Психические отклонения достаточно распространены тоже.       - Это не связанные вещи, - уверенно сказал я. - Если только не называть гомосексуализм психическим отклонением по определению. С другими отклонениями — шизофренией и прочими — он никак не коррелирует. Все это многократно изучалось, Терем.       Мы связались по телефону с Ази и Федо, которые ехали в поезде. Связь была только на остановках, но видно было хорошо. Мой тезка на руках у Ази, во всяком случае, вполне прицельно указывал на меня пальцем. Предупредили детей, чтобы готовились к лекции по политической ситуации на планете Шонсайн, по возможности нарыли в сети побольше информации о целях главных воюющих сторон и запаслись вопросами. Ази, по первому образованию медик, сразу сказал, что выяснит состояние военной медицины на планете и имеется ли там присутствие Красного креста. Федо больше задумался после моих слов о Махатме Ганди.       Размышление обещал связать меня со стабилем, ответственным за район планеты Шонсайн — ею, выходит, занимался отдельный человек, ведь никакого «района» у нее не было, она находилась рядом с Хайном и О.       Суорд и Хадри пришли довольно рано, оба выглядели характерно усталыми и довольными — очевидно, им довелось пережить несколько желанных моментов любви — и оба зашли в дом. Суорд не застывал, напоминая изваяние, а с любопытством оглядывался и разглядывал мебель. Первыми же словами его была благодарность за табак. Правда, он был не уверен, что это растение будет расти на соленых почвах вокруг Меруо, но для умеренного потребления должно хватить и выращивания в горшках.       - Только не ощипывайте сразу все листики, - усмехнулись мы с Теремом.       Мы угостили их едой моего изготовления, и Хадри от всей души оценил картошку и утку — ему, уроженцу сухопутных территорий, конечно, надоела вечная рыба. Суорд наблюдал за ним с болью в глазах. У него не было денег обеспечить любимого едой, которую тот любил. Я содрогнулся, поняв, как это было ему тяжело.       Мы обсудили возможность размещения в Меруо заказа на ежедневную доставку нам рыбных блюд. Я сразу предложил большую сумму, Суорд пожал плечами:       - Я не привык торговать в условиях благотворительности, это стоит в два раза меньше, - и тогда пожал плечами я и сказал:       - Я согласен на любую сумму, которая не ущемляет ваш шифгретор, - Терем засмеялся, он был возбужден, а Хадри ничего не понял.       Отпускать Терема в таком состоянии одного говорить с Суордом (да в общем-то и с Хадри) я совершенно не хотел. Мне вообще хотелось бы в данном случае удалить от него всех мужчин. Поэтому мы посидели вчетвером у нас в комнате и в основном выспрашивали их о Меруо, а сами рассказывали про Кархайд и Оргорейн. Они это все знали из уже прочитанной ими энциклопедии, но такие истории, как рождение королем наследника с помощью команды врачей из межзвездного корабля их, конечно, позабавили. Мы расстались с ними быстро. Сказали, что четыре дня будем заняты, а на пятый будет видно. И расстались, вежливо и по-доброму. Я загнал Фреда, который, по обыкновению, ругался с волками, домой, и крепко запер дверь.        Ротве       Мне казалось, что все прошло хорошо, но Терем, подумав, сказал:       - Все-таки это две легкие психопатии, я бы сказал. Хадри — психастеник, Суорд — склонен к сверхценным идеям, что ли...       - Да иногда мы все к ним склонны, - отозвался я, лаская его и доходчиво показывая, какая сверхценная идея была в данном случае у меня.       - Завтра, - шептал он, отвечая на ласки.       Но напор у меня был таков, что завтра наступило уже ночью. Мы не спали. На широкой кровати Скири мы лежали, крепко обнявшись, сплетя руки, и не мы эротически ласкали друг друга — это эротические ласки владели нами.       - А знаешь, ведь Хадри и правда часто играет роль женщины, - прошептал Терем.       - Каким образом? Анус?       - Да... - Мой друг чуть не расплакался от сочувствия к боли, которую он тут же себе вообразил. - И не только, еще и по-другому, как я тебе делал иногда...       - Ах, да ему много другого не надо, - ответил я, - и это точно не наше дело.       - Несправедливо, что он не родился гермафродитом...       - Он не хотел бы. Спроси у него.       - Я спрашивал. Да, не хотел бы. Но он же не знает, как это...       - А вот ты сейчас, вот прямо сейчас и со мной, узнаешь, как это...       - Сейчас еще рано...       - Ах, еще рано?       Я ласкал, ласкал, сплетался, прижимал, давил, раздвигал - и наконец вынудил:       - Да, войди в меня. Пусть рано, - и услышал знакомое частое дыхание. Возбуждение наступало у него стремительно и сильно. Ему было больно, но я знал, что эта боль ему приятна.       - Это, значит, приятная боль? Если вот так... И так...       - О, да!       Уже очень скоро не было больно. Утром он горел так, как я редко это видел.       Два дня прошли в обычных головокружительных ощущениях, когда дождешься того, чего ждал так долго. Ведь когда-то я думал, что он будет уступать мне вне кеммера, но это бывало у нас очень редко, на самом деле это я встроился в его ритм. Мы спали час-два, наскоро ели и, бывало, хватали друг друга и валили на пол, не доходя нескольких шагов до постели, хотя в нашей комнате ковра на полу не было. Но не было нужды — холода в таком состоянии не чувствуешь. Да и синяков тоже.       А потом, спустя эти два дня безумств, мы лежали на постели, была ночь, было холодно... Формально холодно, не нам. Я, если мне и бывало холодно, накидывал на себя одеяло, но не тогда, когда держал в руках возлюбленного. А он вдруг как-то застыл, изогнулся, и я вспомнил, что один раз я видел этот жест. Потом он приподнялся всем телом, на раскинутых руках и ногах, подняв и меня, лежащего на нем, задрожал... И я все понял без слов.       Он упал хватая воздух ртом.       - Все.... - шептал он. - Все. Это произошло. Наконец. Все... Ты сделал это. Я беременен.       И, как мне показалось, почти потерял сознание.       Ах, если бы я мог не только слышать его мысли, но и чувствовать его чувства, ощущать ощущения! Я бы почувствовал, как в матке происходит все это: явление яйцеклетки, как я обливаю ее семенем, как она, по ведомым ей соображениям, избирает что-то — крошечное до невидимости. И чувствуется, как она удовлетворяется, как она тщательно выбирает себе место... как бы принцесса превращается в королеву и придирчиво перебирает разные варианты тронов. И вот наконец трон найден, и она, утомившись, укладывается спать, такая величественная, что это превосходит все, что можно себе представить.       А ведь он все это чувствовал в себе.       Я поил его холодной водой, укладывал между подушек, ложился рядом и слушал. Он то тихо дышал, то, приходя в себя, начинал повторять:       - Во мне наш плод. Наконец-то. Как мы его долго ждали, - и опять затихал. Я лежал, вообще затаив дыхание.       Неожиданно, под утро, он как бы проснулся и, сам удивляясь, сказал:       - Дженли, мне холодно. Закрой меня одеялом, пожалуйста.       Даже мне в тот момент холодно не было. И тут я вспомнил, что беременность у гетенцев часто протекает с чувством холода. Причем сильного. В этот период им может быть холодно даже при такой температуре, которая кажется нормальной самим землянам. В первый раз, когда рождался Хербор, ничего подобного не было. А теперь — как, однако, повезло, что в доме у нас печка! На кухне — еще несколько дров, которые я купил на рынке. Я встал и стал пытаться разжечь эту печку, которой давно никто не пользовался. Я даже слазил на крышу и проверил дымоход, а когда вернулся, мой кеммеринг, приподнявшись на локте на кровати, кричал с ужасом и отчаянием в голосе:        - Дженли! Вернись! Умоляю, вернись! - и у него был такой вид, как будто он решил, что я ушел навсегда.       Я испугался, что что-то случилось, но он, как только увидел меня, успокоился и снова лег и закрыл глаза. Печка разгорелась, я накрыл ее одним одеялом, на это одеяло положил спальный мешок, который служил матрасом, туда осторожно на руках перенес Терема и сверху укрыл вторым спальным мешком. У меня для себя еще оставалось только одно одеяло, этого было мало, но их было легко купить на местном рынке.       Оказавшись на деревенской печи сельского домика планеты О, гетенский лорд Эстравен только ахнул от восторга. Холод, как он потом рассказывал, пробирал все его тело. Это была какая-то нервная реакция на беременность. Но печка справилась с нервной реакцией! И ему стало тепло. Я залез было рядом, но мне быстро стало жарко. К счастью, он уже засыпал. Я погладил его по голове и услышал знакомое-знакомое:       - Дженри, это ты... - и дальше глухая вода. Он уснул.       Я со своим одеялом подтащил кровать поближе к печке и лег, но без его тела рядом с моим я спать не мог. Лежал и вспоминал. Ледник... Больница... Эстре и первая беременность, Хербор, и зачавшийся, и появившийся на свет так решительно и целеустремленно. Святой Хербор, в честь которого был назван наш первый ребенок. В честь кого мы назовем второго? Аше, хоть этот ясновидящий святой и помог мне там, где была тьма, оставался от меня как-то далек... ей-богу, но второго ребенка я бы тоже назвал Хербором. Они все равно не встретятся.       Впрочем, при наших генах все может быть. Как мне объяснили еще когда-то давно генетики, с некоторой небольшой вероятностью у нас может родиться даже девочка. Женские имена, за исключением Осторожности, мне вообще не приходили на ум. Очень-то подходящее хайнское имя, учитывая, что Терем меня ревновал! С другой стороны, как могут звать девочку земного типа на планете Гетен? Да как угодно. Там же не имели понятия о роде имен. Хоть Терем Харт рем ир Эстравен, хоть Дерри рем ир Терравен..       Кстати, да. Мы же герцоги. Мы обязаны давать детям говорящие имена.       Мне было тревожно, и я часто заглядывал на печку. Щупал тело Терема, не перегрелось ли, и оно действительно было горячим. Но он так спокойно спал, с таким блаженством улыбался во сне! Один его сон, в котором было много слов, я даже уловил. В этом сне он говорил речь в киорремии Эренранга, там было что-то о наследнике короля, но я не понял общую идею. Все-таки сны с трудом поддаются улавливанию. В другом сне он шептал:       - Нашел место... теплое... Удобно тебе? Дженри, тебе удобно?       - А тебе удобно? - спрашивал я его, но он вздыхал и засыпал глубже.       Так он проспал несколько часов. А когда проснулся, выглядел вполне здоровым. Было позднее утро.       Соскочил с печки, весь горячий и раскрасневшийся, скользнул ко мне под одеяло — но оно было маловато на двоих, все остальные я отдал ему — и в полном восторге положил мою руку себе на живот.       - Он там? - спросил я.       - Да! Чувствуешь? Уже вода заполнила матку.       Я обнимал его, печка остывала, а ему через какое-то время опять стало холодно. И, закутав его в свою одежду, я пошел с ним на рынок покупать одеяла и спальные мешки, а также дрова. Даже в моей одежде он дрожал. Я заплатил, чтобы нам принесли все это домой, купил продуктов, и мы побежали назад. Дома он нырнул под все одеяла, какие были, и затащил под эту гору и меня.       Обнявшись, мы оба опять, уже днем, заснули.              - Помнишь, когда рождался Хербор, как тщательно следили за этим врачи? - спросил он, когда мы, наконец, во второй половине дня, проснулись. - У меня почти каждый день брали анализы, составляли таблицы роста, мистер Мастерс или Ойген придумывали сотни две разных исследований в неделю?       - Еще бы. Сравнивали с ребенком Торама. Так, по-моему, ни одного отличия и не нашли.       - Да. А я сдам очередной анализ из вены или с кресла, сбегаю оттуда и сразу лечу к Хью и домой — писать энциклопедию. С каким я ее увлечением тогда писал! Сказки рассказывал по ней Хербору, когда тому еще трех месяцев от зачатия не было. Он ее первый узнал, раньше Хью. Недаром потом стал дипломатом. А теперь ее читают на планете О по экуменической сети. - Он ностальгически вздохнул, а потом спросил: - А сейчас наш ребенок появился и будет расти без всякого надзора, на краю света. Дженли, это не безответственность по отношению к нему? Я не должен опять показаться врачам хотя бы на обычное обследование? Сам я точно знаю, что у него там все хорошо, но врачи ведь имеют всегда свою точку зрения. Им нужны доказательства из большой трубы под названием МРТ.       Я задумался. Уезжать мне не хотелось, к тому же я был твердо уверен, что океан, его спокойствие, его воздух, его продукция — это полезнее для плода, чем лабораторные исследования. Я бы с удовольствием жил здесь все девять месяцев, здесь Терем и рожал бы. Есть же тут акушеры? Садахан все же приличное селение. Административный центр большой группы деревень и отдельных хуторов-владений. Женщины, думается, рожают здесь детей не реже, чем везде. Итак, акушеры, однозначно, есть. Вот МРТ и УЗИ — этого, скорее всего, нет.       - Пошли исследуем местные обычаи акушерства и гинекологии? - предложил я. - Энте наверняка что-нибудь нам расскажет.       - Это идея, - согласился Терем. - Пошли.       Чувствовал он себя прекрасно, аппетит сразу заметно подскочил. Он подчистил все, что оставалось на кухне.       - Есть просит, - с нежностью сказал про плод. - Надо ж, только появился в бытие, и уже успел проголодаться.       - Как назовем? - спросил я. - А то я не знаю, как мне про него говорить уже сейчас.       - И я не знаю. Называй ты, - безмятежно ответил будущий родитель.       - Я уже думал. Я не знаю. Знаю только, что если мы собираемся возвращаться на Гетен, а мы собираемся, то мы, как тамошние герцоги, обязаны дать ребенку говорящее имя.       - Вот нелепое правило... - И, видимо, под влиянием моего позавчерашнего разговора с Суордом, предложил: - Ротве. Миротворец.       - Махатмаганди, - поиронизировал я тихонько, и любимый закатил мне ласковый подзатыльник.       А вообще, идея замечательная.       - Или просто Рот (Мир).       - Нет, Миротворец — это прекрасно, - сказал я. - В христианстве есть такие слова: «Миротворцы блаженны, потому что их назовут детьми Бога».       Так мы дали имя своему второму ребенку.              Терем тепло оделся, мы пошли в Садахан. И тут же встретили Суорда. В тот день он в очередной раз приходил на встречу администрации района по поводу готовящегося заседания правительства и посылки делегации на него от районов и округов. Его посылали, но по очереди была не его очередь ехать, и он обсуждал этот вопрос с другими представителями (все же договорились, что он поедет).       Он был усталый, хмурый, подавленный и мрачный, как только может быть мрачен шонсайнта. И когда он увидел нас с Теремом, его лицо буквально просветлело. Ему стало тотчас лучше! Он увидел нас с радостью. Я до сих пор никогда бы не мог, в течение всей своей жизни, представить себе, чтобы кто-то из шонсайнта встречал меня и испытывал радость. Но в следующий момент я поймал себя на мысли, что я больше не воспринимаю Суорда как шонсайнта. Он стал для меня обычным человеком. Какие-то его предки родились на планете Шонсайн, и у него было к этому сложное отношение, при общей склонности к образованию сверхценных идей. Ну и что? Я уже достаточно много повидал планет, отношений, склонностей и идей в своей жизни.       - Суорд! - Воскликнул я и чуть было не протянул ему две руки жестом, который стал для меня естественным в Кархайде. Он сначала склонил голову — это было их приветствие — а потом невозмутимо протянул мне обе руки, правую и левую, и пожал ими мои. Потом так же поздоровался с Теремом. Я не знаю, перенял ли он где-то этот жест, или прочитал его в Энциклопедии Гетена, или у меня в мыслях.       Все трое мы направлялись к рынку.       - Как дела у вас? - вежливо поинтересовался Терем, в ответ на что Суорд вкратце рассказал суть сегодняшних административных дебатов. Потом сам спросил:       - Вам доставляют рыбу? Я оформил ваш заказ.       Нам ее доставляли уже два дня. Но я ответил:       - Я прошу прощения. Ээээ, у нас некоторые семейные новости... короче говоря, нельзя ли попросить, чтобы рыбы каждый день было в пять раз больше? Мы оплатим сегодня же в терминале рынка, он еще работает.       Терем при слове «в пять раз» тихо вздрогнул, но ничего не сказал. Суорд догадался быстро:        - Семейные новости? Что ж, поздравляю! Надеюсь, все будет благополучно. Я рад за вас. А остальная рыба, вероятно, для ваших гостей из посольства, которые также в отпуске? Может быть, с этой порцией подождать, вдруг она им не понравится? И на пару дней увеличить порцию в два раза, а не в пять.       - Суорд, ну что вы мелочитесь! - вскричал я. - Нам и пяти не хватит, такие у нас аппетиты. Я тоже, представьте, захотел рыбы, а еще у нас собака. Давайте считать: я, Терем за двоих, приезжает один с ребенком и один беременный, который тоже будет есть за двоих. И одна собака. Псу можно присылать продукты подешевле, но на рыбных блюдах у него лоснится шерсть и оздоравливаются зубы. Он способен вступить в бой даже с чонки. Итак, у меня получилось восемь, то есть в восемь раз больше, чем сейчас. А дети приезжают завтра. Конечно, в первый день мы с ними посидим в кафе, но потом будем питаться дома.       Суорд не захотел более комментировать и кивнул:       - Итак, восемь обеденных порций рыбы, начиная с послезавтрашнего дня, я правильно понял вас, господин Аи?       - Да.       - На Гетене едят рыбу?       - Ох, да у нас почти только ее и едят! - воскликнул Терем. - Вы не представляете себе наши условия. У нас нет ни мяса, ни молока, ни многих овощей, ни фруктов. Я, как и вы, господин Суорд, смотрю на этих хайнцев и ки'Отов как на невообразимых богачей. А также и на землян, и это несмотря на то, что один из них — мой кеммеринг! И я жду ребенка от него, уже второй раз. Все равно не могу представить их расу равной моей, - и он весело засмеялся.       Я-то знал, что он думает о наших расах. Вкратце, это было именно равенство: превосходство землян в одном (техника) и гетенцев в другом (интравертированное самосознание).       - Я смотрю в основном только на ки'Отов, - тихо сказал Суорд. - Я ненавидел их за бедность моего народа. В молодости я буквально ненавидел их. Хадри отучил меня от этого чувства, а разговор с вами, господа, постепенно начинает действовать и на мои мысли.       - Теперь вопрос, - я повернул к делу, потому что надвигался вечер. И перешел с пятой формы на обычную четвертую. - Суорд, скажите, что вы знаете о медицине в селении Садахан? Есть ли тут врачи?       - Конечно. У них есть и больница, и амбулаторный прием.       - Отлично! А случайно не знаете, есть ли тут родильное отделение или акушеры-гинекологи? Если я правильно догадываюсь, женщины Меруо не обращаются за помощью к акушеркам Садахана.       Он пожал плечами.       - Да, конечно, в целом вы правильно поняли. У нас есть своя наследственная линия акушерок, они и принимают роды у наших женщин. Но все это не абсолютно, конечно. Недавно одна наша женщина практически умирала в родах. Наши акушерки могли вытащить ребенка, но, как ни старались, не могли спасти ее. И тогда я властью администратора послал за помощью в больницу Садахана. Оттуда прибежали двое хирургов и спасли женщину. И ничего не взяли, кстати. Я стал договариваться об оплате в рассрочку, мы часто так расплачиваемся с Садаханом, но они замахали руками и что-то закричали на незнакомом мне языке. И, не взяв ни крошки, удалились. Что же, мне надо было поступить по-другому? - он пожал плечами.       - Абсолютно нормальный поступок с той и с другой стороны, - согласно сказали мы с Теремом. Я говорил, как экуменист, он как лорд, но оба — с точки зрения человеческой совести. Об этом же говорил и сам Суорд.       - Не ошибусь ли я, если предположу, что на незнакомом вам языке звучало слово «Хиппократ»?        - Не помню, - покачал головой Суорд. - Возможно, это была ссылка на клятву Гиппократа, а может быть — на экуменический закон о долге врача. Там ведь принцип бесплатной скорой помощи при угрозе летального исхода – за это тогда платит сама Экумена. Но я догадался, что они ссылались на какой-то кодекс чести. Это было излишне. Таких кодексов везде полно. Их полным-полно даже на Шонсайне. А действует везде в каждый момент только совесть живого человека... И даже бывает, что совесть действует против кодексов, знаете ли...       - Догадываемся, - кивнул Эстравен. Суорд опустил голову и промолчал.       Мы как раз проходили мимо красивого каменного особняка. Рядом с ним размещались четыре кирпичных дома, и поодаль — несколько деревянных.       - Вот она — садаханская больница, - показал Суорд на дверь особняка. - Сейчас, ближе к вечеру, открыт только первый этаж, я думаю.              Мы зашли и без труда нашли акушера-гинеколога. Это была немолодая женщина, типичная ки'Отка, очень доброжелательная на вид. Объяснить ей, что Эстравен — гермафродит, оказалось достаточно сложно. Она, конечно, знала, что бывают инопланетяне, и даже может быть слышала по радио и о гермафродитах планеты Гетен — но мысль о том, что можно прощупать матку у мужчины, сводила ее с ума. Я взялся беседовать с ней, потому что лучше говорил на ки'Отском, но сколько ни пытался убедить ее, что у гермафродитов матка точно так же приспособлена для вынашивания потомства, как и у двуполых людей, так и не смог добиться от нее понимания. Однако вошел Терем и как-то гораздо быстрее меня умудрился убедить ее в своей беременности. Дрожа от ужаса, она осмотрела его, прощупала все чуть ли не насквозь и произнесла:       - Первый или второй день от зачатия. Ничего еще нет, хотя околоплодных вод уже достаточно много. И матка действительно есть! И действительно как у женщин!       Мы рассмеялись.       Она велела через неделю сдать ряд анализов, выписала направление, и мы ушли.              Пошли на рынок, успели перед самым закрытием и купили Терему шубу. Надев ее, он перестал дрожать, но все равно стремился домой, поближе к своей печке. Только дома, сев к ней вплотную, он отогрелся. И принялся с аппетитом поглощать принесенную нам каким-то мальчиком из Меруо заказанную рыбу. Она была приготовлена тамошними поварами, а они знали в ней толк.       Связались по ансиблю с Хербором, написали, что ожидаем ему брата. Он поздравил и дал хороший совет: заказать за деньги электролет из столицы, а то и купить его себе, слетать туда и пройти все осмотры, в том числе УЗИ и МРТ, на хорошей столичной аппаратуре. В Киооте была больница при посольстве Земли, построена она была уже довольно давно, и Земля успела завезти туда все нужные приборы. Работала она, разумеется, на прием всех граждан, и для бедных — бесплатно. Ну, а мы-то могли себе позволить и приличный благотворительный взнос на будущее развитие. Позже мы узнали, что Хербор с Гетена умудрился перевести этой больнице также значительную сумму из своих хайнских денег.              На следующий день утром мы позвонили в посольство Земли, поздоровались с Бао Линь Юном и посоветовались с ним насчет электролета. Он обещал помочь, мы из Садахана перевели аванс, и скоро в нашей полной собственности оказался небольшой электролет, который раньше принадлежал сыну какого-то столичного богача. Оказывается, у них тут были не только электролеты для чрезвычайных ситуаций, но и принадлежащие богатым людям. Богач полетал на нем несколько раз для своего удовольствия с нанятым пилотом, потом решил, что ему это неприлично, подарил сыну, тот научился управлять, покатал на нем свое седорету еще несколько раз, также для удовольствия. Седорету удовольствие получило, но на общем собрании было решено, что деньги нужнее. В отличие от родительского, седорету этого сына было не так богато. Поэтому когда посольство Земли выразило желание приобрести электролет, они были очень рады. Сумму они, конечно, запросили немалую. На Хайне это стоило раза в три дешевле, а в приблизительном переводе на деньги Гетена — раз в десять. И это при дороговизне тамошнего металла! Но гораздо дешевле стоила работа королевских мастерских. Они, в сущности, не знали себе цену. Да, сложно будет согласовывать курсы валют Гетена и Экумены, подумали мы с Теремом. Впрочем, на О электролеты были бы тоже дешевле, если бы не были редкостью и если бы за этот продавцы попросту не взвинтили бы цену. Но нам было все равно — у нас денег хватало. Это, наверное, была самая дорогая наша покупка здесь. Ведь вряд ли мы решили бы покупать собственный межзвездный корабль.       В середине дня приехали «дети», Ази и Федо, с Дженри, ребенком Ази. Мы встретили их на станции, долго радостно обнимались, поделились главными новостями и повели для начала в гостиницу, принимать душ. Энте пустил их, да и нас с ними в придачу, совершенно бесплатно. Увидев Терема в шубе, дети не удивились: Федо тоже был в пальто, и его била крупная дрожь от холода. Зато Ази, который беременен не был, было жарко, и с него лился пот. Энте заметил:       - Странно смотреть, как одним людям так холодно, а другим так жарко!       Он не знал, что гетенцы гермафродиты, и принимал нас всех за мужчин. В том числе и нас с Теремом, явных супругов. Ведь на О никого не удивлял гомосексуализм и супружеские пары мужчин. И мужчины там были не подчеркнуто мужественны, ходили без бород и усов, а иногда и отличить от женщин их можно было только по длинным волосам (женщины стриглись коротко или, юные школьницы-модницы, делали высокие прически). Кстати, подумалось мне, ки'Оты так чисто бреются, или у них депиляция, или у них генетически не растут бороды, как на Гетене? Ведь и вправду все лица мужчин были совершенно безволосы.       Но садаханцам еще предстояло встретиться с феноменом гермафродитизма, когда беременности Терема и Федо станут заметны, а это в случае гетенцев происходило довольно быстро. Все же пока мы не стали объяснять Энте, в чем дело с жарой и холодом у гетенцев. Пошли на рынок и купили шубу для Федо тоже. Федо был миниатюрный, даже для гетенца, ки'Оты же — раса относительно крупная, только немного меньше землян. Поэтому ему подошла шуба в отделе одежды для подростков.       На севере О, в районе Садахана, температура днем была около + 15 градусов.       Ази и его ребенок, мой тезка, попросту скинули все, кроме легких коротких шорт. На О предпочитали джинсы, более универсальную одежду Экумены, но и шорты никого особенно не удивляли.              Мы посидели в кафе, угостили детей местными яствами и повели к себе. Думали, что они будут жить у нас, но они сказали, что скопили денег и снимут для себя собственный домик (не могу скрыть, что это меня обрадовало. Мне хотелось быть с Теремом наедине, и ему со мной тоже). Поэтому посидели у нас, показали окрестности, отдохнули и пошли опять к Энте — спрашивать насчет домика. Он тут же кому-то позвонил, и уже к вечеру все устроилось. Их домик был на том конце Садахана, что смотрит на океан. Нам из Меруо опять мальчик принес рыбу, но после плотного обеда в кафе есть почти не хотелось. Вечером пошли к детям в гости, смотреть, как они устроились. Дженри-младший уже спал, Ази с Федо гуляли вокруг своего домика и рассматривали местность. Мы пришли с Фредом, а он, по обыкновению, то и дело рычал. Рассказали про волков и чонки. Услышав о чонки, дети почесали в затылках и неожиданно воинственно выразили желание пойти в лес на охоту. Ази был еще более спокоен, а Федо просто рвался и спрашивал в деталях, какое ружье я купил себе и какие еще ружья тут продаются. Оказывается, он увлекался стрельбой еще на Гетене. Но там стреляют из пневматических винтовок — любители делают это в тирах, на безобидных круглых мишенях. Такие-то любители там есть. Некоторые потом убивают и людей. Но вот из настоящих ружей по животным там не стреляют. Там попросту не на кого охотиться.       Я, пообещав подумать, перевел разговор с охотничьей темы на Шонсайн. Мы с Теремом рассказали про колонию шонсайнта в Меруо, про фанатика пацифизма Суорда и его «маленького гея» Хадри. Частично мы уже говорили им это по телефону, но сейчас рассказали в подробностях. Они тогдашний разговор по телефону помнили, подготовили Суорду вопросы и были готовы к встрече. Шонсайнта их, естественно, напрягали и пугали. Это мы уже к ним привыкли, а дети пока знали про них только то, что знают все. Они казались им какими-то прирожденными разбойниками и преступниками. Оба были умны и понимали, что это предрассудок, но ничего не могли с этим поделать. Поэтому мы с Теремом немного волновались, как пройдет эта встреча.              На следующий день прилетел электролет. Места для посадки около нашего дома было много, и мы посигналили, чтобы он сел на лужайку недалеко от реки. Хотя мы и были на отшибе, в деревне тут же начался фурор и всеобщее собрание около нашего дома. К нашему удивлению, из кабины вылез сам Бао.       - Эх, хорошо пролетелся! - он говорил с нами на терранском. - Простите, не связался с вами перед вылетом, у нас в посольстве было наводнение — кран протек! - Он улыбался и смеялся. - Телефоны намокли, электричество погасло. Сейчас все уже починили, конечно. Вы можете полететь со мной прямо сегодня? Мне не хотелось бы надолго задерживаться здесь, вы понимаете....       Мы привели его к себе, накормили, но Терем психологически был не готов лететь. Поэтому я оставил его на попечение детей и Фреда (вообще-то Ази был первому образованию врач), мы с Бао сели в кабину и полетели назад, в столицу. Я управлял, Бао слегка корректировал меня — модель была мне не известна, какая-то довольно новая — и неслись над полями, деревнями, лесами, реками, холмами планеты О стремительно, довольно высоко, так что нас почти никто не замечал. Редким людям, задравшим головы, вероятно, казалось, что летит какой-то очень быстрый вид орла. Птиц на О было множество, в том числе видов орлов около сотни. И летали они, как и все орлы, не махая крыльями, а раскинув их, на потоках воздуха.       Такие полеты, естественно, страшно увлекательны. Полпланеты проносится далеко внизу, почти как на карте. Но я высадил Бао у посольства (у них была большая плоская крыша, и у меня хватило навыков управления на нее приземлиться), поблагодарил его, рассчитался окончательно по деньгам, включая и некоторый благотворительный взнос в пользу посольства, и взял курс обратно. Мне надо было успеть до темноты, потому что дороги я не знал. Хотя успел-таки, сбегав в магазин около посольства, купить прибор инфракрасного видения. Очень уж мне было любопытно, что я в него смогу увидеть.       Пролетел обратно, любуясь видами под собой, приземлился около нашего домика на лужайку — мы, естественно, прозвали ее «аэродром» - и тут же мне навстречу вышли Терем и с ним — Хадри. Глаза Хадри впились в электролет, как и у всех жителей Садахана.       - Мы его купили, ты представляешь? - говорил Терем Хадри. - Я родился и жил на планете Гетен, где не имеют понятия о передвижении по воздуху. Ведь у нас нет ни птиц, ни летающих насекомых. Не было и электролетов. Мне было 33 года, когда к нам впервые прилетел Дженли, мне было 37, когда у нас стали массово строить электролеты и летать на них, еще через год мы поженились, и вот мне 39, когда мы с Дженли купили такой электролет себе. Ты можешь представить себе мои эмоции?       Вопрос был риторический, но Хадри на него ответил:       - Я думаю, это постоянное радостное удивление?       Я вылез, запер машину и мы пошли назад в дом.       - Ну, за перечисленные мной годы было много и нерадостного, но вот насчет удивления ты сказал точно. Сейчас, когда я летаю по космосу с Дженли, когда я впервые вообще оказался на другой планете, я действительно почти все время нахожусь в приподнятом настроении, в радостном удивлении. Ну, а сейчас-то уже и совсем... - он замолчал и улыбнулся.       - Ты будешь на нем летать? Это не вредно для ребенка? - спросил Хадри.       - Я не знаю. Дженли? - Он посмотрел на меня, действительно, с некоторой тревогой. - Это не вредно для ребенка? Вибрация, перепады воздуха...       - Знаешь, во всей Экумене летают все. И дети, и беременные. Какая вибрация в электролете? Ты сам-то ощущал ее?        - Ты же отлично знаешь, что я ощущал, - неодобрительно пробормотал тот.       Мы сидели и ужинали рыбой. Хадри пришел с мальчиком, приносящим ее, и Терем показал им, куда нужно относить четыре из восьми порций — то есть где стоит домик Ази и Федо. Те набросились без вопросов и оценили мастерство поваров Меруо. Терем же угощал Хадри всем, что было в доме не рыбного, а я еще в прошлый раз купил на рынке и мясных котлет, и еще больше овощных блюд. Сейчас пожалел, что на О нет орша. Вот какой напиток Гетен мог бы экспортировать, и в Экумене покупали бы его, я подумал, с удовольствием. Пива Терему и Федо было нельзя, а соки им рано или поздно должны были надоесть. А вот орш не надоедает.       - А где Суорд, Хадри? - спросил я.       - У него сегодня административное собрание, вероятно, он еще там. Он ведь должен ехать от нашего округа на сессию правительства. Ему этого совсем не хотелось, но он на предыдущем собрании согласился, выговорив за это для Меруо кое-какие выгодные договора по торговле… Но уже темнеет, и он должен скоро прийти за мной, - тихо ответил тот. - Если я вам мешаю, я сейчас пойду домой, на скалу. — (Они так довольно часто называли Меруо). - Я же понимаю, что вам хочется побыть вдвоем после такого дня... И мне бы тоже на вашем месте хотелось побыть одному или с Суордом...       Знал бы он некоторые наши дни!       - Спасибо, господин Хадри, но вы бы изволили сделать одолжение, если бы позволили убедительно попросить вас остаться, - сказал я на нарочито вежливой шестой форме. - Ибо я хочу покатать вас и его на электролете, - добавил на четвертой и посмеялся.       Тот тоже улыбнулся. Похоже, его печаль проходила от общения с Теремом. Мысленно Терем сказал мне, что они сегодня с Хадри говорили о существе любви, и это было очень интересно.       - Фред, где Суорд? - вопросил я собаку.       Тот наклонил голову. У всех собак этот жест означает: «Это я, хозяин. Слушаю».       - Ищи. Суорд. Ищи.       Какое-то время пес недоуменно вилял хвостом. Искать, по его мнению, было некого. Я повторил через пару минут еще раз, потом еще, и вот — в какой-то момент он весь выпрямился, напрягся и с лаем полетел вдаль по дороге, ведущей от домика к деревне.       - Чего ты наделал? - упрекнул меня Терем. - Он же сейчас его испугает.       Я выбежал за ним, позвал его обратно, и тот прилетел на мой зов, и сразу же снова кинулся к искомой цели, и сразу снова по зову вернулся.       На дороге показалась фигура Суорда.       - Здравствуйте, господин Аи, - он по-обычному поклонился, - простите, я сейчас не совсем понял... Не позволите ли спросить, что с вашей собакой? Она ждала меня? Она чем-то недовольна? Или, осмелюсь я с испугом спросить, Вы чем-то недовольны? Умоляю вас ответить, в чем моя вина, надеюсь, невольная.       Так я был наказан за свою шутку с шестой формой вежливости в разговоре с Хадри, потому что у Суорда это была ненавистная мне седьмая. Нет, я не возражал писать на ней письма в посольство. Но с друзьями я так говорить не хотел.       Впрочем, Суорд, возможно, был уставший и по обыкновению депрессивный, так что своим вежливым унижением просто отгораживался. Хотя пес его, естественно, удивил.       Несмотря на эту мысль, я отозвался на его слова так:       - Недоволен я только седьмой формой вежливости, господин Суорд, и, если изволите видеть, я глотаю, хотя и с ненавистью, даже шестую. А Фреда я просто позвал вас встретить. Я попросту ждал вас. Он ведь не причинил вам вреда?       - Я всегда говорю на седьмой с садаханта, - медленно и очень тихо сказал Суорд. - Они сами ее не употребляют, и таким способом я подчеркиваю, что между нами нет ничего общего. Собака, естественно, не причинила вреда, если не считать того, что налетела, как привидение, и тут же лизнула меня в нос, - и вдруг он наклонился и потрепал Фреда по шее. Этот его жест был для меня большой неожиданностью. Мне почему-то в голову не приходило, что шонсайнта могут иметь добрые отношения с собаками.       Как же мы все преисполнены предрассудков относительно друг друга! Я, мобиль, посол, которому предлагали должность стабиля — насколько же я не понимал характер человека, с которым уже несколько раз говорил и которого уже мог назвать своим знакомым!       Фред в ответ решительно лизнул его в нос еще раз. При высоком росте Суорда Фреду приходилось прыгать, но при его могучих лапах ему ничего не стоило в деле лизания носа допрыгнуть даже до меня. Суорд отмахнулся от собачьей нежности. У него была красивая официальная одежда, и Фред оставлял на ней отпечатки лап.       - Простите, тут надвигаются сумерки, а я хотел было кое-что предложить вам и Хадри, – сказал я.       - Что?       - Пойдемте скорее.       Солнце садилось над океаном, было еще светло. С другой стороны вставала луна в виде молодого месяца этак с полнеба диаметром. Я подвел обоих, и Хадри и Суорда, к электролету, затолкал в кабину на пассажирские сидения у иллюминаторов, сам уселся к рулю, поцеловал Терема, который остался внизу, и взлетел.       Оба мои пассажира ахнули.       Под нами расстилался Садахан. Потом мы сделали круг над Меруо. Потом облетели скалы и побережье океана, видели прилив — огромный, как стена, несущаяся на землю. Потом полетели через соленые прерии и несоленые прерии к лесу. Он был огромный, его другой край не просматривался, хотя на карте он был обозначен. Мы пролетели над лесом и вдоль побережья вернулись на «аэродром». Подлетая, мы видели туман, встающий над океаном, и как он наползает на землю. Это было очень красиво.       В первые десять минут полета я взглядывал в зеркало обзора салона и видел знакомую картину — Хадри, дрожащий и съежившийся в руках Суорда. Кое-кто и здесь боялся высоты. Но уже к концу лицо Хадри оказалось прилипшим к иллюминатору. Суорд сидел прямее и смотрел равнодушнее, хотя, конечно, полет впечатлил и его.       Я расслышал — в кресле пилота слышно все, о чем говорят в салоне — что они переговариваются между собой, и это обычно восклицания: «Вон Уруун! Посмотри, какая луна! Это же Сидера'ана! А какой туман! Как молоко, да? Мату'урет! На'абург! »        Я был рад, что у них все хорошо и что я доставил толику удовольствия этим несчастным, в общем-то, людям.       Когда мы сели и вылезли, Суорд мне сначала поклонился, потом, помедлив, взял обеими ладонями мою правую руку и сжал ее.       Это был в О горячий дружественный жест на пятой-шестой форме, как в Кархайде — протягивание обеих руки навстречу друг другу.       - Спасибо вам, Дженли, - с глубоким чувством сказал он.       Хадри, более робкий, пожимать руки не стал и только лишь повторил:       - О, да, спасибо!       Терем, следивший за полетом машины с земли, улыбался и ждал нас. Я взглянул на него с большим намеком.       - Ты меня еще покатаешь, - пообещал он мне.       Шонсайнта попрощались, поклонились и ушли. Я залез в кабину, достал прибор инфракрасного видения, вылез, запер машину и пошел с Теремом к дому. Фред шел с нами и принюхивался.       Я включил прибор, посмотрел в него. Все вокруг преобразилось. Яркая фигура Терема, идущего со мной. Яркая фигура собаки. Зеленые, а не черные, стебли травы. Больше, кроме нас, яркого никого нет. Дал посмотреть Терему, тот тоже долго осматривался, потом протянул мне.       - Прибор ночного видения, - определил он. - На Гетене такие есть. Показывает в соответствии с температурой тела.       - Чуть-чуть не то же, что на Гетене, но в общем почти то же самое.       И тут Фред зарычал, и я вскинул прибор к глазам.       В темноте я увидел среди травы яркую, почти белую фигуру. Ничего близкого к силуэту волка, то есть куницеподобной собаки, в ней не было. Это было нечто среднее между земными гиеной и леопардом, с небольшой примесью медведя. Невысокие гибкие лапы. Кошачье тело. Тупая морда с высоким лбом, маленькими глазками, с незначительно выдающейся вперед широченной пастью.       «А зубы у них все клыки,» - вспомнил я.       Я опустил прибор. Было еще не совсем темно. Нас было двое, не считая Фреда. На двоих не нападают даже медведи. Но мы были безоружны. Ружье было у меня, конечно, дома.       Я ничего не сказал Терему и, стараясь оставаться спокойным и унять Фреда, прошел с Теремом и с ним оставшийся путь до дома.       Дома с большим чувством запер дверь на ключ и задвинул засов. Излишне говорить, что окна были у нас закрыты, из-за холода, который испытывал Терем.       Он, конечно, обо всем догадался по моему виду.       - Этот самый знаменитый чонки? - предположил мой друг, благородный гетенский лорд. - Что же ты не дал мне посмотреть на него в прибор? Мне же интересно.       - Знаешь, ты получил бы мало удовольствия, - ответил я. - Но он, судя по всему, устроил здесь свой охотничий участок. Не исключено, ты легко сможешь увидеть его завтра вечером. Фред же рычит постоянно, и у меня давно закралось подозрение, что не на волков.       - То-то обрадуется Федо, - заметил Терем.       Мне тоже пришло в голову, что Федо, в отличие от меня, получит, спасая наш дом от этой осады, некоторое удовольствие.       Терем, перекусив и попив сока, уселся к печке, которую он сам, надо полагать, растопил днем, и принялся писать. Сегодня они говорили с Хадри о чем-то интересном, и я ожидал, что он будет писать столько, что спать я его не дождусь.       Я позвонил Федо — он находился примерно в полкилометре от моего дома — и рассказал о такой моей предусмотрительной покупке, как прибор инфракрасного видения, и о том, что я в него только что увидел.       - Ружье у меня есть, - заключил я. - Так что ты можешь взять мое. Или в базарный день купишь себе по вкусу. Но как бы то ни было, а поход в лес откладывается. Я бы очень хотел, чтобы сначала этого милого зверя не было по ночам около моего дома.       - Не будет, лорд Аи! - клятвенно пообещал юный охотник.       Наступила ночь. Я расстелил на диване спальные мешки и одеяла и стал укладываться. Терем отложил писание.       - Я так много пишу, что ты даже не зовешь меня, когда ложишься спать, - обиженно и одновременно виновато сказал он.       - Пиши, - сказал я, ложась на свою половину. - Ты в отпуске. Ты можешь писать ночью сколько хочешь и потом спать хоть весь день. На кухне еще полно запасов еды, - напишешь очередную главу и сходишь перекусить. Живи как тебе удобно, Терем. Я привез тебя сюда в отпуск. Это такое так называемое время, когда ты можешь делать то, что хочешь и когда и как ты этого хочешь.       Пока я говорил, он сложил тетрадку, встал, подошел к дивану и стал раздеваться. Нырнул ко мне под одеяло. И прошептал:       - А что же ты забыл, что наш сыночек хочет иногда встречаться с тобой? - укрылся дополнительным одеялом и подобрался ко мне поближе. - Он-то не в так называемом отпуске!       - Да у него сейчас самые блаженные времена, - я обнял кеммеринга и стал ласкать его живот.       - Угу... Если только его не забывают любить его родитель и его отец. И если только родитель и отец не забывают, что они любят друг друга...       - Я забываю? Я недостаточно люблю тебя? Я тебе еще не доказал свою любовь? - я говорил с обидой и грустью.       - О, я имел в виду не то! Дженли, ну что ты говоришь?       Я тут же устыдился, прижал друга крепче и зашептал:       - Прости! Я ничего такого не имел в виду. Я люблю тебя. Но я просто хотел, чтобы ты дописал то, что ты хотел дописать.       - Я все дописал.       Он умудрился оказаться подо мной и обвить меня ногами. Руки его были раскинуты по подушкам.       - Ну? - шептал он. - Где ты? Вот, мы с тобой. Ну же. Войди. Там наш сын. Он тебя сразу узнает...       - Это не опасно? - тревожился я, не в силах, однако, противостоять зову.       - Да нет же! Войди! Ты как будто заглядываешь. Ну сильнее же, глубже!       И далее как во время кеммера. Разве может быть кеммер во время беременности? Я не знал. Вероятно, да, раз так было. Я очень боялся повредить своим чудовищным органом такую чувствительную беременную матку и никак не мог обладать полностью и сильно. Но это было долго и нежно, и возлюбленный успокоился.       Мы переплелись ногами, я уложил его голову рядом со своей на подушку, и наступила ночь. Суорд       Несколько дней прошли в бесконечных прогулках, поездках на велосипеде, беседах Терема и Хадри — они, кажется, говорили уже обо всем подряд, и я чувствовал, что у них зародилась дружба — и умных беседах с Федо относительно политических возможностей урегулирования традиционных военных конфликтов, то есть о планете Шонсайн. Естественно, патриот-пафицист Суорд произвел на него (да и на Ази) по моему рассказу сильное впечатление. На меня и Терема он произвел такое же впечатление еще раньше. Если я хоть что-то понимал, шонсайнта везде, куда эмигрировали, забывали об исторически родной планете, как только им удавалось устроиться на новом месте. Меруо, может быть, был и не образцом такого идеального устройства — это было бедное селение в условиях довольно зажиточной, в целом, планеты — но обычно беженцы с Шонсайна воспринимали неудачи как вызов и старались просто много и хорошо работать. Находили себе массу возможностей адаптации, иногда занимались бизнесом. Если и возобновляли контакты с родной планетой, то только ради торговли золотом и драгоценными металлами и камнями. Чтобы кто-то из них вообще как-то комментировал одиозный Шонсайн — такого мне не доводилось слышать.       Терем в один из вечеров, выйдя на двор в своей шубе, прибором ночного видения увидел чонки. Тот стоял достаточно далеко, но мордой точно к крыльцу. Похоже, он действительно набросал вокруг нашего дома свои охотничьи планы. В кого он метил? Неужели в Терема? А может быть, во Фреда? Полюбовавшись, Терем в тот вечер, как и я когда-то, запирал дверь особенно плотно.       В один из дней с нами связался Трудолюбие. Мы обрадовались ему и доложили все: про зачатие ребенка, про приобретение электромобиля, про знакомство с селением шонсайнта и двумя мужчинами оттуда, про прибытие Ази и Федо и даже про чонки.       Про этих зверей Трудолюбие, как ни странно, знал.       - Некоторые отлавливают их живьем и в клетках экспортируют на другие планеты. Они везде почему-то стоят страшно дорого. Их покупают зоопарки, правительства, всякие богачи. Экологическая комиссия даже не запрещает на некоторых планетах выпускать их в леса, потому что они не быстро размножаются. Ну, на Хайн мы их завозить не стали, но в зоопарке у нас их четверо и всего лишь одна пара один раз принесла четырех котят. Возможно, зоопарк Хайна купил бы и еще одну самку. У нас есть один непроданный котенок-самец из того помета.       Перезвонив, я передал новость Федо.       - Ты должен взять его живым. Стрелять усыпляющими пулями или из пневматической винтовки, скрутить и засунуть в клетку. То есть приобретаешь либо усыпляющие пули под ружье моего калибра, либо себе пневматическую винтовку. А также обзаводишься клеткой. Это твои вложения в дело. Далее тебе нужно посмотреть, не самка ли это, случайно. Если да, у тебя ее, скорее всего, покупает зоопарк Хайна. Тогда ты получаешь приличные деньги прямо сразу и без трудов. Если нет, то все равно есть много покупателей втридорога на разных других планетах. Тогда тебе придется дать объявление в общеэкуменическую сеть, ждать, тем временем держать его в клетке и кормить — еще вложения в дело. Но зато, если я правильно понял Трудолюбие, тогда цена окажется дороже. В любом случае ты получишь приличную сумму. Ума не приложу, какому обладателю здоровой психики может доставить удовольствие соседство такого зверя, но, видимо, легко могу предположить, что они могут обеспечить целым букетом эмоций всяких обладателей нездоровых психик.       Дремавший на печке Терем во время этого разговора сонно заметил:       - Да просто интересно, что за звери. Похожи одновременно на собак, гиен, леопардов, медведей и Бог знает кого еще.       - Трудолюбие говорил про них «котята», - заметил я.       - Хорошенькие котята, - отозвался Терем еще более сонно. Я не стал его дергать, ему иногда хотелось много спать.       Федо стал набрасывать план охотничьих действий.              Когда мы с Теремом в очередной раз шли в гости в Меруо — Хадри и Суорд настаивали на «ответных визитах» - я заметил мелькнувший силуэт проклятого чонки даже днем. Днем выяснилось, что цвет его шкуры был серый в черную полоску, как у домашней кошки. Он стремительно взобрался на большое дерево и спрятался в его ветвях. Слава Богу, мы не собирались проходить мимо него, иначе я не выдержал бы, вернулся в дом, взял ружье и застрелил бы его прямо на дереве. До такой степени этот зверь, чем-то близкий кошачьим, мне надоел.       Поэтому, когда в тот раз я оправил Терема болтать с Хадри, а сам поднялся на крышу со Суордом покурить, я первым делом спросил хозяина о чонки.       - Нам они досаждают редко. Мы слишком кучно живем и редко отделяемся, так, чтобы можно было выследить кого-то в одиночку, - ответил он, с благодарностью беря у меня сигарету. - Если бы вдруг появились в окрестностях, я бы их не стрелял, а травил, я полагаю. Но если бы кто-то из наших выразил желание пострелять, как ваш юный друг, наша администрация и администрация Садахана, скорее всего, не возражали бы. Но имейте в виду: если чонки на вас не охотится, а вы идете охотиться на него, вам надо выписать в Садахане охотничью лицензию. Нужно будет заплатить налог. Но это, как я понимаю, не ваш случай, потому что на вас он именно охотится. Хотя и не набрасывается. С другой стороны, когда набросится, будет поздно выписывать лицензию. Тогда вам не поможет уже и ружье.       Он, наконец, затянулся. Долго молчал, медленно выпуская дым.       Тут я вспомнил:       - Суорд, кстати: дети – атакмы называем наших молодых посольских коллег, Ази и Федо (в ки’Отском много слов для оттенков детства, так что мне легко было сформулировать разницу) – привезлипереносную точку доступа к экуменической сети. Мы с Теремом хотели когда-то внимательно изучить данные по Ш-19. Уже не помню сейчас, зачем нам это было надо. Попросили их, когда они выезжали. Они привезли, но они ехали больше 10 дней, а у нас за это время произошло столько всего, включая зачатие ребенка, что я уже совершенно не помню, что нам надо было от этой Ш-19. Короче, эта точка сейчас стоит у нас в ящике тумбочки без дела. Если хотите, на несколько дней я могу принести ее вам. Вам, наверное, по работе часто бывает нужно работать с экуменической сетью — я так понял из ваших рассказов. Как только она будет мне нужна, я ее заберу, а потом, когда снова станет не нужна, опять могу привезти вам.       Суорд какое-то время молча колебался, потом, достаточно неожиданно для меня, поклонился мне очень низко (в христианстве это называется «в ноги», то есть он опустил ладонь на мои ступни). Выпрямился и сказал:       - Благодарю вас. Да, мне она очень нужна. Принесите, пожалуйста, на сколько можно.       И снова глубоко затянулся сигаретой. Интересно, что он курил так, как курит человек, который не курил давно. Что он сделал с ростком табака, подаренным мной? Там же было полно листиков, хватило бы на сигаретку в день. Передарил на сигареты всему Меруо? Или его седорету отобрало у него этот табак в общую собственность?       Но спросил я другое:       - Почему вы мне кланяетесь? Не лучше ли перейти на первую форму, как сделали наши супруги?       - Если вам это важно и вы настаиваете, то я покорно готов попробовать, - ответил он. Он выдыхал дым медленно. - Но мне это непривычно и трудно с чужими людьми. А кланяюсь по седьмой форме я просто потому, что вы осыпаете меня, человека бедного и недостойного, милостями не только денежного, но и чисто человеческого свойства. На табак у меня не было денег. Хорошо, дать бедному денег — это достойно, благородно, это ведет к спасению души. Но на точку доступа денег мне не надо, я рассказывал, я имею полное право пользоваться точкой доступа Садахана. И я это делаю: живя на Скале, получить хоть какое-то представление о мире можно только из экуменической сети... Но вы поняли, что я не люблю ходить в Садахан. Я и так часто там бываю по делам администрации нашей Скалы. Я это просто не люблю, это можно считать моим капризом, выражением моей невоспитанности или природного мизантропизма. И вот вы предлагаете мне свою точку. Немыслимая для меня роскошь. Я могу сидеть за ней всю ночь, выкачивая массу информации из сети, и при этом не страдая от садаханского окружения. Попросту говоря, вы очень добрый человек.       - О Боже! Если бы настоящая доброта была так легка! - воскликнул я.       Понятно, что я не был скаредным злодеем. Я даже в приступах самоуничижения про себя так не думал — у меня было достаточно других недостатков. Но сказать про меня «добрый»? Что же этот человек видел в жизни от других людей?       - Согласен, она не так легка. Вот сейчас ваша доброта сказывается хотя бы в том, что вы разговариваете со мной, - продолжал он, поясняя. - Вы знаете, что я шонсайнта. И вы разговариваете со мной, как с равным себе человеком. Никто из здешних жителей в Садахане ничего не знает о том, что мы, тут на Скале, выходцы с Шонсайна (хотя про сам Шонсайн все они знают). Если бы они знали это про нас, они относились бы к нам как к отверженным, как к заклейменным проклятием! Но они ведь не знают. И при этом они не общаются с нами как с равными. Никто не предложил бы мне сигарету просто чтобы за совместным курением мило поболтать. И это ки'Оты, прирожденные болтуны. Они сторонятся нас. Как же мне не считать добрым человека, говорящего со мной не ради каких-то целей, как Терем с Хадри, а просто так?       - Суорд, - произнес я осторожно. Я как-то даже наклонил голову, как мой Фред.       - Да, я слушаю вас, - неожиданно он опять поклонился. Слава Богу, не по седьмой форме, по пятой, только наклонив голову к груди.       - Я хотел задать вам один вопрос. Но вы перебили меня, - сказал я, имея в виду эту неестественную манеру кланяться. - Хватит унижаться, а, Суорд?       - Таковы мои чувства, - тихо ответил он.       Я вздохнул. Отношения с ним устанавливать приходилось или на пятой форме, или никак. Более высокие формы я, может, и смог бы отсечь, но пятая — это были уже «чувства». Мобили и исследователи не давят на чувства своих собеседников, как и вообще любые мало-мальски воспитанные люди.       - Хорошо. Простите только, что я буду говорить на четвертой форме. Я хотел задать вам вопрос относительно ваших отношений с людьми из Садахана, не вступающими, по вашим словам, в человеческие контакты с шонсайнта.        - Я понимаю. Я ждал этого вопроса. И к тому же сейчас, как человек взволнованный и накурившийся, я буду временами ловить ваши мысли — простите меня. Вы хотите спросить меня: понимаю ли я достаточно адекватно, что в глазах простых жителей Садахана мы, жители Скалы, выглядим гордыми, заносчивыми, молчаливыми, не желающими общаться? Мы и женимся только между собой, Хадри – исключение. И не садаханта виноваты в отсутствии общения, а мы, такие высокомерные, причем, как я уже говорил, на пустом месте, ибо хвастаться нам нечем.       - Ну, приблизительно это самое я и хотел у вас спросить.       - Я понимаю, - он кивнул. - Характер шонсайнта всегда таков, а мы ведь еще и беженцы из Салгаха — это на Шонсайне одно из маленьких государств, в орбите политического управления Санахой — салгата на всем Шонсайне славятся самым замкнутым необщительным характером. Да и вообще на этой планете люди друг с другом не говорят... - Он вздохнул, опустил голову, потом опять затянулся.       - Садаханта должны были как-то понять эти ваши особенности? По вашему мнению, они обязаны принимать вас такими, как вы есть?       - О нет, - он тут же поднял голову. - Садаханта нам ничем не обязаны, как и любые ки'Оты. Они не звали нас сюда. Когда мы попросились — они лишь разрешили нам въезд. И то, это произошло под давлением Хайна, который выступал от лица всей огромной Экумены. Ведь как любые беженцы, мы имели тогда ее гражданство, а Хайн, вечная благодарность тогдашнему стабилю Точность, еще и предоставил нам хайнское. Ки'Оты пустили нас. У нас были пособия от Экумены, как у беженцев, и вдобавок прихваченное с Шонсайна золото. Мы купили скалу Меруо. Но на этом их обязательства в отношении нас уже точно кончились. Здесь мы выживаем, как умеем.       - А можно вопрос не по теме: у ваших людей было гражданство Экумены и Хайна. Вы могли полететь на любую планету и в том числе на Хайн. Ну, любые планеты вас не интересовали поскольку О к вам ближе всех и здесь полно ваших. А вот Хайн. Почему вы не полетели туда?       Суорд подумал и ответил:       - А разве радостнее быть замкнутой группой беженцев на высокоразвитой и очень энергичной планете? Разве это лучше, чем быть замкнутой группой на планете сельскохозяйственной, тихой, не знающей макросоциальных форм общения? У них ведь нет даже государств. Мне кажется, наших предков Хайн настораживал и даже попросту пугал, а О — нет.       - То есть в любом случае вы, группа беженцев с шонсайнского государства Салгаха, остались бы замкнутой группой «своих людей», так сказать? Вы не ассимилировались бы и не перемешались бы?       - Господин Аи, поймите как посол, видевший разные народы: нашему народу перемешивание и ассимиляция совершенно не свойственны. Мы адаптируемся группами, а не отдельными людьми. У нас все группами: и войны, и эмиграции.       - Могу постараться понять. Во всяком случае, могу принять это, как есть.       Суорд помолчал, еще раз затянулся, и его сигарета кончилась. Он и так выказал умение растягивать ее на исключительно долгое время. Он выбросил окурок — маленькую бумажку — и задал мне вопрос. Форма была пятая, голос тихий, глаза, казалось, как бы хотели смотреть прямо на меня, но не решались взглянуть (я не писал выше, но все семь форм вежливости на ки'Отском языке предписывают, кроме глубины поклона и тысячи других вещей, еще и направление взгляда. На пятой форме смотреть в глаза можно, но только почтительным взглядыванием. На более высоких — нельзя вообще, смотреть нужно в сторону или вниз).       Он спросил:       - Господин Аи, а вы, если бы сложились соответствующие (странные, но возможные) обстоятельства... Вы согласились бы быть послом на Шонсайне?       Я подавил желание поперхнуться.       - От какого политического субъекта? От Экумены? От Гетена? От Земли? От О?       - Если это важно для ответа, то выберите, пожалуйста, сами тот вариант, при котором положительный ответ наиболее возможен, если он вообще возможен.       Я какое-то время молчал. И ответил:       - А знаете, если бы на Гетене вдруг захотели установить дипотношения с Шонсайном и попросили меня слетать, я, может, и согласился бы. - Я удивился сам себе. - Но это совершенно невероятно. Они этого не захотят. От Земли, от О, от Экумены..... простите, но нет. Отказался бы. Не из-за себя. Но мне слишком дорог Терем и его жизнь, чтобы тащить его за собой в такое пекло.       - Спасибо вам за ответ, - тихо сказал Суорд. Я хотел было предложить ему вторую сигарету, но он покачал головой и рукой в знак отказа. - Теперь, если позволите, я напомню вам вашу фразу... Я сказал, что вы добрый человек. Речь не о вашей вечной благотворительности. Только что вы честно ответили мне на мой очень бестактный вопрос о вашем отношении к планете Шонсайн. А однажды я стоял около вашего дома. Я ждал Хадри, который болтал с вашим Теремом о сути гомосексуальной любви. Я готов был стоять, сколько надо, и мне казалось, по мне это было вполне ясно. Про вашего соседа чонки я тогда ничего не знал. Поэтому стоял молча, и, как мне до сих пор кажется, мой вид ничего, никакого участия от вас не требовал.       - Очень хорошо помню первую встречу с вами около своего дома, Суорд.       - И вот тогда вы предложили мне первую сигарету. И стали говорить со мной. Я помню, что это были общие фразы. А главное, я ведь ловил ваши мысли. Простите меня, но если вы этого не хотите — ставьте барьер. Потому что у меня это получается невольно. Ваши мысли были: он шонсайнта, но, слава Богу, я не утратил умения устанавливать общение с мужчинами.       Я пожал плечами. Было, конечно, не очень приятно общаться с несколько странным собеседником, читающим мысли, но действительно, такие необученные «экстрасенсы» в этом сами не виноваты, и ставить барьер в данном случае — именно мое дело.       Правда, мне не так уж прямо этого и хотелось. Кажется, я бы не возражал и мысленно пообщаться с ним.       - Да, - кратко согласился я.       - Вы подумали: «Слава Богу!» Вы хотели общаться со мной. Я подумал сначала — ради Терема, чтобы я не уводил у него Хадри. Но вы продолжали и продолжали общаться именно со мной, даже когда я ясно сказал, что уводить Хадри я не собираюсь.       Я кивнул. Я понимал, что он хочет сказать. Но я не знал, что я хочу ему ответить.       - Представьте себе, никакой вашей добротой я это тогда себе не объяснял. И сейчас не объясняю. Мне кажется, дело в том, что вам и Терему попросту приятно иногда пообщаться с замкнутыми людьми, в отличие от общительных ки'Отов. По крайней мере, Терем, насколько я могу видеть по нему и насколько рассказывал мне Хадри — по характеру очень замкнутый человек. Он расслабляется и болтает, за исключением вас, только с другими такими же замкнутыми людьми — в данном случае, с Хадри. Вы не столь замкнуты, но вы как бы находитесь на его волне. Ведь у вас-то постоянные мысленные беседы. И вам тоже нужен собеседник замкнутого, рефлексивного характера. Этим я вас устраиваю.       Я кивнул еще раз. Еще мне был нужен умный собеседник. Не столько замкнутый и рефлексивный, сколько мыслящий и критичный.       - Хорошо. О моем уме не мне говорить, но какие-то проблески, вероятно, есть. Но главное все-таки, как мне кажется сейчас, другое. Однажды вы подумали — мне показалось, что вы даже сказали это вслух, потому что я иногда не различаю, но сейчас думаю, что вы сказать этого вслух не могли - «он стал для меня не представителем расы шонсайнта, а обычным человеком». Это был первый раз, когда я понял, что вы по-настоящему добрый человек. И в последний раз это было, когда мы некоторое время назад встретились на рынке: я выглядел от усталости довольно мрачно, но увидев вас, обрадовался. Теперь, когда я все это рассказал, я думаю, мои тогдашние эмоции вас сейчас не удивляют. И вы подумали про себя — это точно про себя, потому что мы находились далеко друг от друга - «Надо же, кто бы мог подумать, что он обрадуется, увидев меня». И вы обрадовались этому сами. Вам было приятно, что вам обрадовался какой-то грустный человек! Вы только что сказали, что трудно быть добрым, что это не то же, что давать подачки бедным. Я согласился и думал, что же значит быть добрым. И вот как я сейчас это понимаю: Это означает хотеть сделать грустных людей радостными и самому искренне радоваться этому. - Он перевел дыхание и добавил: - Теперь, на какой бы форме мне не пришлось отвечать за эти мои слова, я все сказал.       Я был впечатлен так глубоко, что меня хватило только на то, чтобы автоматически ответить:        - На четвертой.       Я достал пачку сигарет, протянул ему одну, вторую взял себе и зажег зажигалку. Он взял сигарету и прикурил.       - Спасибо, - прошептал он тихо. - Я только что хотел просить вас об этом.       Мы долго курили молча. Он затягивался, по обыкновению, редко и глубоко. Вторая сигарета уже начинала расслаблять и утешать его. Поняв, что я не отвечу ничего, он добавил:       - Я надеюсь, вы понимаете, что все то, что я сказал вам, совершенно ни к чему вас не обязывает. Вы можете это просто забыть. Мне было важно выговориться.       - Конечно, понимаю, - сказал я (мне бы еще безмятежность тона Терема!). - Я в свою очередь надеюсь, что этот разговор ничему и не помешает. Что вы по-прежнему согласны встретиться с нашими «детьми», Федо и Ази, и рассказать им про Шонсайн.       - Конечно, встречусь, назначьте мне время. Я приду к ним и буду говорить с ними, о чем они хотят.       - Тогда назначьте, если можно, время сами. Они в отпуске и свободны всегда. А вы человек, занятый на двух работах. Когда вам удобно?       - Да тоже всегда, - усмехнулся он. - Я же сам составляю расписание работ для всех наших людей. Я поеду на сессию правительства через две недели, только тогда я не смогу быть здесь.       - А, кстати, вы уже знаете, что будет обсуждать правительство?       - Нет. Я не интересовался этим. К проблемам Меруо, к моим проблемам это не имеет отношения, а в их проблемы я успею вникнуть, пока они будут о них говорить. Они говорят о них длинными речами и пока у правительства не кончатся деньги на их содержание в столице.       - Кстати, через две-три недели мы с Теремом полетим в столицу на электролете. Нам нужно будет посетить больницу при посольстве Земли, для осмотра развития плода. Если хотите, летите с нами. Это удобнее, мне кажется, чем ехать 10 дней на поезде.       - Спасибо, - ответил он. - Конечно, удобнее, чем ехать одному среди десятка коллег — ки'Отов. Я правильно понимаю, что на четвертой форме мне нельзя благодарить вас как-то более сильно? Что мне запрещено, например, поклониться вам сейчас?       - Не запрещено. Но не нужно. Ведь нам это ничего не будет стоить: мы полетим со своими целями.       Вдруг он предложил:       - А хотите прокатиться на паруснике? Это ведь не то же, что летать над океаном на электролете.       - О, это здорово! - воскликнул я. - Мне даже не приходило в голову, что это возможно.       - Возможно. Вон он стоит без дела. Сегодня по расписанию никто в море не выходит. Зовите тогда своего друга, а я пойду переоденусь.       Я мысленно позвал Терема, и тот, хотя был от меня за несколькими стенами и к тому же занят разговором, тотчас откликнулся.       «Дипломатически необходимая совместная прогулка по морю, - объяснил ему я. - Суорд в своем депрессивно-истерическом состоянии наговорил мне столько, что если мы откажемся, ему будет тяжело». - «Мы поднимаемся, - тотчас ответил мне Терем. И через несколько секунд: - А почему вдруг мы можем отказаться? Разве мы не хотим покататься по морю?» - «Дома я объясню тебе, почему сейчас я несколько растерян — до такой степени, что вообще не знаю, чего я хочу». - «Ну, а я просто хочу,» - с изумительным спокойствием ответил мне мой гетенский лорд. Пожалуй, он успешнее говорил бы с Суордом, чем я.       Оба меруота, и Суорд и Хадри, надели длинные брюки и легкие, но глухие рубашки. Вероятно, защита от соленой воды. Терем кутался в пальто. Мне было все равно — не холодно и не жарко, а пресной воды, которую можно нагреть и помыться, у нас хватало.       Мы сидели на скамейках на палубе, в то время как Суорд и Хадри, вместе легко управляясь с косыми парусами, направили парусник прямо в открытое море. Когда берег скрылся из вида, Терем заметил:       - А страшновато.       - Боишься заблудиться или боишься глубины под килем? - откликнулся Хадри. - Я раньше боялся глубины. Иди сюда. Смотри, вот как надо держаться, чтобы поворачивать парус. Попробуй. Не бойся. Это судно опрокинуться не может даже в шторм, а штормов тут почти нет. А направление на берег Суорд никогда не потеряет, даже если исчезнут солнце и звезды. Это уже проверено. Если же ты боишься вдруг соскользнуть с палубы, то мы оба тотчас вытащим тебя.       Мой друг отважно взялся за веревку, которую ему протягивал Хадри, и стал медленно поворачивать парус. Он ставил его перпендикулярно ветру, и судно начало разгоняться. Они стали учить нас обоих поворачивать, показывали, на какие чудеса способны маленькие шхуны с косыми парусами, вплоть до движения почти против ветра. Я тоже увлекся, сообразив, как это работает, но втягиваться в управление не стал. А вот Терем втянулся и быстро сумел развернуть судно к берегу. Хадри сказал, что возвращаться рано, и они развернулись опять в море, поплыли вдоль гряды скал. Когда ветер утихал, они ловили его парусами по максимуму и тогда плыли по ветру, к берегу. Когда он снова начинал дуть сильно, разворачивались к открытому морю, под углом к берегу. Я слышал раньше о том, что это называется «плыть галсами», но своими глазами, конечно, не видел. Суорд подтвердил, что это называется именно так. За скалами шли бесконечные прерии. Вечером Терем, уже все сообразив, развернул наше судно назад, и оно почти без всяких галсов стремительно подлетело к Меруо. Только у входа в узкий канал Хадри отобрал у него управление, потому что там нужна была буквально ювелирная точность. Оба они улыбались.       - Представляешь, еще полтора года назад я и близко не видел моря, - говорил Хадри. - Теперь веришь, как здорово плавать и как легко этому научиться?       - Но ведь при этом надо же еще ловить рыбу.       - Это я тебе покажу в следующий раз, - пообещал тот.       Я посмотрел на Суорда. Он, как и я, сидел на скамейке и наблюдал за моряками. Ясно было, что все то же самое он сделал бы точнее и быстрее, чем Хадри и уж конечно чем Терем. Он-то, вероятно, учился этому с малолетства. Но сидел молча и только иногда улыбался, когда кто-нибудь из них оборачивался к нему. Видеть на его лице легкую улыбку было очень странно, но я уже понял, что ничему не удивляюсь. Он услышал мои мысли, пересел ко мне на мою скамейку и сказал:        - Нет, вы знаете — я действительно улыбаюсь очень редко. Хадри не раз упрекал меня в этом. Но сейчас мне очень хорошо... Очень, господин Аи. Спасибо вам за это.       - Выходит, вы с Хадри все-таки иногда обсуждаете друг с другом проблемы ваших отношений. Терем говорил, что ему показалось, что никогда.       - Увы. Почти никогда. Со мной очень сложно что-либо обсуждать, - он вздохнул. - Все его претензии ко мне я знаю только в последнее время, когда научился ловить его мысли. И даже зная их, зачастую ничего не могу с собой поделать. Иногда я думаю, что всем шонсайнта надо молиться Богу, чтобы он изменил нам характер, поскольку сами мы, конечно, это сделать не в силах.       Мы выбрались из судна на причал, Суорд остался его привязывать, хотя потом быстро нас догнал, а Хадри повел нас с Теремом в столовую, потому что в Меруо настало время обеда. Мы все здорово проголодались от свежего морского воздуха, а особенно Терем, так что он съел не только поданную ему порцию, но и дома — то, что принесли в заказе (это было подвешено на крыльце, над дверью, в максимальной недоступности от волков и чонки). Это было, собственно, то же самое, но он ел с аппетитом. За время в Садахане уже и я чувствовал, что полюбил рыбу. Очень уж хорошо в Меруо ее готовили.       Когда мы прощались, Терем и Хадри по-кархайдски протянули друг другу обе руки, а Суорд, хоть и знал теперь этот жест и даже однажды повторил его, на этот раз так сделать не смог и, как принято на О, взял мою руку в обе свои и сжал ее, с поклоном, почти прикоснувшись лбом к рукам.       - Он так себя ведет, как будто безмерно тебе благодарен за что-то, - заметил Терем мысленно, когда мы остались вдвоем. - Это тоже из-за того, что ты даешь ему выговориться? Хадри благодарен мне именно за это.       Я стал рассказывать, пересказал наш разговор — я запомнил его почти дословно.       - Пожалуй, я даже не буду это записывать, - довольно неожиданно сказал Терем, когда я закончил. Наевшись, он уже залез греться на свою печку, в которую я наложил дров. Говорили мы только мысленно. - Настолько много тут его характера. Может быть, таков характер вообще всех шонсайнта, но я не буду писать книгу еще и про них.       - Это его личное, да, - согласился я. - Он страдает от нелюбви окружающих и от унижения своего народа так же, как они все когда-то заставляли страдать Хадри.       - Я спросил сегодня у Хадри о религии шонсайнта. Насчет религии О я уже давно все выспросил. С трудом скрыл, какой она показалась мне не интересной. Хотя их медитации близки к ханддаре, да. Но и только. Все остальное показалось мне явно придуманным какими-то, как они их называют, мудрецами. Что касается Меруо, там все по-другому. Хадри их религию не принял, но знает ее хорошо. И, как ни странно, они, шонсайнта, близки к христианству, Дженли. Они верят в личного Господа и даже в Спасителя, который уже приходил, очистил их от грехов, а со временем придет еще раз и каждому народу даст победу в войне. Странный, конечно, Спаситель. В Меруо чаяние преобразовалось в то, что он даст им процветание и господство над ки'Отами.       Я припомнил несколько фраз Суорда. Он, действительно, упоминал Бога. Но ни про какого Спасителя и ни про какое господство над ки'Отами, как мне показалось, даже не помышлял. Я решил, воспользовавшись его откровенностью, спросить его и об этом. Точнее, не спросить. Спросить прямо я бы все-таки не решился. У меня была какая-то глубокая стыдливость к разговорам с полузнакомыми людьми на тему Бога и Спасителя. Я мог говорить об этом только с Теремом и на Гетене — с Фейксом, и даже с Фейксом говорил редко. Но я, естественно, теперь не мог об этом не думать. А Суорд слышал мысли, причем, очень часто, именно те, что я не решался высказать вслух. Так что я надеялся, что он без моего вопроса ответит сам.       - Санал Болгогдсон Хаягууд, - неожиданно припомнил Терем имя этого «спасителя» (на этот раз действительно совершенно неожиданно, ибо он не был одарен исключительной способностью усваивать иностранные языки).       - Тебе что-нибудь говорит это имя?       - Нет, совершенно ничего. Хадри сказал, что оно переводится как-то типа «Тот, кто приходит и отдает себя другим».       - Да, это идея христианского Спасителя. Но победа в войне?       - Дженли, я сам не понял, а Хадри глубоко не вникал. Спроси у Суорда, кому он молится.       - Я не спрашивал, но он упомянул сам: Богу, Господу. И лично он сказал про себя, что хотел бы молиться, чтобы Бог изменил характер шонсайнта на более человечески-теплый, как я понял. Отнюдь не о господстве над ки'Отами.       - Вольнодумец, - заметил Терем не без большого уважения.       Суорд сейчас был от меня скрыт — я не мог позвонить в Меруо, поскольку там не было телефонов. Но я мог пока и без него поискать информацию. Ведь у нас была переносная точка входа в экуменическую сеть. Мы ей не пользовались, она стояла в тумбочке, я только сегодня предложил ее Суорду, но пока она была у нас.       Терема клонило в сон. Я поцеловал кеммеринга и достал из тумбочки точку. Это был небольшой аппаратик, его экран был размером с экран ансибля. «Санал Болгогдсон Хаягууд» - ввел я, и аппарат тотчас снабдил меня информацией, которой хватило бы мне не на одну ночь. Буквально сразу я понял, что ничего особенного не узнаю, по крайней мере легким поиском — почти все данные были не столько про религию планеты Шонсайн, сколько про особенности самой этой планеты. Надо было думать, как формулировать вопрос, чтобы ответ на него существовал.       Ах Фейкс, где ты сейчас... - с грустью вспомнил я своего друга.       Неожиданно мне пришло письмо. По подписи было ясно, что это опять Суорд.       - Господин Аи, я сейчас вижу вас в сети, - было там. - Сам я сейчас сижу за точкой в Садахане. Вы пристыдили меня сегодня, и я решил все-таки узнать программу правительственной сессии. Если пожелаете, перешлю ее вам. Спасибо вам за все еще раз. Спокойной ночи вам и Терему!       - Суорд, пожалуйста, поясните мне это имя: Санал Болгогдсон Хаягууд, - написал я ему.       - Спаситель, - тотчас откликнулся Суорд. - Посланник Бога в религии всей планеты Шонсайн.       - Вы молитесь ему, чтобы он даровал вам процветание и победу над другими народами?       Я решил быть до конца откровенен, хотя мне было не то что неудобно — буквально больно это спрашивать. Моим пальцам было больно набирать вопрос на клавиатуре. Но не мог же он услышать мои мысли на таком расстоянии.       - На Шонсайне очень многие молятся ему именно об этом.       - А в Меруо? О чем ему молятся в Меруо? Это не слишком откровенные вопросы, Суорд? Если слишком, то простите меня, пожалуйста.       - Я отвечу вам на все, что вы спросите, - тотчас был отклик. - Хотя религия для меня более сокровенна, чем даже секс. Но не в данном случае. Но только я не знаю, о чем наши шонсайнта молятся Спасителю. У нас нет общих служб и общих молитв. Или каждый о своем, или, скорее всего, большинство ни о чем ему не молится. Мыслей таких я никогда не улавливал. Боюсь, что наши люди и вообще-то забывают молиться... Но я не могу исключить, что некоторые молятся о господстве над ки'Отами.       - А вы?       Сказал, что ответит на все — пусть отвечает на все.       - Я никогда не молюсь Саналу, - тотчас был ответ. - Я молюсь только Господу Богу. - И через полминуты добавка: - Скорее всего, многие наши тоже.       - Спасибо вам, Суорд, - написал я от всей души.       - Вы не хотите спросить, о чем я молюсь Богу? - отозвался тот. - Это интимно для меня, но мне кажется, вы все уже знаете. О любви Хадри, о собственном психическом здоровье, о милости к моему седорету и всему Меруо, об упокоении душ всех родителей, о мире с ки'Отами, наконец. Не о «победе» над ними, конечно. Кому нужны победы над другими людьми — господство человека над человеком или народа над народом - перед лицом самого Господа Бога?       - Мой Терем с восхищением называет вас вольнодумцем. Впрочем, это долгая тема. Я оторвал вас от работы в правительстве! К тому же наступает глубокая ночь. Я был бы очень вам благодарен, Суорд, если бы вы позволили мне когда-нибудь поговорить с вами лично на темы религии Шонсайна и отдельных групп, таких как Меруо (Я сказал последнее аж на шестой форме!)       - В любой момент, - тотчас отозвался тот. - Но насчет текущего момента вы правы. Сейчас именно глубокая ночь, и я сейчас пойду на Скалу. Еще раз спокойной ночи вам и Терему.       - От Терема не могу передать взаимность, ибо он уже сладко спит, а от меня вам то же. Осторожно, Суорд! Идти вам далеко, а тут всякие чонки...       - Господь решит, сохранить меня или нет, - отозвался этот то ли легкомысленно относящийся к чонки, то ли глубоко религиозный человек.       Я не был ни тем, ни другим, поэтому очень плотно закрыл дверь и окна, а особенно все ходы на чердак (мне показалось, что я слышал там шорох, и Фред в это время грозно рычал, подняв морду).       Спал я после морской прогулки и всех этих разговоров совершенно беспробудно до следующего дня, так что состоялось чудо — сам Терем проснулся и решил встать, а я еще спал.       Проснувшись, сразу сказал Терему, который уже приготовил завтрак:       - Прочитай разговор на точке, она стоит в соседней комнате на столе.       Оттуда Терем вернулся в задумчивости.       - Странный человек, - пробормотал он мне мысленно. - В искренности его сомнений нет. Но в том, что он сам до конца понимает свои мысли, сомнения достаточно большие.       - Да мы тоже их до конца не понимаем, - сонно отозвался я.       - Да. Согласен. Но все же кто-то больше, кто-то меньше.       - Ему только 24 года, не забывай, - отозвался я и еще немного поспал.        Планета войн       В тот день мы с нашими шонсайнта не встречались — они оба весь день работали — зато с нами, как и обещал Размышление, связался стабиль «района планеты Шонсайн». Это оказалась милая земная женщина Елизавета. Мы рассказали ей о Меруо.       - Я знаю все колонии шонсайнта на всех планетах, - сказала Елизавета. - Меруо считается у нас довольно небогатой, но вполне стабильной колонией. Там что-то сейчас происходит? Прошу вас, расскажите все, что вы о них знаете.       Мы, как смогли, передали ей наши наблюдения и мои разговоры с Суордом и его другом Хадри.       - Если этот Суорд действительно решит полететь на Шонсайн и проповедовать мир, я буду официально говорить с Глобалем и обеспечу его статусом Мобиля Экумены, - сказала Елизавета. И грустно добавила: - Это отсрочит его убийство там недели на две, в самом лучшем случае — на месяц. Мы постоянно держим охрану всех тамошних пацифистов, но их все равно рано или поздно убивают. Господа Аи и Эстравен, вы понимаете — похоже, что на сегодняшний день Шонсайн является безнадежной планетой.       Нам уже давно так казалось. Не оставалось ничего, кроме как пожать плечами.       - Экумене пока остается только помогать эмигрантам и ждать, когда там произойдет чудо. Но в их характере добиваться своей цели любым образом, в том числе и не щадя жизни. Там вообще не ценится жизнь. Я уже посмотрела сейчас все данные по Меруо — Суорд известная личность, он, фактически, заместитель главного администратора всего владения. Считается очень способным администратором, в отличие от того, чьим он является заместителем — старик развалил в Меруо половину торговли. Как только он уйдет, Суорд станет его преемником, и дела там пойдут получше, чем сейчас. К сожалению, большая часть населения там не совсем психически здоровы, у них распространены депрессии и психопатии. Не до клинических форм, клинически это здоровые люди — но все же даже этих легких отклонений достаточно, чтобы сильно испортить людям жизнь. У многих эпилепсия, слабая, по одному припадку в год, но наследственно неизбежная. У них ведь инбридинг — они женятся только между собой. Ну и повторю, что если он решил уехать, он уедет, пытаться его остановить невозможно — это не его личное качество, все шонсайнта такие. Ох, да еще и его предки из Салгаха... Тогда тем более. Думаю, что если он решил, что его дело — воевать за мир, то он и будет это делать, в одиночку против всех армий. Чем это кончится, я думаю, вам очевидно без всяких моих пророчеств.       Увы, да.       - Но если я могу, по вашему мнению, помочь хотя бы чем-нибудь, сразу связывайтесь со мной, - сказала Елизавета, и мы распрощались.       Стояла прекрасная погода. Я взял своего кеммеринга за руку и едва ли не силой посадил на велосипед. Мы молча ехали, молча купались в реке. Только несколько раз перебрасывались мыслями:       - Как думаешь, можно его остановить, чтобы он остался здесь?       - Боюсь, что это практически невозможно.       - Напирая на то, что так будет лучше для Меруо, как сказал сам стабиль?       - Не знаю. Может быть, да, это окажется веским аргументом. Или то, что вместе с ним там убьют и его Хадри.       - Он может оставить его здесь.       - Хадри не останется без него. Я успел достаточно познакомиться с ним за это время.       Поели принесенную рыбу. Позвонил Бао из посольства Земли и сказал, что договорился насчет приема в больнице. Они были готовы принять Терема хоть завтра. Мы поблагодарили и сказали, что прибудем через неделю (неделя на О равняется 10 дням). Во-первых, обещали захватить Суорда на сессию правительства, во-вторых, собственно, УЗИ и даже МРТ пока еще мало что могли показать. Через 10 дней, может быть, врачи уже смогут определить хотя бы то, что, естественно, интересовало нас больше всего — гермафродит? Мальчик? Девочка?       - Хочу мальчика. Такого же, как ты, - мечтательно говорил мне Терем мыслями. - Черненького, большеглазого и кудрявого.       - А если родится девочка?       - Ой. Как это будет интересно... - и он смеялся. - Маленькая ты... Черненькая. Я ей буду заплетать ленточки в волосы. - Откуда он успел узнать, что на земле есть такая мода среди женщин?       Мысли о ребенке, естественно, отвлекали его от всяких других.       Федо же, как он рассказал, вернувшись, в тот день принял решение стрелять из пневматической винтовки и засаду устроить на чердаке. Следующий день был базарный, и он набросал к походу на базар список необходимых охотничьих принадлежностей. Мы немного встревожились, как беременный будет сидеть в засаде на холодном и неудобном чердаке, и решили, когда он начнет охоту, подстраховывать и подменять его. Я с пневматическим оружием имел дело только в молодости, на практике на Хайне. Нас учили стрелять на легкое оглушение, и не по зверям, а по людям, и не из винтовки, а из довольно миниатюрного ружья, почти пистолета, которое легко спрятать под одеждой. Зато Терем стрелял из пневматической винтовки куда лучше, чем из настоящей, и был в себе в этом смысле уверен.       Мы на базар не пошли. Почему-то была какая-то тревога, не хотелось выходить из дома. Поэтому после обеда Федо и Ази завалились к нам сами, таща покупки в большом мешке. В числе покупок была большая железная клетка. В ней ехал на спине родителя ребенок Ази и радостно смеялся. Когда клетку поставили на пол, и Фред принялся на нее прыгать, чтобы достать до ребенка и как следует поздороваться своим языком с его носом, восторгу Дженри-младшего не было предела.       Мне рассказывали, что я в детстве был не таким, и я иногда отодвигал главного воспитателя Фреда от клетки, садился около нее на пол, скрестив ноги, и читал ребенку лекции о необходимости быть более сдержанным и самостоятельным. Он тут же усваивал урок. Сдержанно слушал меня и довольно скоро засыпал, начинал посапывать и затем чмокать во сне, требуя есть (Ази все еще кормил его грудью, на Гетене постепенно стала распространяться мода кормить, как на некоторых планетах Экумены — той же О — чуть ли не до двух лет, по крайней мере до года). Ази забирал его, кормил, тот засыпал еще глубже, мы укладывали его на нашу постель, на которой он и продолжал спать, пока желание проснуться не одерживало верх. Он и просыпался, а Фред был уже рядом, наготове.       Поэтому явившиеся довольно рано в тот день Хадри и Суорд застали у нас что-то наподобие семейной идиллии. Охотничий мешок и клетку Федо уже успел утащить на чердак. Ребенок просто играл с Фредом: то ездил на нем, держась за его уши, то пытался бросать ему какие-нибудь предметы, чтобы тот приносил их. Мы отправили обоих играть на тот самый чердак, недаром же туда вел перископ. Иначе говорить о чем-либо в таком шуме было невозможно. Ази сел к смотровой части перископа так, чтобы их видеть. Они же не испытывали в нас, кажется, никакой потребности. Главной задачей Дженри-младший поставил себе научить Фреда лазить по лестнице. Сам он, как оказалось, лучше лазил по ней, чем ходил по полу. Поскольку задача была безнадежная, Фред старался видоизменить условия и потихоньку, по одной, отгрызал снизу ступеньки. Если эту возню слышал чонки, то нескоро еще Федо улыбнулась бы охотничья удача.              - Очень прошу простить меня, что я явился к вам без приглашения, - начал Суорд. - И молодых людей я тоже не думал здесь встретить, так что, скорее всего, получилось, что я вторгся совершенно непрошено и сильно помешал вам. Если это так, то умоляю вас не стесняясь сказать мне об этом, и я сразу покорно уйду. Я пришел, потому что мне пришло в голову, что мы с вами, господин Аи, начали важный разговор о религии в позапрошлый вечер, но не закончили его. С тех пор я хожу и думаю об этом.       Говорил он приблизительно на четвертой с половиной форме, и это было большое достижение. Видимо, в этот день настроение у него было не такое плохое, как всегда.       - Честное слово, Суорд, мы очень вам рады, - сказал я. - Можете не верить, но и мы постоянно думаем о тех разговорах, что мы начали в последние дни.       - Верю, - кратко ответил тот. Он несколько удивленно прислушивался к тому, что происходило на чердаке. Мы показали ему перископ. Понаблюдав за возней ребенка и собаки, он даже улыбнулся.       - Господин Суорд, а можно мы зададим вам несколько вопросов по поводу религии на планете Шонсайн? - спросил Федо.       - Конечно, можно, - ответил он. - Спрашивайте, пожалуйста, что вы считаете вам угодным.       - Скажите, а это ведь не единственная наша встреча? Мы подготовили, честно говоря, вопросов часов на пять беседы, то есть встречи на три...       - Я приду столько раз, сколько вы меня пригласите. Идти мне здесь недалеко и много приятнее, чем идти в администрацию Садахана. Тем более что я и так почти каждый день по вечерам прихожу в окрестности дома господ Аи и Эстравена, потому что жду своего супруга Хадри, который сидит у них и тоже ведет беседы.       - Мы бы хотели еще спросить вас о культуре Шонсайна, о его людях, о различиях между ними, об их отношении к войне... Ну и вот, в частности, об их религии.       - Пожалуйста, задавайте ваши вопросы, - Суорд пожал плечами. - Я расскажу все, что вы меня спросите. Я только недавно говорил это господину Аи.       - Спасибо вам! Но мы будем спрашивать потом, а сначала вы скажите, что вы хотели сказать.       - Хорошо. Собственно, я хотел поговорить об этом же. И потом, я тоже хотел бы узнать о религии на планете Гетен.       Тут вмешался Терем, положил конец этим предварительным договоренностям и предложил:       - Ну, итак, давайте с Гетена и начнем, - заговорил он. - В Кархайде нет государственной религии, но широко распространено так называемое учение ханддара...       Суорд кивнул головой.       - Об этом довольно подробно было в энциклопедии, - заметил он. - А в Оргорейне официальным является культ Йомеш. Вот про эти две религии я в общих чертах знаю, но Оргорейн меня не интересует, а Кархайд, который интересует меня гораздо больше, по-моему, относится к ханддаре не как к собственно религии, а как к тренировке некоторого особого способа отношения к миру...       - А что такое, в вашем понимании, «собственно религия»? - спросил Федо.       - Ну, под настоящей религией я прежде всего понимаю учение об отношении к Богу, - ответил Суорд. - Я знаю, что в ханддаре такое учение есть и состоит в том, что отношения к Богу просто не должно быть. Это связано с тем, что на вопрос о существовании Бога нет ответа. Но разве это религиозный подход? Это чисто философское утверждение. Я не могу молиться принципиальному отсутствию ответа. Я могу с ним соглашаться, и я с ним даже согласен, но религиозная потребность любого человека состоит в том, чтобы верить... Хотя бы в то, что Бога нет. Даже это более религиозное утверждение, чем утверждение о том, что надо лишь повторять одно: что ответ на данный вопрос отсутствует. Я пришел к выводу, что ханддара — в этом аспекте, конечно — не религия, но философия.       Терем помолчал. Федо и Ази молчали тоже. Я знал их историю: они-то и вообще мало знали о ханддаре. Боюсь, не больше, чем было у нас в энциклопедии, то есть в данном случае — не больше, чем Суорд (а он, судя по всему, энциклопедию прочитал всю и знал ее наизусть). Терем же был ханддарата. Я с некоторой тревогой ждал, что он ответит.        - Отлично, - решил он. - Я всегда думал, что на планете Гетен нет философии. По крайней мере ее точно нет в Кархайде (в Оргорейне кое-что есть, но мы договоримся, что он нас сейчас не интересует). Теперь я буду считать, что в Кархайде философия есть. Ибо в ханддаре действительно полно таких утверждений, которые являются не религиозными, а чисто философскими. Как вы совершенно точно сказали: «Невозможно молиться принципиальному отсутствию ответа». Ханддарата молятся, конечно, не ему. Молятся они так называемой Тьме.       Суорд кивнул и заметил:       - Мне было страшно, когда я читал это.       Терем живо ответил:       - А мне стало страшно после того, как столкнулся с Тьмой лицом к лицу. Я был в клинической смерти. Я видел Тьму. Но после нее я увидел свет, и более я вообще не называют себя ханддарата.       - Давайте-ка мы вам расскажем о третьей религии, о которой еще ничего нет в энциклопедии, - решил я. - Она появилась всего 50 лет назад, но, как пишут нам с Гетена, сейчас она там распространяется. Это так называемая «религия святых»...       И мы рассказали о нашей встрече в долине теней, о том, как нам помогли два святых, св.Хербор и св.Аше; о блаженном Темдиве и больном маленьком Солеке, которые видели сквозь смерть и общались со святыми; о Фейксе, который поверил в святых и даже видел их, будучи куда более убежденным ханддарата, нежели Терем, самим Ткачом; о молитве «Отче Наш», известной на Земле, которую услышал от святых Темдив; о том, что после нашего отъезда они стали проповедовать существование святых, которые спасут мир от тьмы. Наконец, о том, что Солеке сейчас более 50 лет, он совершенно здоров и народ считает его пророком. Этот рассказ все слушали в полном молчании. Даже Федо и Ази, кажется, ничего не знали об этом.       Мы говорили около часа. Потом замолчали.       Первым тишину нарушил Суорд.       - Значит, не Спаситель, а святые, - пробормотал он. - Святые спасают нас. И просвещают светом Бога.       - Может быть, и Спаситель, - заметил Терем. - Мы не знаем этого учения в том виде, к котором оно достаточно развилось. Мы улетели, когда Солеке был ребенком. Но уже тогда он говорил: Святой придет в этот мир. Младенец уже родился. Что он имел в виду? Мы не знаем.       - Про Спасителя обычно говорят, что он сын Бога, посланник Бога, избранный Богом, сам Бог. Про святых так говорить не обязательно. Насколько я понимаю, даже не обязательно они должны вести какую-то особую подвижническую жизнь. Они должны нести в себе свет. Разгоняя тьму. Вот что такое святые.       - Согласен, - сказал Терем. - Бог, правда, есть. Это и постулируется в религии святых, и становится очевидно для души, знаете, после того, как увидишь долину теней...       - Мне кажется, что моя вера в это не меньше, чем ваша, - тотчас тихо ответил Суорд.       - Пусть мы скажем, что в данном случае Бог — это источник света, а святые — это его носители, - добавил я.       Мы повернулись к Хадри. Он внимательно слушал, но не сказал ни слова.       - Ты принял бы такую религию? - спросил его Суорд.       - Если бы я ее принял, мне стало бы казаться, что единственный святой рядом со мной — это ты, - ответил Хадри. У него был обычный очень тихий голос и печальная улыбка. Мы уже привыкли к его облику.       - Святыми становятся после смерти, я правильно понимаю? - спросил Суорд. - И уже оттуда помогают живущим.       Мы пожали плечами.       - Я не исключаю, что Фейкс был святым и при жизни, - сказал я. - А Фейкс, думаю, не стал бы исключать этого ни о Темдиве, ни о Солеке. Но мы не знаем. Солеке знает больше нас, но он не писал нам писем, ничего не рассказывал. Знаем мы только через посольство Земли на Гетене, где послом работает наш сын. Он принял эту религию и рассказывал нам о ней. Этого мало. Но для нас достоверность заключается в том, что первыми из всех видели святых мы сами. Мы видели их собственными глазами, и оба мы благодаря им вернулись к жизни из клинической смерти.       - Адепты, наверное, и вас считают святыми, - проницательно заметил Суорд. - Ведь вы воскресли.       - Может быть. У простых смертных, когда они пытаются что-то понять, всегда получается много глупостей и перекосов. А вот что Солеке, будучи больным ребенком, был святым, я почти уверен. Вы не представляете, Суорд, сколько у него было предвидений, прозрений, потрясающих учений в стихах, и это при том, что он практически не мог ни говорить, ни ухаживать за собой, ни жить обычной жизнью. Если бы не брат-вундеркинд, его даже никто и не понял бы. Но он видел сквозь время и сквозь смерть. Не знаю, что с ним стало сейчас.       - Я бы хотел увидеть его и поговорить с ним, - сказал Суорд серьезно. - Жаль, что ваш Гетен так далеко.       - Но ведь мы можем попробовать вызвать его ансиблем. Мы бы сами были бы очень рады посмотреть на него. Ведь для нас он не только святой, но и знакомый человек.       - А он согласится?       - Мы попробуем и приложим все усилия, - пообещали мы. - Может быть, он нас и забыл, но его брат-вундеркинд нас, конечно, помнит.       - О, если бы вы сделали это... - Суорд, встав, склонился до земли.       - Давайте отдохнем, и вы расскажете про Шонсайн, - предложил Терем.       Я достал сигареты, и все присутствующие, кроме Хадри, жадно затянулись. Даже Ази, который, насколько мне было известно, был равнодушен к табаку.       ...То, что Суорд рассказывал про Шонсайн и его религию, было там с Теремом уже, в общем, известно. Новым это было для обоих детей. Но это было тяжело. В его речи присутствовала точность формулировок, бесстрастность знатока и, одновременно с этим, какой-то безумный напор ужаса. Такое зло, которого, кажется, не бывает в жизни, потому что оно несовместимо с жизнью. Спаситель, всем обещающий победу всех над всеми, был квинтэссенцией извращения всякого не то что религиозного, а простого справедливого сознания. Новорожденные дети, которых насильно кормят сырым мясом, чтобы таким образом якобы сделать более храбрыми, было отражением этого дикого сознания в бытовой жизни. Издевательства, изнасилования и изуродованные жители на завоеванных территориях дополняли картину штрихами, которые уже казались даже почти мелкими.       Суорд рассказывал около двух часов, и после этого у детей пропали все вопросы, если до того они у них и были.       - А никому никогда не хотелось разбомбить всю эту планету одним сильным ядерным ударом? - довольно жестоко спросил я, злясь на Суорда, что он рассказывает настолько мрачно. У нас было двое беременных, которым, разрази меня гром, было вредно волноваться. Зачем мы затеяли этот разговор именно сейчас?       - Может быть, и хотелось, - медленно ответил Суорд мне. - Может быть, и я иногда в приступах отчаяния этого хотел. А вы бы сели за руль того звездолета, что нес бы ядерную бомбу на планету, господин Аи?       Я опустил голову в знак поражения и поклялся себе более не выносить моральных суждений о планете Шонсайн — ни одного во всей своей жизни.       Мы сидели до вечера, потом до глубокой ночи. Курили, пили пиво — по глотку-два даже беременные.       Несмотря на тяжесть информации, с глубоким чувством поблагодарили Суорда за рассказ. Он, естественно, поблагодарил в ответ за то, что его выслушали. Ребенок на чердаке давно уснул, использовав теплый живот собаки в качестве подушки. Фред свернулся в кольцо вокруг драгоценного существа, которое готов был охранять хотя бы и ценой своей жизни.       Вся Экумена жила по законам добра! Вся, кроме какого-то Шонсайна! Я осознавал, конечно, великую упрощенность таких мыслей. Но не мог от них отделаться.       Мы всей группой проводили сначала детей со спящим Дженри до их дома, потом мы с Теремом и Фредом проводили Суорда и Хадри почти до их Скалы. Я не забыл дать Суорду с собой точку доступа к сети, и он, естественно, на прощание сжал руками мои руки и коснулся их лбом. Я начал подозревать, что его преувеличенная вечная благодарность за все на свете имеет определенное отношение к его сегодняшнему рассказу.       Когда возвращались обратно, Терем глубоко вдыхал свежий ночной воздух. Он дрожал от холода, но все равно дышал им. Я его понимал. Мне тоже чисто морально давно уже было душно.               Прошла неделя. В течение всей недели чонки не появлялся. Хадри и Терем регулярно встречались и уже вместе писали книгу про О. У тихого скромного деревенского юноши Хадри был идеальный вкус и чувство меры, он не уступал этим самому лорду Эстравену. Поэтому они понимали друг друга с полуслова. Книжка обещала быть маленькой копией энциклопедии Гетена, с, однако, одним большим и весьма подробным разделом, посвященным природе такого явления, как гомосексуализм. Хадри рассказал ему про себя все, что мог, а далее стал рассказывать массу других известных ему историй. Эстравен не понимал. Но он упорно стремился к пониманию. А вот мне почему-то оказалось очень легко понять все, что рассказывал Хадри. Я готов был толковать и комментировать Терему каждое слово.       Кстати, у меня было довольно сильное подозрение, что Суорд испытывает и ко мне определенные «гомосексуальные» чувства. Естественно, будучи воспитан на О, он не находил в этом ничего особенного. Однако если так, то это было что-то высоко сублимированное. Совершенно очевидно, что физически он никогда бы не изменил Хадри. Может быть, дружба, но какая-то утрированная, подчеркнутая, сверхэмоциональная. Недаром он все время был мне благодарен лишь за одно то, что я считаю для себя возможным общаться с ним. Но всю неделю он не приходил, даже не встречал Хадри, который поэтому уходил раньше. Только на следующий день после разговора о Шонсайне попросил меня через Хадри прислать ему текст молитвы «Отче наш». Я написал оба варианта — и земной, и тот, что сказал Темдив — на ки'Отском и на хайнском языках. Темдив говорил по-кархайдски, но кархайдского Суорд не знал. Я надеялся, что перевел сакральный текст с достаточной точностью.              Наступила пора подготовки правительственной сессии, а у Терема шла третья неделя беременности. Мы решили вылетать в столицу. Связались с Кори, чтобы он снял для нас квартиру в Киооте. Фреда оставили на попечение Федо и Ази, как и весь наш дом. От порций рыбы отказываться не стали — что не съедали бы ребята и не доедал бы Фред, шло в приманки, которые Федо раскладывал перед охотой на чонки.       Мы доложили о своей поездке Трудолюбию, послали письма Сорве и Скири (их корабль тормозил уже так мощно, что на связь они не выходили), позвонили в посольство Земли Бао Линь Юну, испросив у него несколько дней пользования их посольским ансиблем для связи с Гетеном. Он набросал для нас расписание.       Обнялись на прощание с детьми, послали за Суордом и, когда он пришел, вылетели в направлении столицы.       Выглядел Суорд непривычно. Обычно он был одет очень просто: в легкие джинсы, те что распространены по всей Экумене, и такую же легкую рубашку. Обычно он ее никогда глубоко не расстегивал, но не затягивал и под самый подбородок. Короче говоря, его одежда была совершенно обычная. Мне уже приходилось видеть его и в аккуратной официальной одежде. Но не до такой степени. Сейчас он был одет в высшей степени официально: в белом костюме с дорогим галстуком, в начищенной обуви, с одной сумкой для документов. На нем был знак, обозначающий, что он принадлежит «вечерней» касте. В одежде для работы в правительстве планеты О он вдруг стал выглядеть величественно, неприступно и именно что по-правительственному. А ведь к этому еще добавлялись высокий рост и шонсайнская горделивая осанка. В Кархайде, пожалуй, не так впечатляюще выглядят даже принцы и короли.       Мы с Теремом переглянулись, обменялись парой мыслей и засмеялись. Суорд, однако, эти наши мысли поймал точно так же, как ловил и тогда, когда был одет по-другому.       - Видите ли, господа Аи и Эстравен, там будут так одеты все, - объяснил он. - Я ведь уже ездил на эти сессии. Сейчас кажется, что я выделяюсь и даже воплощаю собой заносчивость людей Скалы. Но в правительстве я буду самым незаметным из присутствующих, уверяю вас. Я мог бы взять с собой и сменную одежду, но я не люблю путешествовать, и у меня нет никакой подходящей сумки.       Мы искренне извинились за свои насмешки, все улыбнулись друг другу, я сел за руль, и мы взлетели. В кабине я слышал, как Терем рассказывает Суорду, как страшно ему было летать сначала, и как сейчас он привык и уже полюбил это. Терем по-прежнему говорил на ки'Отском не бегло и с акцентом. Но это совершенно не мешало беседе.        - Я лечу вообще второй раз в жизни, - отвечал Терему Суорд. - В первый раз это было, когда господин Аи был настолько любезен, что изволил покатать меня и Хадри на электролете просто так, вокруг Садахана. Хадри тогда боялся, а я вроде бы нет... Как-то мне кажется, что это ведь естественно — летать. И сейчас, если я понимаю сам себя, мне кажется, что это естественно. Иногда мне снится, что я летаю.       - А я не понимаю сам себя, - отвечал Эстравен. - Мне кажется, что это неестественно и очень страшно. Я уже рассказывал, что на Гетене нет птиц и даже летающих насекомых. Но я смотрю на спину Дженли и верю, что если за рулем он, то мне ничего не может грозить. Или, по крайней мере, обоим нам грозит одно и то же, а это уже не так плохо.       - Вы очень любите друг друга? - после молчания тихо спрашивал Суорд.       Терем не отвечал — делал утвердительный жест головой.       - Как вы счастливы, - комментировал Суорд с завистью. - Да, вроде бы Хадри тоже любит меня, как я его... но нет. Он никогда не полюбит меня до такой степени. Он как бы избегает всего абсолютного, что ли... Я совершенно смирился с этим. Пусть будет так. Я и так достаточно счастлив.       - Суорд, говорите с ним чаще о чувствах! - восклицал Терем. - Рассказывайте о своих чувствах так точно, чтобы он все знал о них! И его, конечно, не забывайте спрашивать.       Я слушал краем уха. Терем говорил то же, что сказал бы я, только он говорил лучше. Я же гнал электролет вдоль раскинувшихся полей и лесов по направлению к столице.       В Киооте мы устроились в наших жилищах. Нам с Теремом Кори снял особняк, а Суорд официально поселился в правительственной гостинице, комплексе двадцати трехэтажных каменных особняков (для О это дома очень высокие). Он был в комнате один, но каждая квартира, естественно, была четырехкомнатной, так что 3 соседа ки'Ота, с которыми ему непременно надо было познакомиться, были ему обеспечены. Мы предложили ему сбегать от них к нам, потому что нашем особняке было целых шесть комнат (не знаю, почему): четыре вместе с одного входа, как обычно, а еще две — с другого крыльца и с отдельным входом. Естественно, Кори снял весь дом, мы именно его и оплатили. Поэтому второй ключ вручили Суорду, пригласили его пользоваться вторым входом когда он желает и не оповещая нас. Естественно, в знак благодарности он склонился к нашим ногам. Мы с Теремом пришли к выводу о невозможности чего-либо с этим поделать.        Разговор с Солеке       И вот наступил день связи с Гетеном. Мы пришли в киоотское посольство Земли на О втроем: Суорд, Терем и я.       Мощный ансибль посольства Земли, который предоставил нам Бао, поймал Гетен достаточно быстро. Мы из предварительной переписки знали, что Хербор был еще на Гетене. Он уже не работал в посольстве, но ждал корабля на Оллюль через несколько месяцев. В посольстве его, разумеется, считали своим. Ему без вопросов дали попользоваться их ансиблем. Он принес его в тот храм, где служили Солеке и Мелч.       И вот мы, собравшись вокруг нашего ансибля с большим ярким экраном, увидели Солеке. И — через 50 лет его жизни — смотрели на его лицо.       Признаюсь совершенно честно — я не ожидал ничего подобного. Все это время я помнил Солеке маленьким, больным, несчастным. Конечно, я понимал, что он теперь взрослый, что ему за 50. Но я, например, давно забыл, кто был его отец. Впрочем, он и не был похож на отца.       Перед нами было невыразимо прекрасное лицо какого-то абстрактного образа предельно возвышенной человечности. Естественно, это был не мужчина и не женщина. Его длинные темные волосы образовывали нимб вокруг его головы. У него были огромные, не гетенские, глаза, смотревшие вверх, как будто не видя ничего вокруг. Может быть, в нем было что-то одновременно от пророка и от Сивиллы. Поначалу он казался не от мира сего.       Но в ансибле он нас увидел. Сначала указал рукой на нас с Теремом. Помолчал и сказал:       - Я помню вас. Вы воскресшие. Вы — те, кто положил начало. Вы побывали не здесь и вернулись. Вы знали Темдива и Фейкса. Но вы вошли было, а потом вышли. Сейчас вы есть, но это все равно, что вас нет. - И он опустил руку.       Он говорил по-кархайдски. Рядом стоял незнакомый нам человек и быстро переводил на хайнский. С другой стороны от Солеке был человек с внешностью мудреца. Мы с трудом узнали в нем Мелча. Он молчал.       Потом Солеке перевел указательный жест на Суорда и задумался.       И тогда это началось.       - А вот там, откуда ты пришел, там ад. (Переводчик переводил быстро и четко.) Я вижу, что ты задумал что-то... Оно исполнится. Но ты умрешь. Как зовут тебя, человек из ада?       Ахнув, Суорд упал на колени. Он сложил руки около груди.       - Мое имя Суорд, о святой Солеке! - воскликнул он (на хайнском). - Неужели это и вправду исполнится?       (Переводчик перевел на кархайдский.)       - Нет, - Солеке строго покачал головой. - Как тебя зовут по-настоящему?       Суорд с недоумением молчал.       - Я сейчас тебе скажу, - Солеке надолго замолчал, а потом произнес задумчиво и как-то нараспев:       - Хэрэгтэй... Херэл... и дальше еще... еще одно имя... не вижу, - с сожалением произнес он.       Суорд молча кивнул.       - Оно исполнится, это мое дело, святой Солеке? - настойчиво повторял он, сжимая руки у груди. - Неужели это правда?       - Это еще не правда, это еще только будет, - отозвался святой. - Когда оно будет, оно будет правдой. Не сомневайся. Верь. Святые уже пришли в этот мир. И их бесчисленное количество видит нас через порог.       - А вы возвращайтесь обратно, - велел он нам. (Переводчик переводил все, по-прежнему четко и быстро).       Мелч, который до того молчал, вступил в речь:       - Человек из ада, если тебе это неизвестно до сих пор, то мы скажем тебе: после смерти душа не уходит во тьму, если только сама не хочет этого. Она всего лишь переступает через порог.       Он сказал это на хайнском, так что переводчику переводить не пришлось.       - Это Мелч, - в один голос пояснили Суорду мы с Теремом.       - Благодарю вас, о святые Солеке и Мелч! - воскликнул Суорд и коснулся лбом земли.       - Зачем ты называешь нас святыми? - возразил Солеке. - Иди и делай свое дело. Мы делаем свое.       - Солеке, а его друг умрет? - спросил Терем по-кархайдски, сделав знак переводчику, чтобы не переводил.       - Да, - не колеблясь ответил Солеке. - Тот уже вошел, и тому будет легче нести свет, чем этому. Они оба умрут, переступят порог, и оба будут продолжать нести свет, даже будучи не здесь.       - У каждого свой порог, свой камень, свой огонь, - добавил Мелч. Он говорил упорно на хайнском. - Каждый переступит через порог. Кто-то раньше, кто-то позже. Вот ему, - он кивнул на Суорда, - очень тяжело нести камень, потому что он человек из ада, в аду он оставил свое сердце и все свои силы. Когда он туда вернется, камень станет легче.       - Мелч, не надо про камни! - громко закричал я (на хайнском). - Я слишком хорошо это помню.       Солеке обратил свой полу-видящий взгляд на меня.       - Ты можешь войти обратно. И ты, - кивнул он на Терема. - Так входите же. Не спрашивайте, кто и когда умрет. Это уже спрашивали до вас. (По-кархайдски, с переводом).       - А он вошел? - спросил Терем про Суорда. (По-кархайдски, без перевода).       - Нет, но он при самом входе, - ответил Солеке. (Так же) .— Он сейчас войдет.       - Тебе трудно, очень трудно, о человек из ада, - подтвердил Мелч (по-хайнски). - Это проклятие и одновременно величие. Но святые дадут тебе силу. Кланяйся только добру, никогда злу. И ты войдешь, и ты сделаешь свое дело, и ты уйдешь отсюда, и ты будешь нести свет. И ты никогда больше не увидишь ад.       - Благодарю вас, святые Солеке и Мелч, - повторил Суорд, опять и опять касаясь земли лбом, и я уловил, что Солеке сделал такой жест, будто или благословлял, или даже крестил его.       Связь отключилась.              Долгое время в посольстве все молчали. Суорд встал и остался стоять у окна.       - Так вот они какие, святые... - наконец тихо-тихо произнес он.       Его слова пробудили и нас.       - «Вы вышли и входите назад»! - с обидой воскликнул я (я перешел, естественно, на ки'Отский, на котором мы с Теремом всегда говорили в присутствии Суорда или Хадри). - Я понимаю, что Солеке не признает такого понятия, как отпуск, но он имеет в виду, что нам надо возвращаться на Гетен, это ясно. И что, так срочно? Убив, например, не родившегося ребенка?       - Да нет, он же не говорил о срочности, - возразил мне Терем. - Понятно, что 9 месяцев не имеют отношения к сути дела. Войти назад мы можем хоть здесь и сейчас. Мы ведь действительно вышли, Дженли.       - Да! Я и хотел, чтобы ты вышел! - воскликнул я. - Ты не Солеке! Тебе нужен отдых и отпуск. Я не дам ему забрать тебя у меня!       - А Мелч на него совсем не похож, - отвлекся Терем. - Его, видно, здорово изуродовали тогда в детстве. Он выглядит немного похоже на Темдива...       - Но оба они совершенно не выглядят похожими на Гаума.       - Как прекрасен святой Солеке! - воскликнул, вмешиваясь, Суорд. - И какое удивительное мудрое просветленное лицо у святого Мелча!       - Мы просто очень хорошо знаем их родителя, - пояснили мы ему. - Сейчас обсуждали, насколько оба они на него не похожи. Родитель святым отнюдь не был. Но... В них от него осталась эта какая-то удивительная красота.       - Он сказал мне мое имя, - продолжал Суорд тихо. - Это шонсайнское имя, которое втайне дали мне мои родители. Я сам не знал его, знал только, что оно есть. То, что сказал святой Солеке, примерно переводится как «обреченный на свет». Только он сказал его не полностью. Впрочем, мне полностью оно и не нужно....       Он не спросил, о чем мы говорили с Солеке по-кархайдски. И мы ему ничего об этом не сказали. А ведь это было то, что Хадри умрет вместе с ним. Но видимо, и мы тут были готовы верить святым, это было предрешено.              Когда мы вышли — мы с Теремом в большой задумчивости — из посольства, Суорд отчаянным тоном обратился к мне:       - Господин Аи, нет ли у вас сигареты?       Я усмехнулся и достал пачку. Суорд схватил сигарету с таким видом, как будто это было спасение умирающего. Терем тоже довольно ловко позаимствовал себе одну. Нечего и говорить, что я был третьим и достал зажигалку. Мы закурили.       Затянувшись несколько раз и немного успокоившись, Суорд тихо обратился к нам:       - Я прошу вас говорить со мной на первой форме, - он обращался больше к Терему, чем ко мне. - Я умоляю обращаться ко мне на первой, но при этом самому мне позволить пользоваться пятой и шестой. Это несимметрично, но я очень прошу вас об этом, как о большом одолжении. Мне это необходимо сейчас. Это поможет вернуть мозги на место после того, что я увидел и узнал.       Я бы стал раздумывать и рефлексировать, а Терем безмятежно ответил:       - Да пожалуйста, говори как хочешь. Хоть на седьмой. Как тебе удобно. Хочешь, чтобы я говорил на первой — буду на ней и говорить. Мне, увы, языки даются с трудом. Акцент у меня все равно будет один и тот же на любой форме. Хадри меня понимает, потому что я стараюсь говорить, хоть и плохо, но медленно и внятно.       - Вы прекрасно говорите, господин Эстравен, - сказал Суорд. Он продолжал курить, растягивая сигарету.       - Скажи ему на первой, что я готов предложить ему еще пару сигарет, - попросил я Терема. - Пока я буду учиться говорить на первой форме с человеком, который говорит со мной на пятой.       - Не могу слышать в обращении к себе пятую, - пояснил мне Суорд уже не в первый раз. - Вспомните, прошу вас: святой Солеке говорил, если переводить это в понятия ки'Ота, на третьей. Хорошо, пусть будет обычная первая. Мне она кажется естественной, конечно же. Но сам сейчас почему-то не могу говорить на ней, не знаю, почему. В мозгах всю новую информацию я укладываю не на ней. Поэтому и прошу одолжения позволить мне говорить на шестой или хотя бы пятой.       - Говори как хочешь, - подражая Терему, пробормотал и я.       Почему для него были так важны эти повышенные формы вежливости, я понять не мог. Кажется, в тот момент, после разговора с Солеке, он мог бы говорить о каких-то более важных вещах.       - Когда ты окажешься на своем Шонсайне, ты будешь говорить на другом языке, на котором форм вежливости, может быть, и вовсе нет, - заметил Терем. - Или есть? Я не знаю. А ты — ты знаешь шонсайнский?       - Немного знаю, - тот пожал плечами. - Он очень легкий, много легче ки'Отского, дойдет до дела — выучу. Формы там есть, то есть там есть примерное соответствие формам: стили речи. Нормальная форма и агрессивная. На нормальной говорят со своими, на агрессивной — с врагами. Агрессивная делится еще на две: в обращении к побеждающему врагу преобладают угрожающие формы, а в отношении к побежденному — презрительные. Не собираюсь я это использовать, но знать это легко, вся информация из Шонсайна в сети Экумены написала на этих формах. От чтения тошнит. Но скажите, господин Эстравен, могу я верить, что вы сказали это всерьез: «Когда я окажусь на Шонсайне»? Вы верите, что я там окажусь? Вы позволите мне задать этот вопрос?       - Не путай нас с Солеке Гаумом, - недовольно отозвался Терем (на первой форме). - Мы не знаем. А он сказал, что да, окажешься. Мы ему верим и тебе советуем. На нашей памяти он не ошибался.       - Боже мой, - прошептал Суорд. - Боже мой!       Для этого молитвенного восклицания никаких форм не существовало.       Он закрыл лицо руками. Мы послали его приходить в себя. Он согласился, что ему это надо. Взял у нас ключ от второй стороны дома и ушел. Он был за соседней стеной, но недостижим. Он хотел остаться наедине с собой, и именно это ему было надо. Мы свою часть тоже заперли, но только лишь на один легкий замок. В городе Киоот чонки не было.       Через несколько часов, когда мы уже пришли в себя, я уже отошел от напряжения и действительно готов был согласиться с тем, что мы «вышли и не вошли назад», мы услышали из-за стены плохо слышный (стена была толстая), но ужасный, отчаянный крик. Никого, кроме Суорда, там вроде быть не могло. Мы кинулись туда, дверь была заперта, но было открыто окно, и мне пришлось, подпрыгнув, залезть в него. Суорд лежал на полу, бился головой об него, во рту была пена. Я наклонился, с силой открыл сжатый рот и вставил ложку — этому приему меня учили в экуменической школе. Потом открыл дверь и впустил Эстравена.       В отличие от меня, мой друг испугался.       - Это эпилептический припадок, - пояснил я. - Ничего страшного. Пройдет сам собой.       - Я слышал, что есть такая болезнь, эпилепсия. Но никогда не видел. А откуда во рту ложка?       - Я вставил только что. Полагается так делать, чтобы больной не прикусил язык во время судорог.       Судороги, впрочем, прошли быстро. Мы перенесли несчастного на кровать, отряхнули ему костюм и решили уйти. После припадка больные обычно спят. Я вспомнил, что Гаум говорил, что у Солеке были эпилептические припадки в детстве. Сам я их у него тоже не видел. Интересно, была ли связь с сегодняшним сеансом. Я не мог отделаться от мысли, что была.       Вечером мы заглянули к Суорду. Он выглядел совершенно обычно. Сидел за столом, положив ногу на ногу, что-то писал в бумагах, которыми был полон лежащий на столе большой правительственный портфель. Поднялся нам навстречу, по обыкновению, поклонился по пятой форме.       - Пришли предложить покурить вечерком, - улыбнулся я. - А можно и сходить в какое-нибудь кафе вместе.       - С удовольствием, - ответил он. И спросил: - У меня был припадок? Это вы перенесли меня на кровать? Я стоял посреди комнаты, когда это началось.       - Да, - ответил я. - Вы чувствовали начало? Многие ничего не чувствуют.       - Спасибо вам, - сказал он. - Я чувствую, да. Почти как писатель Достоевский. У наших людей эпилепсия — обычное дело, у половины жителей Скалы бывают припадки один-два раза в год. У меня иногда и чаще.       Я вспомнил, что то же самое говорила стабиль Елизавета.       - А не видите связи с сегодняшним волнением? - поинтересовался я.       - Конечно, вижу, - ответил он.       - У Солеке, кстати, в детстве были припадки. Сейчас не знаю.       Мы нашли в центре города, где жили, довольно дорогой ресторан и сели поесть. Терем, разумеется, кутался в свою шубу.       - Я не могу представить себе святого Солеке маленьким ребенком, - задумчиво сказал Суорд.       Я мысленно (не забыв поставить барьер) спросил Терема, стоит ли рассказать Суорду о детстве Солеке и о Гауме. «Лучше, пожалуй, попозже,» - посоветовал мне друг. И я ограничился тем, что сказал:       - Он был очень болен. Так было еще когда мы уезжали. Я не знаю, когда, во сколько лет, он выздоровел. Мы можем спросить сына, когда будем завтра связываться с Гетеном — мы завтра будем устанавливать сеанс связи с нашими сыном, оставшимся там — и мы спросим его о том, что было с Солеке за те 50 лет, что мы там отсутствовали.       Мы покурили и пошли спать. Все, кажется, устали.              На следующий день утром мы уже были в больнице при посольстве Земли на О. Там Терема ждали и упрекнули, что он явился так поздно.       - Мы полагали, что слишком рано про плод ничего нельзя будет сказать, - извинились мы.       - Да что вы! За последние 50 лет земная медицина двинулась вперед. Пол плода мы определяем вообще сразу, хотя до сих пор не приходилось встречаться с гермафродитами. Но инструкции, как определять гермафродитизм, у нас тоже есть. А что касается всего остального, то генетический анализ уже позволяет определить даже внешний вид плода буквально с первых дней после зачатия.       - Ах, ну так определите же сейчас! - воскликнули мы в большом нетерпении.       Результаты определения оказались для нас настолько удачными, что мы даже не поверили. Уже через несколько часов серьезная пожилая врач Зинаида Александровна говорила нам:       - Плод — мужского пола, без признаков гермафродитизма. Его развитие сейчас соответствует третьей неделе после зачатия, в соответствии с земной нормой, и второй с половиной, если судить по норме Гетена. Околоплодные воды в норме Гетена, сама матка тоже. Есть небольшие отклонения в клиренсе креатинина, и поэтому нужно будет через несколько дней сдать повторные анализы. Очень хорошие уровни фосфора, магния, калия, но несколько снижен желательный кальций. Вам, - она обратилась к Терему, - следует есть больше молочных продуктов и принимать кальций также в таблетках. Также я бы посоветовала витамин А. Вроде бы недостатка его я напрямую не вижу, но интуиция долгой работы говорит мне, что повысить его не повредит. Из ки'Отских продуктов витамина А много в овощах типа капусты, а также в свежем молоке льям, поэтому налегайте на эти продукты. Ну, а кальция достаточно в любых молочных продуктах, как я это и сказала.       - Мы на Гетене ели скорлупу яиц во время беременности, - вспомнил Терем.       - Ну... если вы сможете заставить себя есть яйца в скорлупе... тогда, безусловно. Там-то кальция сверхдостаточно. Опять же, из ки'Отских яиц полезнее всего яйца птицы баро. Они достаточно дороги, но считаются очень полезным продуктом.       Ах, неженки-ки'Оты! Они не могли заставить себя есть яйца в скорлупе! Когда мы вспомнили вкус салата Гаума, это блюдо показалось нам деликатесом.       Через полчаса пришли результаты генетического анализа. С точностью около 90 % на картинке был показан облик нашего будущего ребенка. Это был мальчик с черной кожей (чернее, чем у меня – я все-таки был мулат, а сын – будто стопроцентный негр!), с черными кудрявыми волосами, задорными и элегантными монгольскими скулами и веселыми черными глазками. Это же было почти то самое, о чем мечтал Терем! И еще было много чего написано, с общим выводом, что генетических заболеваний нет.       А Терем, посмотрев на портрет, вдруг заплакал. Я сначала не понимал его, а он гладил свой живот и шептал:       - Мой милый, мой хороший! Я буду любить тебя, какой бы ты ни был! Будь какой ты есть. Будь совершенно какой угодно! Хоть белокурой девочкой. Ну что это я задумал — знакомиться с тобой раньше, чем ты сам придешь на свет!       Зинаида Александровна в это время как раз вышла из кабинета и шла мимо кресла, на котором мы сидели. Сочувственно посмотрела на Терема, а потом сказала мне:       - Беременные часто нервничают. Постарайтесь его успокоить.       - И я буду любить его, какой бы он ни был, - сказал я. - Действительно, какая глупость этот генетический анализ. Но все-таки интересно, что это именно мальчик. Ты ведь это предсказывал еще давно, еще на Гетене!       Терем успокоился и усмехнулся. И поглубже закутался в свою шубу. Я обнял его, поднял с кресла и вынес на руках из больницы.              Вскорости мы увидели, наконец, нашего первого сына. В посольстве Земли связь с Гетеном была, как и вчера, очень хорошая. Перед нами предстал бородатый светлокожий мужчина! Мы смотрели во все глаза. Хербор был гермафродит, но с бородой было как-то трудно воспринять это.       - Она у тебя сама растет, или ты как-то стимулируешь? - спросил я.       - Сама. От тебя в наследство, папа.       Мне было смешно, что я — мне было 36 — отец этого пятидесятилетнего человека.       - Хербор, - ласково прошептал Терем. - Дитя мое. Каким же маленьким я тебя помню!       - Меня тысячу лет уже никто не называл Хербор, - дрогнувшим голосом сказал он. - Ядвига, все друзья — все зовут только Бор.       - Для меня ты всегда будешь Хербор, - сказал Терем. – Я назвал тебя так в честь святого, который вытащил меня из смерти.       Мы показали ему портрет его будущего брата. Он заметил:       - Я уж давным-давно не видел Сорве. А он будет Ротве? И мне будет 53... Как же это жаль, что мы не все вместе!       Я сделал ему рукой знак, чтобы он не расстраивал Терема. Тот был в нервном состоянии, и ему нельзя было думать сейчас о таких вещах. Но Терем, вопреки ожиданиям, не расстроился.       - Мы вместе, - сказал он. - Я очень часто думаю о тебе. Мы никогда не встретимся здесь, но мы встретимся там, за порогом. Там мы будем все вместе.       - За порогом, - задумчиво повторил Хербор. - Я спрошу у Солеке, можно ли надеяться на это.       - Расскажи нам про Солеке в двух словах. Что было с ним в эти 50 лет, как он стал пророком?       - Почти сразу как убили Гаума, - тотчас ответил Хербор. - Фейкс тогда увез его и спрятал. Мы ничего не знали о них, но Аргавен нам часто повторял, что у них все в порядке. А однажды я получил через Оллюль, для конспирации, письмо от Фейкса. Он писал, что Солеке выздоровел от аутизма, говорит почти как нормальный человек, но дар пророчества у него с каждым днем делается все ярче. И мы уже убедили Оллюль и Аргавена, что он сам, будучи пророком, решит, когда ему вернуться. Вернулись они примерно через два года. И Солеке ходил везде и везде рассказывал про святых. Ему было всего примерно лет 10 тогда. Но слава о ребенке-пророке пошла по всему Кархайду. Приезжали к нему и из Орготы. Никто уже не покушался на него: он видел намерения всех людей. Фейкс пробовал учить его читать и писать, но он упорно отказывался. Тотчас же Фейкс снова стал гувернером Аргавена, и тот его очень любил. Господи, родители, какой хороший у нас сейчас король! Мы в ужасе от его сыновей. Мы уверены, что нынешнего Аргавена сделало таким, какой он есть, именно влияние Солеке, а потом Фейкса. Он относился к ним с уважением и как к равным. Солеке, разумеется, получил и титул герцога, все как полагается. И Аргавен, посвящая его в герцоги, провозгласил, что ему не требуется изменять имя! Ты можешь себе представить? Возвел в герцоги с именем Солеке Гаум. Дескать, он пророк, и ему было виднее, с каким именем прийти в мир. И Мелча так же!       Только вспомнив Кархайд и традиции его аристократии, мы смогли согласиться, что представить это трудно.       - А когда началась «религия святых»?       - Когда Солеке было примерно 20. Он сказал Аргавену, что нужно построить храм святых Хербора и Аше. Аргавен, он тогда был еще принц, взял у отца денег, нанял архитекторов, и храм построили. И туда изначально ходили только сам Солеке, Мелч и Фейкс. Солеке нарисовал изображения этих святых. Они втроем молились там. Но слава о храме быстро разлетелась, тем более что двери были всегда открыты. Стали приходить люди, сперва чтобы посмотреть на Солеке-пророка, но Мелч рассказывал про святых, и вот так это все и началось... Мы часто там молимся вместе. Ритуалов нет. Только общие молитвы, проповеди.       - Много вас сейчас?       - В храм приходят в разное время около тысячи человек из Эренранга, и это не считая паломников со всего Кархайда и даже из Оргорейна, - ответил Хербор. - Солеке, Мелч, мой Аше — они почти все время там, можно сказать, живут там. Молятся, рассказывают о святых, проповедуют. Я хочу, чтобы Аше скоро полетел со мной на Оллюль, чтобы проповедовать религию святых и там.       Это, конечно, была безнадежная затея — Оллюль не Гетен, это технически и научно развитая, динамичная планета — но адепты всегда ведут себя так. Однако тысяча человек — это совсем не мало для Эренранга. Ведь все, насколько я понимал, дальше только расширялось бы.       - Постой, а тот человек, который переводил нам слова Солеке на хайнский — не был ли это твой Аше?       - Да-да, вчера переводил он.       Мы, сами не заметив, познакомились со своим внуком!       - Мы не знали, что это он! - Воскликнул Терем. - Теперь хотя бы ему скажи, что он видел своих дедов.       - О, он, конечно же, узнал вас, - сказал Хербор и тихо вздохнул.       Поговорив еще с Хербором, мы расстались.              - Сыночек наш, - ласково повторял Терем, когда мы возвращались к себе. - Какой же он красивый, как он достойно провел жизнь! Ты помнишь, как он рождался, Дженли?       Еще бы я не помнил. Я был первый, кто держал его на руках, когда он появился на свет. Даже не Терем!       И больше нам, вероятно, не суждено было ни встретиться, ни даже увидеться. Мне было грустно. Когда мы были дома и продолжали говорить об этом, я даже заплакал.       - Нам не надо было улетать, - вырвалось у меня, как когда-то, давно, у Терема.       - Не говори так, - ласково гладил меня мой возлюбленный. - Ротве мы никуда уже не отпустим и сами никогда не улетим от него. Если только он сам не захочет этого. А если захочет... Что ж. Мы останемся с тобой вдвоем и будем ждать, когда все встретимся там, за порогом. Дети часто идут собственным путем, Дженли. Главное, чтобы мы с тобой шли всегда одним и тем же.       Мы обнимались.       Заглянул Суорд и, увидев, что я плачу, с тревогой воскликнул:       - У вас что-то случилось? Вам можно чем-то помочь?       - Покурить с нами, конечно же, - улыбнулся Терем.       Он достал собственную пачку сигарет — видимо, в правительстве ему что-то заплатили.       - Могу я вас попросить сделать одолжение и позволить мне предложить вам свои сигареты на этот раз? - спросил он. - Они, должен признаться, не лучше ваших, но мне было бы это так приятно!       Мы сели вокруг стола, закурили.       - Видели сына, - объяснил я ему свою грусть. - 50 лет, даже больше, он прожил без нас, пока мы сюда летели. Он старше нас. И больше мы никогда не увидимся. Скоро он летит на Оллюль и будет в стазисе 17 лет. Когда выйдет, мы, вероятно, будем в стазисе лететь на Гетен...       Суорд кивнул.       - Понимаю, - тихо сказал он. Он тоже собирался оставить своих детей, но, вероятно, его родительские чувства были не слишком сильны. Это не очень и удивительно в 24 года. Да и спокойствие Терема было мне не удивительно. Гетенцы обожают своих маленьких детей, начиная это делать задолго до их рождения, чаще всего — прямо с зачатия, как Терем. Но затем, в 3-5 лет, они отдают их в детские сады, и далее не испытывают родительских чувств, вернее, они умудряются испытывать их ко всему детскому саду разом. Лет с пяти дети у них буквально обобществляются. При таком воспитании все люди на Гетене должны были бы вырастать коллективистами и экстравертами. Нечто подобное наблюдалось у многих в Оргорейне. В Кархайде этому, однако, противостояла ханддара с ее интравертированным учением. Если сейчас распространится религия святых, то родители должны перестать отдавать детей в детские сады. В такой религии должно быть только семейное воспитание.       Раздумывая об этом, я успокоился. Мы рассказали Суорду историю Солеке и религии святых.       - Если позволите спросить: каким образом Солеке смог нарисовать святых Хербора и Аше? Ведь, по вашему рассказу, он никогда не видел их. Их видели только вы и Темдив.       Мне самому это не приходило в голову.       - Может быть, это его ясновидение, - подумав, предположил я. - А может быть, святые являлись ему. Темдив точно видел их через порог смерти. Он даже говорил с ними. Солеке, я думаю, мог говорить с ними точно так же. Сам я никогда не видел через порог. Но даже мне святой Хербор являлся несколько раз. Во сне. Я как бы видел перед собой его лицо... вероятно, святые являются.       - Если бы я оставался на О, я тоже стал бы строить здесь храм святых, - сказал Суорд. - Но я отправлюсь на Шонсайн, и мне остается только проповедовать религию святых там. Теперь я понял, какую альтернативу я собираюсь нести туда. До сих пор я знал этого, но теперь мне это ясно. - Помолчав, он тихо продолжал: - Как я смогу это, не имея никаких способностей, сам не в состоянии отличить свет от тьмы? Мне никогда не явится никакой святой. Я должен буду только рассказывать историю святых Хербора и Аше, историю вас, Солеке, Мелча, Фейкса, Темдива. Пожалуйста, умоляю вас, рассказывайте мне больше про это. Иначе я никому не смогу объяснить, что такое святые и что такое тьма.       - Расскажем, - пообещал я.       Терем задумчиво сказал:       - Совсем недавно я вспоминал эту тьму... которую видел там, за порогом. И я понял, что как бы есть два вида тьмы, Суорд. Есть благотворная и необходимая тьма, я сказал про нее, что это тьма, которая хочет быть освещенной. Ночная тьма, которая сменяется днем. Тьма грусти, которая сменяется успокоением и радостью. Тьма невежества, которая рассеивается мышлением... Без такой тьмы просто нельзя обойтись. Разве ты сам хотел бы жить в месте, где вечный день и никогда не бывает ночи? А без непонимания не может быть и понимания. А человека, который никогда не испытывает грусти, нельзя даже вообразить.       - Тьма, которая хочет быть освещенной, - медленно повторил Суорд. - Да, кажется, я вас понимаю. Благодарю вас. И есть другая?       - Да, та, которая не хочет быть освещенной. Та, которую я видел в долине теней. Тьма души, которая не ищет божественного света. Тьма намеренного зла. Я не знаю, где, в какой тьме мой брат Арек. Но я знаю одно: святые могут своим, точнее, божественным светом осветить любую тьму. В том числе ту, которая их об этом не просит. Тьма, которая хочет быть освещенной, сама находит свет. А в другую тьму, которая замыкается в себе, должны прийти святые. И спасти тех, кто в ней находится, так сказать, насильно. Ведь именно так спас меня Дженли. Я в тот момент был во тьме, которая не хочет быть освещенной. Я был там намеренно. Я не хотел выходить на свет. Он вынес меня на руках, с помощью святых. И только тогда я смог увидеть свет. И отбросить ту тьму, которая не хочет быть освещенной.       - Благодарю вас, - повторил Суорд. - Можно ли сказать про Шонсайн, что это такое место, где тьма не хочет быть освещенной?       - Судя по твоим рассказам о нем... Это возможно. Но мы ведь там никогда не были, да и ты не был. Там живут живые люди, такие, как, например, ты. Разве ты не типичный шонсайнта? А ты, если и бываешь во тьме, то всегда хочешь быть освещенным. Может быть, и они тоже?       - Может быть, - согласился тот и опустил голову. Достал еще одну сигарету из своей пачки и молча протянул нам. Я взял, а Терему курить запретил.       - Понятия не имею, что это за табак и можно ли его курить беременным.       - О, да, простите меня! - спохватился Суорд. - Я мог бы потерпеть с этим своим курением.       Терем уверил его:       - Да это я преспокойно потерплю, пока вы тут курите. Я вовсе не так пристрастился к табаку, как ты. Но вот: ты рассказывал, что многие люди там не только убивают врагов, но и насилуют, уродуют побежденных, издеваются над ними.       - Там это на каждом шагу, - произнес тот с ненавистью.       - Я уверен, что не все таковы. Что не все хотят этого. Что, может быть, даже делают это, поскольку так делают все вокруг них, но втайне не получают от этого никакого удовольствия. Я уверен, что есть люди, которые скрывают жертв от насилия и жестокости, прячут их. Это в природе человека, Суорд. Ну и ты сам говорил — есть же там и пацифисты.       - Да. Конечно, там не все 100% людей таковы. Правда, среди тех, кто не таковы, куда больше не пацифистов, а беженцев.       - Кстати, - я вспомнил и прервал их разговор, - Суорд, а ты знаком с Елизаветой?       - С нашим хайнским стабилем? Я знаю только то, что она есть. Она регулярно публикует в экуменической сети отчеты о колониях беженцев с Шонсайна. Она руководит эвакуацией и транспортировкой новых беженцев. Она следит за информационной политикой сети. Ну, разумеется, как все стабили, решает внешние конфликты. Но зачем она мне, чем она может мне помочь?       - Она сказала, например, что если ты решишь отправиться на Шонсайн, то Экумена обеспечит тебя статусом мобиля. Правда, добавила она, это не очень-то отсрочит их намерение убить тебя. Суорд, ты должен как-то серьезно рассчитать, на что ты идешь. Ты должен успеть рассказать что-то, прежде чем пожертвовать собой. Иначе от твоего подвига не будет толка. Ты должен обеспечить себе какое-то время, за которое ты расскажешь все, что планируешь рассказать, как ты сам только что сказал. И говорить так, чтобы тебя слушали. Что тебя убьют, сказал ведь и сам Солеке.       - Да зачем бы мне это и говорить, - пробормотал он. - Мне и в голову не приходит надеяться на обратное. Но статус мобиля Экумены? - он вскинул на меня глаза. - Вы, если я вас понял, говорили с ней обо мне, и она это сказала?       - Да. Экумена даст тебе даже охрану. Они уже обеспечивают охраной всех ваших тамошних пацифистов.       - О, вот этого не надо! - воскликнул тот. - Трех-четырех человек, которых убьют чуть раньше, чем меня? Нет. Разве мобили приходят с охраной?       - Я сам был мобилем. Нет, мобили никогда не приходят с охраной. Это принципиально. Но, Суорд, мобилей и не посылают на такие планеты, как Шонсайн. Меня послали на прекрасный мирный Гетен. Тебе дадут этот статус, просто потому, что ты отправляешься на Шонсайн и так. А какая-то охрана нужна, чтобы обеспечить тебе тот период, в который ты должен будешь рассказать о святых.       - Нет, - упрямо покачал головой Суорд. - Простите меня, прошу вас, что смею с вами спорить. Но я не могу с этим согласиться. Вы, конечно же, совершенно правы, что мне нужно время. Я пока не знаю, как это сделать, но только не с помощью охраны. Скажите, когда вы шли во тьму, вы молились святым, ведь так?       - Да.       - Но вы же не пошли туда с охраной?       Я даже удивился, как мне самому не пришло в голову это возражение.       - Ты глубоко прав, Суорд, - сказал до того молчавший Терем. - Идея освещать тьму – для этого должна быть единая горящая душа. Эта горящая душа требует светильника, не заслоненного ничем.       Это была пословица, вернее, цитата. И я даже знал, откуда.       - Светильник, не заслоненный ничем... - эхом откликнулся Суорд.       - Сейчас тебе кажется, что ты не сможешь быть таким светильником, - продолжал Терем. - Ты им и не будешь — ты будешь его передатчиком. Свет дадут тебе святые, а им — Бог. Другими словами, тебе даст его Бог. Если, конечно, ему это будет угодно. И ты совершенно правильно сказал: твоя охрана — это святые. Если ты будешь им молиться.       - Если я не понял его как-то искаженно, то святой Солеке, как мне показалось, сказал, что мое дело угодно Богу.       - Мне тоже так показалось, - подтвердил Терем. - Только поэтому мы сейчас не отговариваем тебя от этой безумной затеи и не хватаем тебя за руки и за ноги, чтобы насильно тебя остановить. Солеке велел тебе делать твое дело.       - Если бы он еще научил меня, как его делать! - воскликнул Суорд. - Ну что могу самостоятельно понять я, необразованный, асоциальный, переполненный гордыней, сам погруженный во тьму, жалкий потомок древних беженцев?       - Молитвы, - кратко ответил Терем.       Суорд кивнул, опустил голову и замолчал. Я в тот момент как-то мимолетно обратил внимание, какая у него, даже с опущенной головой, великолепная осанка, и что по нему нельзя сказать, что ему всего 24 года.       Ну, и его самоуничижительные слова, конечно, были преувеличены. Он был действительно асоциален. Все остальное, что он сказал про себя, было неправдой.       - Может быть, Суорду попробовать написать письмо Мелчу? - вслух подумал я, обращаясь к Терему.       - Можно, - согласился тот. - Если это и не поможет, то вряд ли повредит. Мне кажется, Мелч ответит и сделает это вполне разумно.       - Я должен его написать? - Суорд опять вскинул на меня глаза. - Но, господин Аи, я же с ним не знаком.       - Мы бы могли написать, но это должен сделать ты, - ответил Терем. - И не думай, что ты с ним не знаком. После вчерашнего разговора он уже знаком с тобой. Ты можешь обратиться даже и самому Солеке, но вряд ли поймешь его ответ. А Мелч ответит тебе четко и ясно. Если ты обратил внимание, он специально говорил все время по-хайнски. Так он давал тебе понять, что говорит с тобой и для тебя. Солеке очень много говорит для себя. Собственно, раньше его и понимал только Мелч и переводил всем, что он говорит.       - Мне страшно писать ему, - признался тихо Суорд. - Боюсь, что на бумаге я не смогу выразить ни слова.       - Подожди и подумай, - посоветовал Терем, предварив то, что хотел сказать и я.       Суорд кивнул. Покидая нас, он глубоко поклонился и сказал, покачав головой:       - Я не знаю, как благодарить вас. Я в вечном долгу перед вами.       - За нами еще много рассказов о святых, - пообещали ему мы. - Приходи каждый день.              На следующий день неожиданно ожил ансибль — наш, не посольский. Нам писал Аше, сын Хербора, наш внук. Наш ансибль изображения с Гетена дать не мог, но письма проходили хорошо.       «Дорогие родители моего отца! - было там. - Я пишу под диктовку св. Мелча, после слов св. Солеке. Человек из ада, который разговаривал с нами позавчера, может связаться письменно с самим св. Мелчем, оба святые согласны ответить на все вопросы. Мы молились о нем сегодня, и после этого святые сказали: на планете Шонсайн ему надо найти государство, которое временно не воюет, после поражения в войне. Его посадят в тюрьму, но святые будут помнить о нем. Он также должен опираться на помощь Экумены. Он должен найти учеников, начав с проповеди в тюрьме, среди людей, которые против войны. Он должен найти до 12 верных учеников до тех пор, пока его убьют. Он должен рассказать им о тьме и божественном свете, который несут святые. Второй человек, который будет с ним, поможет ему в этом с помощью св. Хербора. Св. Мелч сказал, что он в это время будет уже за порогом и не оставит их своей помощью. Увы, это означает, что св. Мелч скоро покинет нас! Но у нас также большое счастье: к нам пришел из цитадели Орньи Блаженный Дортве, способный видеть через порог и пронзать взглядом саму тьму. Мы все молимся святым о вас. Аше.»       Мы долго не могли прийти в себя. Кажется, наши дети, наши святые на Гетене слышали и знали все, что у нас происходило!       - Этот Дортве же может найти твоего Арека, - тихо сказал я Терему.       Тот кивнул.       - Ты попросишь его об этом?       - Может быть, он сам захочет это сделать, - так же тихо ответил мне мой друг.       Больше мы об этом не говорили.       Естественно, нетерпение, с которым мы в тот день ожидали из правительства Суорда, было велико. Чтобы унять его, пришлось подумать, чем заняться. В больницу Терему надо было теперь только через 3 дня. Мы вызвали по ансиблю Елизавету и кое-что ей рассказали, в частности, что Суорд тверд в своем решении отправляться на Шонсайн, что он категорически отказался от охраны, но статус мобиля Экумены ему нужен. Она согласилась это устроить. Не стали говорить ей про разговор с Солеке и про святых. Вряд ли она верила в такие вещи. Хайн был слишком переосвещенной, я бы сказал, планетой, чтобы вообще понять, что такое «Тьма за порогом». И атеистов там было, вероятно, больше, чем верующих любых религий. Даже на таких планетах, как Шонсайн, объяснить людям, кто такие святые, куда легче, чем объяснить это на Хайне. Елизавета, конечно, была с Земли, но в данном случае разница была не слишком велика.       Сходили в ресторан. Пришлось зайти на кухню, чтобы попросить скорлупы от яиц. Вечно доброжелательные ки'Оты насыпали ее нам столько, что хватило бы на десяток обедов. Мы посмеялись и хорошо поели. Скоро предстоял обратный путь к морским водорослям и рыбе, а это, вкупе со скорлупой, уже было почти то же, что салат Гаума.       Посидели у меня в посольстве. Кори рассказывал, что происходило в последние недели. Яков был на сессии правительства: ему прислали запрос о возможности открытия посольства О на Гетене. С Гетена, оказывается, уже ответили в положительном духе, ответ пришел буквально сразу (интересно, кто ответил так быстро? Из кархайдской киорремии? Они опять не посчитались с мнением Оргорейна, или на этот раз все-таки были более мудры?), и он собирался обсуждать возможную кандидатуру посла. По нашим данным, сказал Кори, на Гетене сейчас находятся несколько человек с О, прилетевших туда одним из последних звездолетов. Впрочем, можно и послать настоящего политика, он прилетит туда через 50 лет — может быть, за это время кому-нибудь придет в голову, какую пользу можно извлечь из наших, столь успешно развивающихся, дипломатических отношений.       Комната с мебелью и рисунками Эстравена и Солеке была заперта: ее открывали в дни приемов и по выходным, в качестве музея Гетена. Там собралось уже много присланных по ансиблю фото гетенских природных красот. Мы попросили временно дать нам рисунки — мы хотели показать их Суорду. Про историю Гаума решили пока ему все-таки не рассказывать.       Наконец дождались его. Он был уставший и мрачный, поздоровался с нами со всей высоты униженности седьмой формы, швырнул портфель на стол и уселся на крыльцо, доставая сигарету. Нас, конечно, усадил на удобную скамейку рядом. Для него на скамье вполне хватало места, но ему, судя по его виду, было приятнее сидеть неудобно. Сидел на нижней ступени, практически сгорбившись. Его высокие колени доставали ему до подбородка.       - Покури, - сказал Терем. - Отдохни. Ты очень устаешь от этой политической работы.       Суорд покачал головой. Видимо, одолевавшие его мысли были не о правительстве планеты О. Но ответил про другое:       - Сегодня там говорили и про вас. Все остальное время я вообще не прислушивался, а это слушал. Голосовали, чтобы послать на Гетен посла с О. Пока решили там устроить представительство; кто-то из ки'Отов, уже находящихся там, согласился этим заняться. А какими словами хвалили вас, господин Аи!       - Были голоса против? - поинтересовались мы.       - Да. Возражение было такое, что между Гетеном и О нет финансовых отношений и курса валют. Но сошлись на том, что пока этот посол 50 с чем-то лет будет лететь к вам, эти отношения, с помощью Хайна, скорее всего, будут уже установлены.       - Торговать-то все равно пока нечем, - пробормотал я. - А беседы вроде уже и так идут в ансибль-режиме. Они, вроде бы, пока еще не являются предметом торговли.       Суорд пожал плечами.       - Ансибль связь будет более доступна, - сказал он. - Можно будет чаще и подолгу общаться. Такие мощные ансибли, которые дают хорошую видеосвязь с Гетеном, по-моему, единственное, чем и стоит торговать.       Тут уже явно наступило время для разговора, и мы с Теремом одновременно встали со скамьи. Тотчас встал с крыльца и он, хотя не докурил.       - Пошли, - сказали мы. - У нас есть что показать в смысле ансибль связи.       Он пошел за нами молча, докуривая на ходу.       Письмо Аше было по-кархайдски, и я перевел ему его дословно, не пропустив ничего.       Это заставило его надолго задуматься. Мы хорошо понимали его чувства и не отвлекали его, хотя он, просидев некоторое время молча, спросил:       - Я не обременяю вас своим присутствием?       Терем покачал головой. Мы сидели и переговаривались мысленно, установив барьер.       - Вот и я думаю про Хадри, - наконец, отодвинув ансибль, проговорил он. - Ясно, что его убьют так же, как меня. Смогу ли я оставить его на О? Хватит ли у меня духу остаться на Шонсайне без него?       - Да он сам не останется здесь, - уверенно сказал Терем.       - И этого я тоже боюсь, - кивнул Суорд. - Убить того, кто тебе дорог, ради абстрактного добра другим, которые тебе никто?       Что ж, он умел ставить моральные проблемы.       - Но это будет его решение, Суорд, - сказал я.       - Да. Только под давлением вынуждающих обстоятельств, - откликнулся тот.       Юридическая формулировка, которую Суорд употреблял, был для него знакома, потому что работал в администрации и в правительстве и знал этот язык.       - Ты знаешь, - сказал я, - все люди находятся под давлением вынуждающих обстоятельств. Когда мы с Теремом решили побыть на свободе и поехали в отпуск, решив, что поработали достаточно — Солеке сказал нам: вы вышли и не вошли снова. И велел возвращаться. По моему мнению, небольшой отпуск иногда нужен, но не такой, чтобы всю жизнь уклоняться от давления вынуждающих обстоятельств.       - Но это мои обстоятельства. Разве ему надо всю жизнь страдать из-за меня?       - На свои обстоятельства, Суорд, ты уже обречен, - сказал Терем. - А о своих обстоятельствах примет решение сам Хадри. Или ты можешь написать о своих сомнениях Мелчу. Он ясно сказал сегодня, что сам ждет от тебя письма.       Суорд поклонился по пятой форме.       - Спасибо вам, - сказал он.       - Мы принесли показать тебе еще кое-что, - я достал рисунки, которые мы забрали из посольства. - Это рисовал Терем. Смотри. Вот Солеке ребенком. Ты сказал, что не можешь себе его представить. Ну, так вот, он был точно такой, как здесь.       Мы разложили рисунки (в том числе и с изображением Гаума — просто разложили все, что было). Солеке и Мелча отложили отдельно. Суорд вглядывался в каждый, о каждом спрашивал, если не узнавал. Даже на членов нашей семьи — Сорве и Скири, Эсванса, Хербора — смотрел внимательно, как будто запоминая лица.       - Привык к облику гермафродитов? - поинтересовался я.       - Многие из них безумно красивы, - ответил он. Не удивительно: до этого он смотрел на портрет Фейкса. Терем набросал его не слишком детально, но достаточно, чтобы понять, насколько он был близок к святости даже при жизни. Не будучи блаженным, не пронзая взглядом тьму через порог. Но если говорить о свете, то смотреть надо было именно на его лицо. Впрочем, пронзать тьму ему приходилось, когда он бывал Ткачом во время предсказаний. Но как раз это в данном случае не имело сюда отношения.       Две картины Солеке с изображениями святых Хербора и Аше Суорд увидел, остановился на них, но ничего не спросил. Я сам сказал, что это картины Солеке. Он нарисовал их, когда ему было не больше трех лет!       - На них святые, - наконец сказал Суорд. Мне почему-то вспомнился Темдив (То есть причина проста: потому что мы только что смотрели и на его портрет тоже). Темдив сейчас сказал бы одобрительно: «Ты понимаешь». А Солеке, может быть, сказал бы даже сильнее: «Ты уже вошел».        - Да. Святые Хербор и Аше. Мы не рассказывали тебе еще их историю, но расскажем. Это они вели меня по долине теней.       - Про то, что Солеке нарисовал их портреты в храме, никогда не видев их, вы рассказывали мне, когда недавно рассказывали про религию святых. Оказывается, он рисовал их еще в самом детстве...       - Это наши главные святые, - просто и в один голос ответили мы с Теремом.       Суорд дошел до Гаума и остановился. Этого следовало ожидать.       - А это кто? - наконец спросил с некоторым, как нам показалось, страхом. Во всяком случае, с крайним удивлением. Терем в своих рисунках очень уж хорошо умел передавать характеры и чувства людей.        Мы с Теремом постоянно мысленно советовались друг с другом, что отвечать.       - Ну, это не святой, конечно, - наконец сказал я.       - Но... святой Солеке так на него похож, почему так?       - А Мелч, как тебе кажется, похож на него?       Суорд подумал. По вопросу можно было догадаться, кто это, но он думал над ответом.       - Похож, - наконец ответил он. - И еще похож святой Темдив — но Солеке и Мелч внешне, а Темдив каким-то выражением в глазах, что ли.       - Вот этого мы не замечали, - удивились мы и наконец открыли тайну:       - Этот человек родил Солеке и Мелча. Его звали Гаум. Солеке ведь тоже носит эту фамилию.       - Родитель Солеке был вот таким человеком? - с безмерным удивлением произнес Суорд, не отводя глаз от лица Гаума. Оно было, конечно, прекрасно, но моментами казалось абсолютно отвратительным после всех остальных лиц, которые мы видели. Это зависело от мельчайших изменений угла наклона. И даже глаза как будто изменяли свое выражение — с циничного и наглого на безнадежное и подавленное. Я тоже мог подолгу смотреть на этот портрет, поворачивая его то так, то этак.       - Он был далеко не святым, - заметил Терем. - Ты видишь тьму в его душе?       - Да! - Суорд воскликнул это совершенно уверенно. - И если говорить так, как вы учили меня вчера, то, по-моему, это как раз та тьма, которая...       - Нет, - быстро и серьезно перебил Терем, даже сделав предупреждающий жест рукой. - Вот так о нем не говори, пожалуйста.       Суорд тотчас ответил:       - Простите. - И добавил: - Я конечно не прав. Я ничего не знаю, а пытаюсь дать оценку человеку, да еще такому — отцу двух святых...       - Скорее матери, потому что речь тут идет о гермафродитах, - осторожно напомнил я.       Суорд снова стал смотреть на портрет.       - Да, действительно, ведь нужно думать об этих людях как о матерях и отцах одновременно, - он слегка тряхнул своей гривой длинных волос. - Простите, я не сразу смог привыкнуть.       - Да к этому мало кто может сразу привыкнуть! - рассмеялся я.       - И как женщина... Этот человек... Это что-то еще более странное, чем даже как мужчина.       - Ну если ты знаешь христианство, а ты все, конечно, знаешь, то в христианстве нередко разбойники и блудницы получали прощение. В молодости он был чем-то вроде и того, и другого. Но в конце жизни он сильно изменился, хотя и умер молодым. Его убили страшной, мученической смертью. И ты знаешь, мы с Теремом уверены, что он смог не попасть в ту вечную тьму, которая не желает быть освещенной. Этот портрет вообще-то относится к тому времени, когда он уже изменился. Уже родились и Солеке, и Мелч. Он безумно любил своих детей, больному Солеке он посвятил всю жизнь, которую до этого привык использовать в низменных и дурных целях. Он от всего отказался ради Солеке. Если бы он не сделал так, сейчас Солеке бы не было. Мы ведь говорили тебе, что в детстве Солеке был очень сильно болен. Да и Мелч не стал бы вундеркиндом, если бы не он. В нем, в Локе Гауме, было очень много всего, Суорд.       - Тогда надо молиться о упокоении его души, - сказал Суорд, все никак не откладывая портрет.       - Ну, наверное, о нем молятся сами его святые дети.       - О, да, конечно. Но... все равно молиться надо — не чтобы его спасти, раз Солеке, конечно, его уже спас, но в виде своего собственного отношения к нему.       - Вот это ты точно сказал, - ответил Терем, и в его голосе даже прозвучало восхищение.       И тогда, мысленно сказав друг другу одно и то же, мы с Теремом решили рассказать Суорду все.       - Ты готов слушать?       - О, господа Аи и Эстравен, вы же знаете, что я готов слушать вас всегда и сколько угодно, - Суорд вместо поклона даже пожал плечами, чтобы это стало нам очевидно. Он сложил ладони рук около груди и так застыл — немного странная поза, но шонсайнта застывали и не в таких.       И мы рассказали ему всю историю Гаума: его изначально высокого офицерского положения и последующего падения, трагического зачатия Солеке в позорных обстоятельствах и от психически больного отца, его трудного рождения, раннего детского аутизма этого ребенка, затем второго кеммеринга и рождения вундеркинда Мелча (включив в рассказ и эмоциональное описание салата, который мы все тогда ели), историю поездок Гаума с Солеке в цитадель Отерхорд, где на ребенка так благотворно влияли Фейкс и Темдив, затем историю мести первого кеммеринга и череды убийств, о бегстве с детьми на собаках в Эстре, как они жили безвылазно там и как в конце концов через год были выслежены, как Гаум был зверски убит, а Мелч непоправимо изуродован. Об убийцах — двух братьях Гаума и одном племяннике, которые помнили, что он издевался над ними в детстве. Наконец, о том, как Фейкс два года прятал Солеке от наемников давно покончившего с собой безумца. Как они вернулись, и Солеке был здоров. В этом месте история переходила в другую, которую Суорд уже знал.        Терем умел рассказывать художественно. Я иногда вставлял детали. И под конец нам с ним обоим казалось, что мы как будто снова пережили те годы.       Суорд долго молчал. Оставался в той же неподвижной позе. Мы ждали, переговариваясь мысленно.       - Как же много вы все пережили тогда, - наконец произнес он. - Господа Аи и Эстравен, мне сейчас пришел в голову немного неожиданный вопрос, и если вы будете столь любезны, чтобы позволить мне, я попрошу разрешения его задать. Но я на этом, конечно же, отнюдь не желаю настаивать.       Мы кивнули.       - Где вам было тяжелее и страшнее: на ферме Пулефен и на Леднике Гобрин или в те дни, когда в Эренранге и Эстре на вас и ваших детей охотились убийцы?       - Откуда ты знаешь про ледник Гобрин? - воскликнул Терем. - Ведь про это-то мы же еще ничего тебе не рассказывали!       Суорд наконец вышел из неподвижности, опустил руки, поднял голову и посмотрел на Терема.       - Господин Эстравен, вы, наверное, не читаете, что в экуменической сети пишут о вас, - с некоторой усмешкой произнес он. - Поверьте, я прочитал о вас уже, кажется, все, что там было. И уж конечно там есть масса комментированных копий так называемого «Доклада мобиля Дженли Аи».       Я об этом знал, но специально не задумывался. Работая мобилем, экуменической сетью я не пользовался. А работая послом, пользовался по делу, но не интересовался, какие материалы там есть про то время, когда я был мобилем. Я действительно не читал ни одной копии своего тогдашнего доклада на Хайн. Я знал его наизусть и так, поскольку писал сам. Что касается Эстравена, то он вообще лишний раз не пользовался точкой входа в экуменическую сеть. Смешно, но мой гетенский лорд-герцог, который так прекрасно писал, не очень-то любил читать.       - Комментарии правительства Оргорейна просто отвратительны, - добавил Суорд, - и я даже не понимаю, на кого они рассчитаны. Даже такой неопытный и не заинтересованный политик, как я, прекрасно способен увидеть их нарочитую лживость. Естественно, любому профессиональному политику она просто очевидна.       Я махнул рукой:       - В Орготе такое же множество всякого разнообразия, как и везде. Но как государство Оргорейн делается все более неприятным, это да. Но мы не ответили на твой вопрос, Суорд. Хорошо, сначала отвечу я. Хуже, чем день, когда расстреляли Эстравена, ничего в моей жизни не было. Это было после ледника, но вскорости. На Гобрине мы были вдвоем, и я был рад этому, даже когда приходилось страдать от голода... Если же сравнивать Пулефен и угрозы убийств наших детей... - я поежился, - … ты понимаешь, мне очень трудно с ходу ответить на этот вопрос. Но, пожалуй, я сделаю выбор. Всегда, когда мы с Теремом были вместе, окончательный ужас никогда не достигал меня. Поэтому даже в дни этой охоты на нас мне было легче, чем на Пулефене, там, где я умирал один.       Я повернулся к Терему:       - Теперь ты ответь за себя, не беря во внимание мои слова.       - Пулефен, Гобрин или дни преследования и охоты? - задумался мой друг. - Все меркнет перед долиной теней... Некоторые периоды на Гобрине и после него. Страшнее всего были мысли, Суорд. Те, которые в конце концов привели меня к самоубийству. В дни охоты их, во всяком случае, уж точно не было. Да, Дженли правильно сказал, все было переносимо и все исполнимо, когда мы были с ним вместе...       Суорд в благодарность за ответ и весь разговор встал и поклонился.       Потом сел, и мы закурили.       - Когда кончается твоя правительственная сессия, Суорд? - спросил я.       - О, мне уже она успела надоесть. На очереди там вопросы, которые не касаются не то что меня или Меруо, но даже Садахана и всего северного района Окета. Я буду проситься к вам, улететь с вами, когда вы закончите свои дела здесь. И, честно говоря, я уже начинаю сходить с ума по Хадри. Как он там без меня...       - Мы закончим скоро, но мы бы, конечно, подождали тебя, сколько нужно.       - Я бесконечно благодарен вам. Но ждать меня не нужно. Прошу вас: позвольте мне присоединиться к вам, как только вы закончите.       Мы не заметили за разговором, а наступила уже глубокая ночь.       - Хорошо. Мы продолжим завтра, Суорд. Иди спать. Завтра утром тебе еще на работу. А когда ты вернешься, приходи к нам. Мы расскажем тебе о святых, как ты просил. И мы начнем со святых Хербора и Аше.       Тот покорно поднялся и подошел к выходу. И уже стоя на пороге, попрощался:       - Господа, я не знаю, как благодарить вас. Только умоляю, не сочтите это седьмой, шестой формой и так далее. Я не знаю, как благодарить Бога за то, что встретил вас в жизни.       С этими словами он ушел. Ему вслед мы могли только вздохнуть.              Прошло еще одно обследование в клинике, которое показало, что все в порядке, и мы были свободны. Историю святых Хербора и Аше, как, естественно, выяснилось, рассказывать Суорду не пришлось: она содержалась в «Известном на всю Экумену Докладе мобиля Дженли Аи», который он прекрасно знал. Но мы рассказали про Блаженных.       Это был долгий разговор. Сначала мы много рассказывали про Фейкса, от него перешли на предсказания ханддарата (Терем, в свое время живший в Цитадели, знал про них больше, чем я), на тех, кто в них участвует: Блаженных, Целомудренных, Перверта и Ткача. О Блаженных Суорд нас попросил рассказать подробнее. Он сразу уловил, что тут есть связь со святостью. Меня в свое время больше всего заинтересовала работа Ткача. Подозреваю, что многие бы захотели узнать, какова роль Перверта. Но Суорду были важны только Блаженные.       - Они еще называют Блаженных «разделителями времени», - сказал я. - Хотя по меркам обычной жизни, это люди, больные шизофренией. Но вот это понятие — разделять время — кажется мне очень интересным. Я даже пытался напрячься и уловить, какая тут связь с их шизофренией, потому что я чувствую, что она, безусловно, есть. Но мне не удалось уловить этого.       - Я не пытался, потому что не знаю, что такое шизофрения, - добавил Терем.       - О, что такое шизофрения, я, если я правильно понимаю, примерно знаю, - пробормотал Суорд. - Страх заболеть, вдобавок к эпилепсии и депрессии, еще и ей, меня часто преследует.       - Ты что-то чувствуешь в этом смысле? - удивился я. - Какие-то измененные состояния сознания?       - Неужели я ошибаюсь, предполагая, что по мне мои психические отклонения заметны невооруженным глазом? - ответил Суорд тихо.       - Невооруженным глазом я видел у тебя один раз эпилепсию и много раз склонность к депрессии, - сказал я. - А отклонения? Какие, собственно, отклонения ты имеешь в виду? Отклонения от чего? Обычно, смотря на тебя, я думаю о том, что ты — типичный шонсайнта, а они все, действительно, по характеру весьма отличаются от, например, ки'Отов.       - Даже не знаю, что бы я выбрал — быть типичным шонсайнта или шизофреником, - пробормотал Суорд с некоторым отвращением, и только тут я сообразил, что сказать ему «типичный шонсайнта» - вопиющая бестактность. Но увы, было поздно. - Но, прошу вас, простите меня, что я не ответил на вопрос, вернее, ответил вопросом на вопрос. Конечно, я тоже не знаю, какое состояние сознания является отклонением от нормы, а какое — еще укладывается в рамки нормы. Ведь норму внутреннего переживания определить довольно трудно. Я догадываюсь, что могут думать и чувствовать окружающие, кое-что я даже слышу, но точно знать это невозможно, и нередко я ошибаюсь... Асоциальность, которую я уже упоминал, действительно находится в рамках нормы моего народа. Мысли о «сверхценных идеях», которые мелькали у вас, тоже свойственны нам, особенно — уроженцам района Салгаха. Из явно странных признаков я наблюдаю у себя только то, что иногда, особенно когда я всю ночь не сплю, весь мир вокруг меня начинает как бы плыть и становиться нереальным. Это как океан в тумане, когда не видно берега... Но если в океане я всегда ориентируюсь и знаю, куда плыть, то берег мира от меня пропадает совершенно. И если вы позволите мне предположить... что в этом есть связь с «разделением времени», то я бы выразил это так: в таком состоянии пропадает связь между мной и миром, и по этой же причине я перестаю видеть связь между вещами мира. Она может вдруг показаться мне любой. И, в том числе, будущее может показаться причиной прошлого. Время действительно перестает быть связным в таком состоянии. Все становится как бы само по себе. Я не могу предположить, что произойдет в следующий момент и почему. Я даже про себя не знаю, что я сделаю. Слава Богу, это бывает у меня сейчас не слишком часто. В молодости бывало гораздо чаще. И, наверное, я действительно совершенно не прав, предполагая, что это как-то может быть видно внешне.       - Знаешь, может быть, я немного успокою тебя, если скажу, что ты описал хорошо известное в психиатрии состояние «дереализация». И что оно часто наступает у совершенно здоровых людей, если их лишить сна. А ты, как я заметил, сидишь по ночам в администрации Садахана за точкой экуменической сети. А получив ее в свою комнату, ты стал сидеть за ней ночью у себя. И, видимо, бывает, что не спишь по нескольку ночей подряд.       - Я читал про дереализацию, - кивнул Суорд. - Это, конечно, похожее состояние. Но Хадри, бывает, тоже не спит целыми ночами, и у него не бывает ничего подобного. У него бывает другое... Но не это.       - И все же это действительно бывает у здоровых людей при депривации сна. Суорд, возьми любое пособие по психиатрии, прочитай там про дереализацию и успокойся насчет себя.       - Благодарю вас, я достаточно верю вам и не собираюсь проверять то, что вы говорите, - отозвался Суорд. - Да, впрочем, я и не слишком беспокоюсь. Обычно Бог слышит эти мои молитвы и не часто допускает у меня это. Но хорошо. Если позволите, я вернусь к разделению времени. Я сказал, что понимаю это чувство — как время распадается. Как оно перестает быть связным. Вероятно, при шизофрении это состояние делается еще сильнее и становится постоянным. Вероятно, у здоровых людей присутствует незаметная способность связывать время. И у больных она пропадает. Вы сказали, что Блаженные часто застывают, как бы впадая в ступор. Я тоже во время дереализации стараюсь, если это возможно, застыть. Потому что если корабль в океане вдруг в тумане и в шторме потерял направление на берег, то лучше спустить паруса и не плыть никуда, пока шторм не кончится. На языке моряков это называется ложиться в дрейф. В тумане самое страшное — напороться на скалу. В дереализации ты на нее, фактически, уже напоролся. Ты в любой момент можешь пойти ко дну. Вокруг тебя шторм. Спасение только в застывании. Какое уж тут может быть связное и внешнее время?       - Потрясающе ты говоришь, Суорд, - заметил я.       - У меня мурашки побежали по коже, - добавил Терем.       - А мне стало настолько легче, когда я это рассказал! - воскликнул тот. - И вы меня, действительно, так успокоили! Мне кажется, следующую дереализацию пережить мне будет гораздо легче.       Мы с Теремом невесело усмехнулись.       - Спи больше, - посоветовал я.       - Хорошо. Я и так стараюсь заставлять себя спать, даже когда не хочу. А это бывает у меня периодами. Но если можно, я попросил бы вас вернуться к рассказу о Блаженных. Я ничего не понимаю в этих вмешательствах в течение времени, которое происходит во время предсказаний. Ведь одно дело шизофрения, при которой возможно утратить чувство времени. И совсем другое — это действительно выйти за пределы времени. Ведь святые — это по-настоящему ясновидящие.        - Блаженные — еще не святые, - заметил Терем. - Фактически, в предсказаниях — это просто такое название для разделителей времени: «Блаженные». Никакого отношения к святости света, о которой мы говорили, тут нет. Я бы мог называть их и шизофрениками, как Дженли, ведь от сути названия ничего не меняется. Они разделяют время. И вот тут ты точно заметил, что это не то же, что дереализация, о которой вы сейчас говорили. Больной человек чувствует это в себе. А одаренный к разделению времени делает это в действительности.       - Но не один, - заметил я.       - Может, они могут и одни, - заметил в ответ Терем. - Они же не говорят вслух.       - Зато Фейкс говорил мне. Нет, не могут. Нужна вся группа предсказателей, чтобы там был обмен энергией. У самих Блаженных как раз энергии крайне мало. Они разделяют время, все Целомудренные дают им энергию, Перверт дает им энергии выхода из настоящего, а Ткач это все складывает в сеть.       - Возможно, - Терем пожал плечами. - Давайте вернемся к тому, что спрашивал Суорд.       - Сейчас я бы попросил только одно — выкурить сигарету, - признался тот. - У меня есть с собой. Господину Эстравену противопоказано, а вас, господин Аи, я мог бы попросить составить мне компанию?       Мы закурили, долго молчали, смотря на ночь за окнами. Давно пора было расходиться и спать, но нам не хотелось.       - Так ты намерен уйти с оставшихся заседаний правительственной сессии? - спросил я Суорда.       - Осталось одно. Они сегодня решили почти все вопросы и один перенесли на следующую сессию. Завтрашнее заседание будет посвящено подведению итогов. Мне там делать совершенно нечего. И не только мне: многие уже разъехались.       - Так, может быть, завтра и полетим обратно? - предложил я.       - Давайте, - согласился Терем. - Мне не холодно в шубе, но по печке я все равно скучаю.       - Согласен? - спросили мы Суорда.       Он ответил:       - Да, я уже просил вас взять меня с собой, когда вам это будет удобно, и нижайше повторяю эту свою просьбу. В любой момент, когда только это не обременит вас.       - Тогда можно завтра поспать подольше и, соответственно, сейчас еще немного посидеть, - решил я, играя в этом разговоре, почему-то, роль диктатора. - Но не устали ли вы, друзья?       - Мне очень интересно, - отозвался Терем. - Я непрерывно вспоминаю молодость, как жил в Цитадели, как видел Блаженных и предсказания.       Суорда я даже не стал отдельно спрашивать. Я уже научился предугадывать его ответы на подобные вопросы.       - И я, возвращаясь, отвечу на вопрос Суорда так: Блаженные это не святые, хотя некоторые из них становятся святыми. Но для этого им надо, как минимум, выйти из их ступора. Темдив стал святым, когда излечился. Но большинство людей, которых Солеке называет святыми, не имеют никакого отношения к Блаженным.       - Что святыми делаются не только Блаженные, ясно хотя бы из истории Святого Хербора, - ответил я. - Вопрос, что будет, если всех Блаженных, скажем так, вылечить от их шизофренического состояния. Не станут ли они все, по крайней мере, ясновидящими?       - Это вполне возможно, - согласился Терем. - Да только ясновидение тоже не имеет отношения к святости, как и все на свете пророчества.       - Для него не нужен свет? - тихо спросил Суорд.       Терем подумал и ничего не ответил.       - Я не знаю, - сказал, в свою очередь, я. - Какое-то чувство подсказывает мне, что ясновидение во тьме если и возможно, то это будет страшное зло. Или оно, действительно, невозможно. И для него всегда нужен свет. И вот в этом случае все Блаженные, действительно, потенциальные святые.       - Я не очень доволен результатом, - подумав, сказал Терем.       - Можно написать письмо Аше и спросить его, чтобы он спросил Мелча. Это я готов не перекладывать на плечи Суорда. Это мой личный вопрос. Хотя я понятия не имею, существует ли на него ответ. А главное, если да — то нужен ли он мне.       - Я сейчас подумал и заметил, что пока я терзал вас вопросами, и вы мне так любезно все это рассказывали, мне вдруг тоже стало не нужно, - Суорд говорил тихо. - Сейчас я должен понять, что такое свет. И вопросы ясновидения мне тоже стали казаться здесь скорее вторичными.       - Боюсь, что что такое свет, знает один Бог, - покачал головой Терем.       - Но ведь мы одарены от Бога способностью отличать его от тьмы?       - Боюсь, что и это далеко не всегда.       - Хорошо, пусть не все и не всегда, но такая способность возможна?       - Мне кажется, она уже сродни святости.       - Вы много рассказывали мне про тьму, господин Эстравен, - напомнил ему Суорд. - Могу ли я теперь осмелиться возразить вам?       Мой друг посмотрел на него с состраданием и ничего не сказал.       - Возражай, хотя я уже, кажется, догадался, - сказал я.       - Хорошо. Как могли бы вы говорить о тьме, да еще о двух родах тьмы, об одной, которая желает быть освещенной, и о второй, которая противится свету, - как вы могли бы говорить об этом, если бы считали, что сами вы не отличаете свет от тьмы?       Терем рассмеялся. Но смех его звучал напряженно и немного неестественно.       - Суорд, понимаешь, я все еще очень боюсь тьмы, - медленно и тихо сказал он. - Конечно, я отличаю ее от света. Но я боюсь говорить о свете. Я почему-то боюсь потерять его при этом.       - Тогда простите, - сказал Суорд. - Тогда с моей стороны это был бестактный вопрос.       - И я не могу ответить, - вздохнул я. - Но, Суорд, для этого ведь не надо знать истории святых. К тому же мы почти все их тебе уже рассказали. Ты знаешь о свете ничуть не меньше, чем мы.       - О, что вы! - тотчас воскликнул тот. - Я знаю намного меньше. Я чувствую себя во тьме постоянно. Правда, слава Богу, из двух родов тьмы я чувствую себя в той, которая стремится к свету. Но далеко, далеко еще не достигла его. И я не уверен, что способен его достичь. И можно ли вообще о каком-то шонсайнта сказать, что он достиг света. Или хотя бы примерного понимания, что это такое, где его искать, как идти к нему. - И помолчав, он упрямо сказал: - Но мне это надо. Мне это очень надо. Что иначе я буду делать на Шонсайне, как не проповедовать религию святых, а ведь это, другими словами, должно быть учение о свете?       - Давай напишем Мелчу письмо вместе, - предложил я. - Ты побоишься писать, я не смогу красиво сформулировать, но вместе, может быть, у нас получится хотя бы что-то?       - О, благодарю вас, господин Аи! - он сначала склонился — ладонь к ногам, потом прижался лбом к моей руке.       Мне эти жесты шестой формы в тот момент были безразличны. Из этого я заключил, что, пожалуй, я довольно сильно истощен и, пожалуй, хочу спать.       - Вы хотите спать, - Суорд без труда услышал эти мои мысли. - Я уже не буду повторять, насколько бесконечно признателен я вам за этот разговор. Увы, мне стало страшно, что мы улетим отсюда, и все кончится. Здесь было как-то особенно легко и интересно слушать вас, говорить с вами. Вы позволяли мне это, я жил за одной стеной от вас. Здесь вы дали мне возможность видеть святого Солеке и говорить с ним. Больше так не будет. Но даже если этого и не будет, вы настолько просветили меня, что я чувствую себя буквально другим человеком. Может быть, какие-то полшага я смог бы сделать даже без вас. Увы, не больше. Я очень надеюсь на ваше обещание, господин Аи, вместе со мной написать письмо святому Мелчу.       - Захотите позвать меня, я присоединюсь, - вставил Терем. - Но сейчас действительно пора спать. Суорд, ты усвоил, что именно спать, а не дожидаться нового приступа этой, как Дженли ее назвал, дереализации?       Суорд неожиданно засмеялся.       - Вы точно ясновидящий, - сказал он. - Я действительно собирался провести остаток ночи в молитве. Но вы убедили меня, и я постараюсь заснуть.       Странно, подумал я, уже ложась спать, что Хадри когда-то охарактеризовал Суорда как «очень властного». В разговорах с нами он, наоборот, подчеркивал, что передает всякую власть нам. Однако, подумалось мне, я очень хорошо могу вообразить, как он общается внутри своего, а не чужого круга. Ему даже не надо было для этого сильно меняться — только лишь оказаться среди шонсайнта — гордых и таких же властных. Шифгретором друг от друга заражаются. Но нет, здесь было другое. Мне вдруг показалось, что в нас с Теремом он и вправду открыл для себя что-то... Какой-то человеческий способ вместе с другим предстоять свету? Мы с Теремом много перенесли в жизни. Он очень хорошо и знал это, и чувствовал.       «Беседы с нашим отлетом, конечно же, не кончатся,» - была моя последняя мысль на эту тему.              Мы попрощались с Бао, Яшей, Кори и Торамом, пообещали почаще связываться — слава Богу, для этого ансибль не нужен, достаточно обычного телефона.       - Ази и Федо отдохнут, вернутся, и приезжайте к нам вы, - сказали мы своим посольским коллегам. Они сказали, что всерьез над этим подумают. По их словам, мы с Теремом выглядели отдохнувшими и поздоровевшими. В Киооте не было океана. А им тоже туда хотелось. Даже на самой далекой от загрязненности планете (а О была очень чистой) побережье океана — это место самого прекрасного воздуха из всех возможных.        Что касается Бао, то у него была своя резиденция для отпуска на О, на одном из шикарных курортов южных морей, и он нас тоже туда пригласил. Сейчас нам вроде бы холод был для Терема не нужен, скорее наоборот, но Терем не испытал ни малейшего желания поехать на юг.       - Моя печка и ничто другое, - заявил он твердо мне в мыслях. - И когда прилетим, подвесь мне над ней лампочку, пожалуйста. - Я улыбнулся. Судя по всему, он собирался окончательно устроить там свою, с Ротве, резиденцию и писать свои книги тоже там, а может быть, и с Хадри общаться, лежа на печке (тому было бы точно не обидно: болезненного шифгретора я у этого «маленького гея» никогда не замечал. Он только радовался, когда людям вокруг было тепло и хорошо).       Пока мы прощались, с нами вместе был и Суорд. Естественно, он стоял поодаль, подобно застывшему изваянию, но было видно, что он с нами. Провожая нас до электролета, ожидавшего на крыше посольства Земли, Бао, отведя меня в сторонку, дипломатично выспросил, какое впечатление на меня произвели местные шонсайнта. Он был в курсе, что где-то на Северном океане есть их колония. Я вкратце и столь же дипломатично ответил в таком духе, что с некоторыми из них вполне можно наладить человеческие отношения, и вот, в частности, данного нашего знакомого мы подбрасываем туда, по пути с нами, после сессии правительства. В ответ я поинтересовался, много ли вообще колоний шонсайнта на О. Бао ответил, что по его данным — около 50. Но они локализованы в основном в южных частях и на другом материке. Занимаются как земледелием, так и добычей руд, в целом процветают. Никогда не представляли проблем для остального населения О. Я сделал вид, что больше этим не интересуюсь, перевел разговор на сессию правительства (Бао там тоже побывал), мы немного поговорили о политической жизни О и дружески расстались.       В электролете я получил письмо от Яши.       - Я собираюсь полномочиями посла устроить в посольстве очередную ротацию, - писал он. - У меня нет сил смотреть на вас и думать, как вы там отдыхаете. После возвращения Ази и Федо пошлю в отпуск Кори с Торамом, а после этого назначу Кори и.о. посла, ты не возражаешь? И себя отправлю в отпуск, если и не прямо к вам в гости, то куда-нибудь в те места. Кстати, присмотри там что-нибудь для меня. Помни, что я обожаю рыбалку.       - Рыбалки у нас сколько хочешь, не волнуйся, места для отдыха тут полно, - написал я в ответ. Я тоже полагал, что стажировке Кори уже должен приходить конец. Пора было его назначать на полную рабочую ставку. Торам же, будучи медиком, уже договорился о пол-ставки в больнице при посольстве Земли. Хайну такая перспектива деятельности Кори и Торама понравилась, и они оформили им это как рабочую стажировку, увеличив стипендию, а в своих местах работы они получали еще и зарплату. Понятно, что за свое посольство на О сам Гетен платить не мог, у него не было еще расчетного счета с Экуменой, но пока оплату работы посольства взял на себя Хайн. Не очень уж дорого стоила Экумене вся наша компания.              Пока мы летели, мне было трудно разговаривать, но я все-таки попросил Суорда сесть поближе к моей кабине. Повел электролет на самых безопасных высоте и скорости (а это для электролетов достаточно высоко и быстро), включил для контроля оба автопилота и заговорил с ним:       - Суорд, а вы на Скале никогда не пробовали как-то общаться с другими местными колониями Шонсайна? Ведь их на О достаточно много.       - Нет, - ответил он. - Предполагаю, что и они к этому совершенно не рвутся.       - Это ваша знаменитая замкнутость?       - В большой степени да. Но есть, мне кажется, и другие опасения. Все мы — беженцы из разных мест. Кто-то из Салгаха, как мы. Он, как весь район государства Санахой, еще относительное мирное место: воюет понемногу со всеми соседями, но он никому не нужен по-настоящему — это гористый и относительно бесплодный район. А есть колонии из Ширенгена и Тулхура. А эти богатые государства уже несколько веков в состоянии жестокой войны. Что будет, когда встретятся беженцы из этих двух государств? Не вспомнят ли они о вековой вражде между их предками? Никто этого не хочет, поэтому они и не рвутся к общению.       Я поежился.       - Мда, при таком раскладе, действительно, пожалуй, лучше не слишком часто встречаться, - согласился я.       - Поначалу, когда эмиграция только началась, хайнские стабили специально раскидывали наши колонии подальше друг от друга, - добавил он. - Старались даже на разные планеты. Потом мы привыкли к этому сами. Мы не для того эмигрировали, чтобы возвращаться к древней вражде на новом месте. А забываем и меняемся мы крайне медленно. Поэтому лучше не встречаться.       Это было разумно.       - Св. Солеке велел мне для возвращения на Шонсайн избрать какое-то недавно побежденное государство, - задумчиво произнес он, вспоминая письмо Аше. - Придется мне теперь опять выяснять, кто кого на этот раз победил. Я уже думал, что смогу, наконец, обойтись без этого.       - А если бы ты возвращался не проповедовать, а просто жить, куда бы ты полетел?       Он удивленно посмотрел на меня. Вероятно, прикидывал, как ему вежливо ответить на столь нелепый вопрос.       - В свой Салгах? - догадался я.       - Конечно, - только и сказал он.       Лично для меня такие соображения были нелепы, как для него — обратные. У меня тоже были места на Земле, где родились мои предки и даже родился я сам — и при этом они не эмигрировали, улетел один лишь я. Главное такое место было, как я уже рассказывал Терему, Сомали. Долгие годы жизни я провел в некоторых местах в Европе. Но мне совершенно не хотелось возвращаться именно в Сомали, или, допустим, в Эфиопию, откуда родом были мои прадеды по отцовской линии. Более того, я вообще не хотел на Землю, я хотел в милый моему сердцу гетенский очаг Эстре. Я, конечно, мог понять ностальгию по тем местам, где родился и жил в детстве (и, конечно же, мне случалось с грустной нежностью воспоминать огромную реку Джуба и раскинувшиеся вокруг нее огромные, жаркие саванны). Но вот что такое любовь к исторической родине жительства давних предков — этого я понять не мог.       - У вас совершенно не было связи с Салгахом на протяжении нескольких веков жизни в Меруо?       - Была, - тихо ответил он. - Иногда и сейчас бывает по экуменической сети. Одно время была небольшая торговля, в прошлом веке, под пристальным надзором Хайна. Сейчас нечем торговать ни Салгаху, ни нам.       - Так, может быть, тебе оттуда начать проповедь? И вообще провести некоторую идейную подготовку, пользуясь сетью?       - О, благодарю вас! - тотчас откликнулся он. - Самому мне это не приходило в голову. Салгах нельзя назвать особенно побежденным государством, но он — бедный район в бедной округе, зажатый экономической блокадой и военной осадой всего Санахой. А когда-то был богат, благополучен и воевал со всеми подряд. Реваншистские настроения там, безусловно, не меньше, чем в побежденном государстве. - Он подумал и еще раз повторил: - Очень благодарен вам, господин Аи, за такую идею. И за идею использовать экуменическую сеть для идейной подготовки. Много кто пытался вещать на Шонсайн, и в общем, пожалуй, я смог бы примерно оценить, кто на Шонсайне какой информационный канал читает. Все каналы эмигрантов, все пацифистские средства информации тут же пресекаются. Но сеть в этом смысле дает довольно большие возможности восстановления вещания. Во всяком случае, больше, чем радио...       Терем уже давно сидел рядом и слушал. Неожиданно он посоветовал:       - Про эту идею тоже можно написать Солеке и Мелчу. Вдруг по каким-то причинам Салгах не подходит для высадки? Или сложится так, что никто на всей планете не станет слушать голоса, доносящиеся оттуда? Дженли — мобиль, и ему очень хорошо известно, как надо вести работу такого рода. Но ведь он ничего не знает именно про Шонсайн. А Солеке может и увидеть это все.       - Конечно, - сказал я. - Терем абсолютно прав. Если я своим советом загоню вас на вершину высокой горы... то не обеспечу вам ни помощи, ни удачи. Спрашивать надо Солеке.       - Благодарю вас, - сказал Суорд Терему. - Если вы не откажетесь от этой великой любезности — помочь мне с письмом — то я напишу им об этом.        Чонки       Мы подлетели и приземлились. И на некоторое время проблемы шонсайнской военной политики отступили от нас.       Мы были на зеленой лужайке нашего «аэродрома». Наш дом был не заперт. Из него выбежали навстречу нам Федо и Ази, следом за ними, застенчиво улыбаясь, шел Хадри. Мы предупредили детей, что возвращаемся, и, видимо, они нашли способ связаться с ним. Не было Фреда. Когда Суорд спрыгнул с лестницы электролета, они с Хадри обнялись так крепко и страстно, что как-то даже и пропали из поля зрения, как будто унеслись в другой мир. Зато Федо с Ази приветствовали нас с сердечным, но совершенно другим видом.       - Вы, несомненно, ужасно устали, лорды Аи и Эстравен, и вам сейчас хочется искупаться, поесть и лечь отдыхать, - говорили они. - Но все-таки, нам очень хотелось бы вам кое-что показать... пойдемте в дом!       Уже когда мы вошли, нам стало ясно, что произошло нечто весьма значительное в течении досуга наших юных друзей. Уловили мы и довольно неприятный запах. Но то, что мы увидели в дальней комнате, нас потрясло.       Посреди комнаты стояла клетка, а в ней стояло и скалило зубы самое невероятное и мерзкое существо, которое мне доводилось встречать в жизни. Как я и видел в разных ракурсах раньше, зверюга была чем-то средним между гиеной, леопардом и медведем, но вот до какой степени может быть неприятна круглая морда с огромной оскаленной пастью ровного ряда острых клыков — этого я вообразить тогда еще не мог. Чонки испускал шипение. Вся клетка — слава Богу, она была железная и крепкая — была в следах его зубов.       - Ну и приобретение, - наконец смог вымолвить овладевший собой Терем.       - И нам теперь предстоит жить с ним?! - в ужасе воскликнул я.       Ази и Федо замеялись:       - Конечно, нет! Клетку мы перетащим в один из сараев рядом с нашим домом. Просто она пока еще здесь, потому что мы ведь действительно поймали его у вас прямо на чердаке! Вы представляете, он пролез через дымоход!        Я не представлял. Чонки был величиной с очень крупную собаку. Труба дымохода, может быть, его еще и пропустила бы, но на чердаке она открывалась окошком размером в две человеческие ладони. Больше ходов на чердак из дымохода, как и вообще откуда бы то ни было, не было.       Федо набрал побольше воздуха — явно собирался детально рассказать о своем охотничьем подвиге. Я попросил его подождать и выглянул из дома. Суорд и Хадри стояли перед крыльцом. Было видно, что они не хотели уходить, не попрощавшись.       - Господин Аи, позвольте... - начал было Суорд.       Я решительно замахал руками.       - Суорд, еще пять минут, не больше, и я вас отпущу домой. Хадри, Суорд, прошу вас, зайдите.       Увидев то, за чем мы его звали, Суорд остановился во вполне понятном изумлении. Вряд ли ему доводилось видеть чонки на расстоянии вытянутой руки. Тот же зашипел еще громче, еще сильнее оскалился и напрягся, явно приготовившись к прыжку.       Федо спокойно взял в руки пневматическую винтовку и показал ему. В ответ зверь вскрикнул и забился в угол.       - На редкость умное животное, между прочим - заметил Федо. - Мы с ним тут уже познакомились. Он различает людей, знает, кто его кормит, знает, что винтовка означает удар, он все знает.       Чонки зашипел и даже слегка зарычал из своего угла.       - Кот? Кошка? - поинтересовался я       - Вроде бы кот, - не очень уверенно ответил Федо. - Но знаете, шерсти много, прямо не видно, а оглушать его слишком часто я пока не хотел.       Ази позвал нас в другую комнату. Мы еще полюбовались и вышли, закрыв дверь. Для дикого животного толпа вокруг клетки — сильный стресс. Пусть это существо тоже отдохнет.       В соседней комнате был накрыт стол с кучей блюд — дети постарались к нашему приезду — и мы все уселись, включая и Хадри с чуть поколебавшимся Суордом. Естественно, речь за обедом шла об охоте и зоологии. Федо подробно рассказал, как раскладывал приманки около дома, как выжидал на чердаке с прибором, когда появится чонки, как тот был поначалу осторожен, как Федо уже собирался стрелять в него, когда он был в 10 метрах от дома (невелика вероятность попасть ночью), как вдруг тот запрыгнул на крышу, а потом стал запрыгивать на нее каждую ночь, явно ища ходы внутрь дома. Как Федо дождался, когда он залезет в трубу и выглянет из нее на чердак из маленького окошка. И как чонки, ловко изогнувшись, просунул в это маленькое окошко голову, и тут Федо, уже с расстояния 2 метра, выстрелил в него и надолго оглушил. И, как ни удивительно, смог через окошко втянуть на чердак всего зверя. Затолкал его в клетку, запер. И свалился в обморок.       - Чего ты наделал своему ребенку? - спросили мы с Теремом в ужасе.       - Он в полном порядке, - невозмутимо ответил Федо. - Я отлеживался целый день под надзором Ази и очень быстро пришел в себя.       Кормили они зверя мясом и рыбой, тот два дня от еды отворачивался и лишь грыз железо своей тюрьмы, а на третий сдался и сожрал все, что ему дали.       - А где Фред? - спросил я. - Не случилось ли что-нибудь ужасное....       - Нет, конечно! - рассмеялись оба. - Фред с Дженри просто живут у нас в доме. Сейчас мы этого красавца от вас утащим и отпустим собаку к вам.       Впрочем, чтобы не перегружать детей, тащили клетку мы все вместе, накрыв покрывалом, опутав веревками и впрягшись в нее, как в сани. Поменяв чонки на Фреда и вернувшись домой, мы слегка успокоились. Морда с оскаленной пастью переставала маячить перед нашим мысленным взором. Мы даже готовы были сесть поближе к нашему псу, чтобы он без конца облизывал нам лица. Его счастливое повизгивание казалось нам одним из видов человеческой речи.       - Ну и ну, - только и смог подытожить свои чувства Суорд. Хадри, знавший об этом и раньше, был более спокоен. Но тоже заметил:       - Если бы я сейчас сверхъестественным вмешательством был превращен в беременную женщину, честно говоря, меньше всего на свете мне хотелось бы взять ружье и охотиться на такое вот животное.       - Гермафродиты, - кратко пояснил Терем.       - Теоретически я понимаю, - ответил Хадри.       - Да я и будучи мужчиной меньше всего на свете хотел бы на него охотиться, - произнес Суорд. - Если бы он угрожал моему дому, как вашему, я бы, конечно, истребил его. Но мне бы и в голову не пришло оглушать его из пневматической винтовки, ждать на чердаке, чтобы взять живьем и посадить в клетку. Вероятно, это сделано на продажу? Я слышал, что они дорого стоят.       Я ответил, что нам сказал об этом один из стабилей Экумены. И что зоопарк на Хайне и многие другие богатые покупатели на других планетах готовы купить его. И что Федо и Ази — люди очень небогатые. Суорд смягчился. Бедным людям он готов был многое простить.       Когда они наконец прощались, Суорд, естественно, склонился до земли, ладонь на всей моей ступне, и сказал:       - Вам достаточно надоела моя манера разговора, чтобы вас от нее по возможности избавить. Я только хочу снова и снова сказать вам, что моя благодарность вам не знает границ. Я готов на все, если чем-то могу быть вам полезен. И очень надеюсь, что мы еще встретимся. До свидания.       С этими словами они с Хадри ушли. Было уже темно. Мы открыли окна в дальней комнате (запах оттуда приводил Фреда в истерику) и наконец-то, окончательно успокоившись, затопили нашу печку.              На следующий день, вымывшись и отоспавшись, я принялся писать подробный доклад на Хайн на имя самого стабиля Размышление (и копию на имя Трудолюбия). Частично Трудолюбие и через него — если что-то было важно — и Размышление все это уже знали, но я на всякий случай решил повториться. Я описал нашу поездку в столицу, наши медицинские дела, дебаты в правительстве относительно посольства О на Гетене, будущие планы ротаций и отпусков в самом нашем посольстве, затем изложил историю долгих разговоров с Суордом и нашей ансибль-встречи с Солеке, о намерении Суорда отправляться на Шонсайн проповедовать религию святых и использовать для предварительной подготовки экуменическую сеть, наконец, о нашем возвращении в Садахан и о поимке чонки. Заодно спросил, нет ли на О перекупщиков этих зверей, чтобы несчастному Федо не самому заниматься продажами, даже пусть он и потеряет часть денег.       Получив доклад, Размышление довольно быстро связался с нами.       - Трудно было ожидать что-либо иного от вас, господин Аи! - воскликнул он. - От вас приходят всегда самые оригинальные и хорошие новости. Все ваши дела с посольством я, разумеется, утверждаю. Нет никаких оснований даже ставить в известность Глобаля, ибо все идет мирно и продуктивно. Я просто скажу два слова на очередном совещании стабилей Экумены под ее руководством. На самом Гетене проблемы есть, но его внешняя политика благодаря вам (и еще одному человеку — вашему сыну!) остается лучше, чем внутренняя. Но вот распространение «религии святых», или санктхары, как мы ее чаще называем, за пределы Гетена для проповеди на такой планете, как Шонсайн — этого было трудно ожидать. Нам казалось, что санктхара останется чисто внутренней религией Гетена. А стабиль Елизавета в курсе этих новостей?       - Да, разумеется. Я регулярно выхожу на связь с ней. Она обещала договориться с Глобалем о статусе мобиля Экумены для Суорда на Шонсайне.       - О, вот даже как? Мобиль Экумены на планете, давно входящей в состав Экумены?.. Да еще с проповедью религии? До сих пор такого еще не бывало.... Боюсь, что Глобаль на это не пойдет. Может, ему лучше взять себе статус мобиля от Земли или Гетена?... Ну, впрочем, Глобаль вынесет этот вопрос на совет, а совет решит так, как предложит Елизавета, я в этом почти уверен. Шонсайн — это во всех отношениях и в любом случае исключение. - И он добавил с весьма безрадостной интонацией: - О Шонсайне часто говорят на общих совещаниях стабилей, но все мы стараемся переложить эти проблемы на плечи Елизаветы, настолько они нам кажутся неразрешимыми. Ей и ее помощникам постоянно приходится следить за состоянием экуменической сети, потому что информация, которая приходит туда с Шонсайна, повергает слабонервных людей в шок. Представьте себе, что были даже случаи самоубийств на разных планетах после просмотра видеорепортажей, которые передавали с некоторых тамошних военных конфликтов. Что же касается той информации, которую мы сами даем на Шонсайн, то ее отвергают, в свою очередь, они. С этой планетой, казалось нам, невозможно даже найти общего языка. И это при том, что внешне ни с кем она не воюет, ведет активную торговлю, и ее внешняя политика позволяет ей оставаться полноправным членом Экумены. И исключить ее мы, вероятно, не имеем морального права, хотя такое мнение постоянно возникает среди стабилей. - Он помолчал, потом спросил: - Сейчас мне стало интересно ваше мнение, господин Аи. Как вы считаете, если этому Суорду удастся создать какое-то идейное движение на Шонсайне, связанное с религией планеты Гетен, при том, что сам Суорд останется гражданином планеты О — не приведет ли это к какой-то возможной дестабилизации ситуаций на О и на Гетене?       Это мне не приходило в голову. Подумав, я ответил:       - Если он будет мобилем Экумены, у него будет гражданство Экумены, а не О. От гражданства О он просто может отказаться. Возвращаться на О он не собирается (да и не сможет). И тогда к О он не будет иметь отношения, и Шонсайн, скорее всего, ни малейшего внимания на О не обратит. Ну а уж на самой О до этого и вовсе никому не будет дела.       - Насколько знаю от Елизаветы, у них на О при правительстве есть специальная комиссия по проблемам отношений с Шонсайном. Но, вы правы, я думаю, что эта комиссия в основном решает только один вопрос: впускать ли на О очередную порцию беженцев или не впускать. И если да, то куда их там заселить.       - Бао осторожно интересовался у меня колонией Меруо, - согласился я. - Не знаю, господин Размышление. Все-таки вероятность, что им будет какое-то дело до деятельности Суорда, кажется мне весьма маленькой.       - Согласен. А что скажете насчет реакции Гетена?       - За 50 световых лет? Война между Гетеном и Шонсайном крайне маловероятна.       - Я говорил не о войне. Шонсайн не воюет внешне. У него прекрасная внешняя политика, все конфликты, которые решает Елизавета, имеют только один тип: очередное предложение исключить Шонсайн из Экумены и очередные доводы, что этого делать не стоит. И все. Конфликты из-за территорий, благ, налогов, эмбарго и прочего - это совершенно не в его характере. Тем более это не в характере Гетена, который до сих пор не воевал даже внутренне. Нет, я имел в виду волнения, эмоциональные реакции, возможное появление новых политических партий, фракций. Ведь если какое-то распространение санктхары на Шонсайне действительно начнется — а мне вдруг это показалось не таким уж и невероятным, многие люди там дошли до дикости, а среди диких людей распространиться может все, что угодно — об этом моментально станет известно по экуменической сети, а ансибль-связь с этой сетью на Гетене уже давно есть. Что станет с этими гетенскими «святыми»? Не начнут ли они призывать народ к какому-то движению — разумеется, чисто идейному, но способному, условно говоря, возмутить в Кархайде — сумасшедшего короля, в Оргорейне — комменсалов, все более озлобляющихся? Да что там, в таких политических условиях, при распространении религии из центра на другие территории, возможны даже призывы военной или какой-то другой помощи «братьям по разуму». Такие случаи в истории случались достаточно часто. Аи, поймите, я досконально не знаю Гетен, а вы знаете его досконально.       - Мне надо долго думать, чтобы ответить вам, Размышление, - наконец сказал я. - Я знаю Гетен, но я не обучен, в отличие от вас, мыслить категориями профессионального стабиля. И вопрос: это чисто конфиденциально, или мне можно посоветоваться, допустим, с сыном, пока он еще там?       - О, герцог Бор рем ир Эстравен — это человек исключительного ума и трезвости мысли. - Тут же откликнулся Размышление. - Мы сами с удовольствием советуемся с ним по всем проблемам Гетена. Ну еще бы, разумеется, вам можно поговорить с вашим сыном. Но в остальном это, конечно, вещи конфиденциальные. Предварив вопрос, который вы не задали: разумеется, в курсе будет и ваш супруг. Он также проницательный политик. Спросите и его мнения, если можно.       - Ну уж с ним-то у нас просто одна голова на двоих, - пробормотал я. - Тут я ничего не смог бы скрыть, даже если бы и хотел. Вы ведь знаете особенности мысленной речи. Хотя, признаться, в последнее время в наших беседах стали преобладать скорее семейные темы...       Размышление засмеялся.       - Я вас понимаю! И желаю всего самого лучшего в этом смысле. Я попрошу Трудолюбие сделать все возможное, чтобы Хайн закупил у вас этого вашего пойманного экзотического зверя и вывез его от вас на свои деньги, - пообещал он на прощание.              Терем, прочитавший мой доклад, разговор слушать не стал и ждал, сидя на кухне. Там он, как я слышал, немного покушал. Как только Терем услышал, что я кончил разговаривать, вернулся на свою печку. Я залез к нему туда же и стал пересказывать (мысленно, конечно) разговор с Размышлением.       - Дестабилизация на Гетене из-за проповеди Суорда на Шонсайне? - усмехнулся мой политик. - Ну и придумают же эти стабили Экумены. Дестабилизация на Гетене, как я услышал от Хербора, начнется очень скоро, как только Аргавен 16 уйдет и к власти будут сначала рваться два его сына, один законный, второй сумасшедший с чьей-то сильной поддержкой. Победит младший, править будет тупо, будут постоянные ссоры с Оргорейном и может быть даже такое, что дело дойдет до войны. Кому будет в этой ситуации интересно, что кто-то принял религию святых на Шонсайне?       Я, увы, представлял себе развитие событий на Гетене примерно так же.       - Это может представлять для кого-то интерес, если сумасшедший младший, например, запретит религию святых.       - А он, насколько я понял, может... и нет, опять же, при чем тут Шонсайн. Уж на эту планету в эмиграцию точно никто не поедет, - Терем махнул рукой. - На Гетене есть, куда уйти. Если их запретят, они построят что-то типа цитаделей и монастырей и уйдут туда.       Мы решили, что можно временно забыть об этом.              Хадри в этот день не пришел. То ли решил, что мы отдыхаем, то ли, более вероятно, у них с Суордом шли нелегкие разговоры о предстоящей миссии на Шонсайне. Я бы мог связаться с ними, у них ведь была сейчас точка в хода в экуменическую сеть, а я знал технику связи с этой сетью через обычный телефон. Но тоже решил их не беспокоить.       - А ты не мог бы научить Суорда входить в дотхе? - спросил я Терема. Это умение, подумал я, ему вполне могло бы пригодиться.       Тот подумал и ответил:       - Боюсь, что с эпилепсией это слишком опасно, - ответил он. - Боюсь, что опасен даже обычный антитранс. Само состояние дотхе он, наверное, сможет перенести, но в фазе тангена, мне кажется, припадки будут почти наверняка. Я не разбираюсь в эпилепсии, это у меня интуитивное чувство. Но достаточно уверенное.       - Если в фазе танген он будет лежать, то припадок может пройти относительно безболезненно. Он наверняка пойдет на это. В судорожных припадках ведь самое опасное — именно падения.       - А кто ему вставит в рот ложку, - усмехнулся Терем. - Ну хорошо, можно попробовать позаниматься и посмотреть, что будет получаться.       Вечером в восторге позвонил Федо.       - Мне позвонили из Киоота и сказали, что Хайн покупает чонки! - воскликнул он. - Лорд Аи, это, конечно, вы устроили! Спасибо вам! И такие деньги, мы даже таких не ожидали! Как только услышали, что это кошка (а Ази-таки умудрился разобраться, когда она делала свой туалет), так предложили порядка 10000 эко. Мы с Ази теперь поедем назад, в столицу. Отдых у нас тут получился великолепный! Повезем зверюгу в тамошний зоопарк до тех пор, пока через полгода не прилетит звездолет с Хайна и не заберет ее.       - Быстро сработал Трудолюбие, - заметил я. - У него это заняло, вероятно, порядка одного часа. Однако жалко, что вы мало побыли на свежем воздухе.       - А мы еще потом приедем! - беззаботно откликнулся в соседней трубке голос Ази. - Я так понял, в нашем посольстве сплошные ротации да отпуски!       Итак, на место наших славных детей — как мы их успели полюбить! — теперь к нам должны были приехать более серьезные ученые Кори Вурд и Торам Хонт. Вероятно, Суорду придется повторить для них кое-какие элементы рассказа про Шонсайн. Вряд ли ему этого хотелось, но, я решил попросить, зная, что для Кори это будет небезынтересная информация.       Перезвонил Яше, сказал, что привезу детей на электролете завтра, попросил связаться завтра с зоопарком и прислать к посольству Земли — пока я мог приземляться только на их крыше — большой грузовик для чонки. Заодно посоветовал им прийти полюбоваться и разделить триумф Федо. Яша через час перезвонил и сказал, что в зоопарке есть площадка, на которой можно приземлиться. Я, правда, понятия не имел, где в Киооте зоопарк, хоть и прожил в этом городе больше полугода, и в ответ попросил его узнать, как туда лететь. Это была для него более трудная задача, ибо ки'Оты, не привыкшие летать, не понимали вопроса, но на следующий день он справился и с ней. Он по телефону переправил мне подробную карту города Киоота и буклет самого зоопарка. Мне показалось, что зоопарк в столице меньше и беднее, чем был в небольшом Решуойе, но наш экспонат на какое-то время, пока его не заберут на Хайн, наверняка должен был повысить его посещаемость.       Утром следующего дня мы с Теремом пошли к детям, на прощание покурили, потом снова впряглись в клетку со зверем, притащили ее к аэродрому, вчетвером подняли и водрузили в кабину. Для Федо, Ази и Дженри там места почти не было, хотя электролет был не такой уж и маленький. Пришлось им прижаться друг к другу и к клетке. В глазах чонки мелькнуло затравленное и умоляющее выражение, как будто его везли на смертную казнь.       - Не бойся, малышка! - улыбнулся ему (то есть ей - это же была кошка!) Федо и кинул в клетку рыбку. Есть чонки не стала, но успокоилась.       Действительно, удивительно умное животное. Не каждая собака, пойманная бездомной, научилась бы так быстро общаться с людьми. Я подумал, что многим любителям, наверное, удается даже приручить их, особенно взяв маленькими котятами. Но как жить с таким зверем, я все равно понять не мог.       Поцеловал Терема и полетел в столицу. Этот путь мне был уже хорошо знаком. Я начинал чувствовать, что в случае чего смогу зарабатывать на жизнь, работая пилотом. Высоко поднявшись и оглянувшись на Садахан и Меруо, я увидел недалеко в океане знакомый парусник. А вот ходить под парусами я бы уже не научился никогда. Правда, особого сожаления по этому поводу у меня не было.       Кори и Торам в зоопарке нас встретили. Я долго кружил на зоопарком, не решаясь садиться на неизвестную площадку, окруженную множеством людей, но люди наконец расступились, и я сел. Работники зоопарка умело извлекли клетку, Федо пригласили в администрацию для оформления бумаг, Ази с ребенком на руках ходил неподалеку и смотрел, широко открыв глаза, на обычных медведей и лис, а наши сотрудники посольства, как я и предсказывал, не могли оторваться взглядом от привезенной нами чонки. Хорошо, что они не взяли с собой детей. Юным Кароту и Пиусу после этого еще долго снились бы ночные кошмары, изрядно отравив счастливое детство. Я договорился с Кори, что они оформят в посольстве отпуск так быстро, как возможно, чтобы успеть передать дела прибывшей смене, и будут у нас — если хотят, пусть едут на поезде, чтобы успеть расслабиться, если нет — я прилечу за ними.       - У нас там будет о чем поговорить, - пообещал я Кори.       - Кстати, лорд-герцог Аи, я хотел вас спросить... (я с некоторым ужасом услышал в словах Кори пятую ступень вежливости и чуть не поперхнулся, ибо мы говорили по-кархайдски). - Если не секрет, я правильно понял, что когда вы прилетали недавно, с вами был какой-то шонсайнта?       - Да. И мы с ним сейчас там так подружились, что задумали подготовить военный переворот на планете Шонсайн, - усмехнулся я.       - О-о, - Кори наклонил голову. - Впечатляющая новость!       - Не хуже чонки, - согласился я. - Хотя, конечно, не настолько реальная.       - Я начинаю с нетерпением ждать, когда окажусь у вас в гостях.       - Ну так я же сразу посоветовал тебе поторопиться.       С этими словами я залез в электролет, помахал рукой вышедшему из администрации Федо и всем остальным и стал осторожно вертикально подниматься высоко на Киоотом.        Письмо Солеке       Когда я, уже почти вечером, был в Садахане, мне навстречу вышли Терем с Хадри. Вид у Хадри был очень бледный. Похоже, он недавно плакал. Мне он только слабо улыбнулся.       - Ну что, скоро будут Кори с Торамом, - сказал я, запирая машину. - Но далеко откладывать ПИВ (прибор инфракрасного видения) все равно не стоит. Эта кошечка была здесь, конечно, далеко не единственной.       Я думал, что все пойдем в дом, но Хадри покачал головой:       - Я пойду на Скалу. Суорд просил меня спросить вас, господин Аи, можно ли ему прийти к вам, и если да, то когда.       - Можно в любое время, - ответил я несколько мрачно. - Может быть, он когда-нибудь сделает одолжение и поймет, что он может приходить, не спрашивая разрешения?       - Он боится побеспокоить вас, господин Аи, - ответил Хадри. - Иногда он думает, что надоедает вам. Заставляет вас участвовать в его проблемах.       Мне оставалось только вздохнуть. Откуда может быть застенчивость у такого человека? Одно было хорошо: при таком количестве нервного страдания шизофрения казалась особенно маловероятной — чисто статистически.       Хадри легко поклонился, потом мимолетно, на какую-то секунду, прижался лицом к плечу Терема и ушел.       Когда мы с Теремом были около печки и он кормил меня обедом (ах, как он вкусно приготовил его для меня!), он рассказал:       - Хадри, естественно, совершенно тверд в решении отправляться с Суордом куда угодно. Но как же он от этого будет страдать! Бедный. Только-только ему стало здесь хорошо, и вот опять...       - «Он вошел», - процитировал я слова Солеке. - Это мы с тобой греемся у печки и ждем ребенка... А у него, кстати, есть дети?       - Да. Его жена родила одного, больше рожать она не может — что-то повреждено в матке. Вот к чему приводит изоляция от современной медицины. Впрочем, дети в седорету ведь общие. У Суорда двое. То есть один уже есть и еще один родится в ближайшее время. Трое на четверых родителей — это, конечно, мало, но если эти две женщины останутся вдвоем, то погрузятся в воспитание, я думаю. Их не стоит очень уж сильно жалеть: они, как и Суорд с Хадри, любовницы и всегда больше любили друг друга, чем своих мужей. Но, как рассказывал Хадри, в конце концов отношения у них у всех сложились очень дружеские. Они ничуть не ревновали друг друга, например. А есть и такие седорету, в которых пары ревнуют крест-накрест. Я поначалу думал, что это вообще естественно должно так и быть, но Хадри сказал, что нет, в их культуре это очень редко. Но это бывает, когда женятся двое любовников на двоих других любовниках. Вот в такой ситуации ревность иногда возникает.       - Хадри плакал?       - Да. И о себе, и о своем седорету, и о Суорде. Ему жаль в этой ситуации всех.       Все это было понятно. Более чем понятно. Я предполагал множество вариантов развития чувств в этой истории, и ни одного из них — счастливого. Так что мне и самому было довольно грустно.       Мое уныние было развеяно звонком из посольства — звонил Яша. Говорил он по-террански.       - Послушай, Дженли, извини, что поздно, ты, наверное, уже спишь? Тут такое дело - со мной только что связался Шорст. Я хотел тебе написать, но решил позвонить, что-то захотелось поделиться. Короче, как ты знаешь, этот мудрец укатил куда-то в западный Окет, городок называется, если не ошибаюсь, Локпи или как-то в этом роде.       - Помню, он там нашел высших математиков.       - Так о чем и речь. Короче, слушай, они избрали его каким-то своим гуру, что ли. Вкратце он мне рассказал, что у них там все и в самом деле очень талантливо. У него чутье, видно, к этому. Но им не хватает эрудиции в вопросах математики и физики. Они это поняли из его докладов, избрали его в профессора своей школы, а теперь избрали его ректором. Они готовы перенести свою школу в Киоот и тут организовать университет. Но тут ведь уже есть один, второй нужен? Или работать на то, чтобы они влились в уже существующий — так там своя традиция, гениев, как ты понимаешь, нигде не любят. Или они остаются в своей деревне, в этой дыре Локпи или как там ее. Извини, я хоть сейчас и посол, но всех деревень наизусть не помню. Шорст говорит, что с точки зрения науки вообще — это безразлично. Им там неплохо, деньги и бытовые условия в целом всех устраивают, они готовы работать там. С точки зрения науки планеты О — это плохо, потому что о них будут медленно узнавать — ну это понятно. Естественно, в Киооте это будет быстрее. Ну а с тобой я хотел посоветоваться по поводу политики. Шорст — гетенец, как-никак. Неплохой вклад Гетена в науку О, как ты считаешь, а? Мы можем как-то политически сыграть на этом? - Тут он наконец остановил свой поток речи и сказал: - Ну, все. Вся информация у тебя есть. Ты сегодня устал как проклятый. Идите спать с Теремом, мой горячий привет ему. Никакой спешки, Шорст там только начал очередной курс лекций по функциональному анализу или чему-то в этом роде. Весь летний семестр до зимы они точно будут там сидеть.       - Понял тебя, - ответил я. - Буду думать завтра, может, поговорю и с самим Шорстом. До зимы, думаю, мы решим. И не только это... Давай там, присылай Кори с Торамом хоть недельки на две — на три, а потом, наконец, и сам, пока лето не кончилось. Мы, похоже, тебе сможем и обеспечить рыбалку в открытом океане.       Яков присвистнул, так что мой телефон мигнул красным.       - Нет-нет, - предупредил я его самовластие. - Сперва пусть хоть чуть-чуть отдохнет молодежь. Потом ты.       - Ладно, ладно, - проворчал он и отключился.              Кори с Торамом решили ехать на поезде, так что я за ними не полетел. Попросил Торама по телефону прихватить еще одну точку связи с экуменической сетью и, если есть, какой-нибудь небольшой прибор, который может определять эпилепсию. Торам обещал.       Я связался с сетью через телефон и послал письмо Суорду:       «Мы на месте. Иногда будем ездить на велосипедах. Напишите, пожалуйста, когда вам удобно быть у нас». - Сразу он не ответил. Значит, не сидел за точкой. Наверное, вышел в море рыбачить.       И мы сели на велосипед и покатились по удобной каменистой гряде вдоль реки. Шубу Терем по такому случаю снял. Для таких поездок мы приобрели ему теплый облегающий костюм наподобие спортивного (ки'Оты такие костюмы любили и часто ходили в них везде, где угодно). От езды он разогревался, но я следил, чтобы он не потел. Чтобы соблюдался правильный баланс между разогревом и прохладой. В мокром от пота костюме ехать на обдуваемом ветром велосипеде — это может, в свою очередь, привести к простуде.       Велосипед развеял нас от грустных мыслей. Мы доехали до соседнего селения, вверх по реке, оно называлось Матурет. Это была небольшая деревня, гораздо меньше, чем Садахан, который был административным центром территории. Но рынок этой деревеньки нам понравился не меньше, чем садаханский. Сортов капусты и прочих овощей там было просто огромное количество. Было и мясо льям, и еще каких-то неизвестных животных, и всякие деликатесы из этого мяса, не говоря уже об изобилии сыров. В базарные дни в Садахане это, конечно, все тоже было, но мне почему-то захотелось купить в Матурете. Будет, чем кормить Хадри, когда он придет (если теперь, в его грусти, конечно, еще захочет прийти). Кроме того, в техническом отделе были отличные переносные лампочки. Я как раз такую и хотел повесить Терему над его печкой.       Мне на телефон пришел ответ из сети: «Я готов, назовите время».       - Мы его выдержим сегодня? - спросил я Терема.       - Для меня это не представляет никакой проблемы, - ответил тот. - Ты устаешь от него больше, чем я.       Я покачал головой:       - Не устаю. Мобили не устают от таких вещей, это наша профессия. Просто, как правило, испытываю большую растерянность. Но мы же вышли и не вошли назад? Так надо входить иногда, иначе какое право мы имеем учить Суорда писать письма Солеке?       Терем только кивнул в знак согласия. Я ответил: «Мы будем дома через полчаса,» - и мы сели на велосипеды с полными заплечными мешками еды и прочих товаров из селения Матурет.              Когда Суорд появился, он, после своих обычных поклонов, достал пачку сигарет и сказал:       - А вот этими сигаретами я просто умоляю вас позволить мне вас угостить. Это ваш табак. Хадри научился выращивать его на наших соленых почвах. Он попросту завез на делянку песка и ила с морской литорали. Растениям понравилось, и теперь делянка разрослась, так что вся Скала скоро сможет курить, сколько хочет. И я очень хотел бы, чтобы это еще немного смягчило их сердца — как в отношении Хадри, так и всего света, в данном случае, в лице вас.       - Наше лицо им, думаю, не известно, - заметил я. И про себя добавил: «А Хадри это скоро будет уже не нужно».       Мы закурили. Наш табак на почве Меруо имел немного другой вкус, чем тот, что я выращивал в горшках, он был помягче, и я подумал, что это неплохо.       - Как я рад видеть вас, - тихо сказал Суорд, затягиваясь. - Почему-то мне казалось, что после того полета в Киоот мы больше не то что увидимся, а не сможем разговаривать.       - Почему? - удивился я.       - Не знаю, - еще тише пробормотал он. - Потому что мои дела могли показаться вам слишком страшными...       - На этот счет тебе не стоит волноваться. Мы много повидали в жизни. К тому же, Солеке и нам велел заниматься страшными вещами. Мы не так готовы беспрекословно подчиняться ему, как ты, но достаточно уважаем его, чтобы стараться следовать тому, что он говорит.       - При том, что вы понимаете, что он говорит, а я нет, вы следуете ему, конечно, гораздо полнее, чем я, - заметил Суорд.       - Хорошо. Давай не будем больше откладывать то, что мы решили, и начнем с того, что напишем письмо Мелчу, для передачи ему, и спросим его то, что ты хотел его спросить.       - О, благодарю вас! - тотчас воскликнул тот, гася сигарету и пряча окурок в коробочку. - Я действительно сам не в состоянии это сделать. Как я могу обращаться к святому? А мне очень надо, чтобы он научил меня... Хотя бы подсказал, где и как учиться.       - Окурок может сжечь коробочку, - предупредил Терем. - Давайте уж докурим сначала.       - Я это делаю из экономии, - усмехнулся тот. - Но как вы считаете нужным, - и он достал окурок и снова закурил его. Коробочка не пострадала: она была сделана из легкого металла. Терем не узнал известный на Земле и Хайне прибор под названием портсигар. Ведь на Гетене вообще не было табака. Его завез туда Ойген Фишер и сделал это без всяких портсигаров.       Я достал ансибль, который был включен в автономном режиме, и протянул ему.       - Пиши. По-хайнски. Начиная с простого обращения. С нами говорили Солеке, Мелч и Аше. Последний — это тот, кто переводил, скорее всего, он будет переводить и это письмо Солеке. Мелч прочитает на хайнском, послушает, что скажет Солеке, и ответит.       - Хорошо, - прошептал Суорд, беря у меня ансибль. Неожиданно опустил голову, сложил руки около груди, закрыл глаза и застыл. Было очевидно, что он молится. Поднял голову через несколько минут и кивнул: - Да, я молился Господу, чтобы он меня вразумил, хотя бы, на первые строки...       «О святые Солеке и Мелч, и блаженный Аше! Слава вам и милость Господа Бога на вас, и благодарность от меня, недостойного с вами говорить, за то, что удостоили меня вашими святыми словами. Святые, молю вас, просветите меня вашим светом, потому что сам я во тьме. Научите меня, как мне узнать и понять, что такое свет. Как мне действовать, чтобы нести его в тот ад, в который я пойду. Сам я не имею света, я могу быть освещен только вашими словами и учениями. Молю вас прежде всего научить меня, как мне изменить себя, чтобы я смог выполнить свою задачу. Я во тьме, покажите мне, как выйти на свет! Научите меня, как и когда мне действовать, потому что сам я не могу понять этого. Умоляю вас научить меня обращаться и к вам. Я не знаю священных слов и молитв, кроме Отче Наш. Сейчас мне помогают блаженные гг. Аи и Эстравен, но что мне делать, когда их не будет со мной? Как звать вас мне на помощь? Умоляю вас удостоить меня ей, потому что сам я не имею ничего, я не могу помочь сам себе — это можете только вы. Я прошу самых конкретных поучений, я не знаю ничего. Когда мне отправляться на Шонсайн? В какую страну, подойдет ли Салгах? С чего начинать, к кому обращаться? Поможет ли мне сначала завести канал на экуменической сети и с помощью него найти сторонников? Я не знаю ничего, как вы видите. И надеюсь только на Господа Бога и на ваши слова. Не оставляйте меня. Я умоляю вас.»       Эта молитва, когда мы ее прочитали, быстро и на первый взгляд, показалась нам таким криком души, что даже Терему стало не по себе.       - Одно скажу: нас лучше назвать по именам, а не фамилиям, и не говорить о нас «блаженные». По их понятиям мы не блаженные, - наконец сказал Терем. - Хотя вот Аше так назвать, я полагаю, вполне можно.       - Да для меня вы почти святые, - ответил Суорд тихо. - А может быть, и без «почти». Ведь давая определение святых, вы сказали, что это те, кто несет свет. Мне вы несете его. Пусть только для меня, а на самом деле, конечно, не только — но вы святые.       Подумав, Терем очень четко и жестко ответил:       - Нет.       Суорд промолчал. Я исправил фамилии на имена, убрал про блаженных и включил связь с Гетеном.       - Вы ничего больше не предложите мне добавить?       - Да для Мелча уже этого более чем достаточно, - пробормотал я, все еще поеживаясь.       В Эренранге было утро. Часы Гетена у нас всегда были с собой, да и ансибль автоматически показывал время пункта назначения. Мы соединились с ансиблем в посольстве.       - Посла еще нет, - ответил кто-то на наш запрос и представился: - Темдив рем ир Эстравен, сын бывшего посла, герцога Бора рем ир Эстравена. Помощник секретаря посольства.       Мы разговаривали с нашим вторым внуком.       Связь на некоторые моменты пропадала, все же наш ансибль был очень слаб для быстрых переговоров. Письмо прошло бы легко, но надо было объяснить, кому его передавать.       - Темдив, это Терем Харт рем ир Эстравен и Дженли Аи, родители твоего отца, - напечатал я. - У нас есть необходимость передать срочное письмо твоему брату, Аше, чтобы он, в свою очередь, передал его Солеке и Мелчу Гаумам.       Обрыв связи, потом ответ:       - Приветствую вас, о дорогие родители моего отца! Отец рассказывал, что недавно говорил с вами, и я пожалел, что не видел вас. Насчет письма: я никогда больше не увижусь со своим братом Аше. Мы вынуждены были расстаться навсегда. Но я, разумеется, сейчас же перешлю ему ваше письмо от вашего имени, если вы сейчас перешлете его на этот ансибль в конверте.       Ну да, у них же была любовь... О, этот вечный гетенский инцест, такой глубокий и так жестоко обреченный!       Конвертом назывался тип шифровки писем.       - Нет, Темдив, дитя, конверта у нас нет, мы перешлем открыто. Пожалуйста, в таком точно виде перешли его Аше.       И я послал Темдиву письмо Суорда.       Разговор с Темдивом шел, естественно, по-кархайдски, и Суорд, внимательно смотря на экран, только следил за появляющимися незнакомыми ему буквами. Когда письмо ушло, я отмотал разговор к началу и все дословно перевел.       - Это был брат блаженного Аше? - Суорд был поражен. - О Боже, такое совпадение не может быть случайным!       Через 10 минут нас вызвал другой ансибль, мы сначала даже не поняли, откуда.       - О блаженные Дженли и Терем! Это Аше, я получил письмо через ансибль посольства Земли. У нас есть свой, вы можете связываться прямо с нами. Я печатаю это на ходу: иду показывать письмо св. Мелчу. Я правильно помню, что человека, который его написал, в жизни зовут Суорд?       - Да, - напечатал я. - Кто теперь называет нас блаженными и почему? Терем только что сказал, что это не так.       - Так вас называет святой Солеке, - был ответ.       - А ты был прав, - в глубоком изумлении прошептал Терем, обращаясь к Суорду. Тот только взглянул на него и ничего не ответил.       С Аше разговор шел по-хайнски, и Суорд не отрываясь смотрел на экран. Я, кстати, еще в прошлый раз по нескольким его фразам успел понять, что хайнский он знает в совершенстве. Ясно это было и по тексту письма. Откуда и как он успевал узнать все, что он знал? Сидя на какой-то Скале и управляя рыбацкой шхуной? Я чувствовал, что присутствую при появлении как минимум еще одного блаженного, если не святого. Впрочем, экуменическая сеть по большей части вещает на хайнском. Видимо, он уже очень давно, еще с детства, каким-то образом умудрялся читать ее. Сейчас я слышал, что он тяжело дышит. Подумал, что, похоже, не миновать в обозримом будущем еще одного эпилептического припадка. Ну что ж, ложки у меня были.       - О человек из ада, - появились слова на экране ансибля. - По твоему письму ясно, что ты совершенно вошел, и мы рады за тебя. Мой брат пока пребывает в одинокой молитве, потом он ответит тебе на все конкретные вопросы. Что могу тебе сказать я. Объяснить, что такое свет, очень трудно. Пока, для начала, отождествляй свет с Богом. Бог — источник света, Бог более, нежели только свет. Но пытаясь понять, что такое свет, думай о Боге. Ты правильно говоришь, что сам не имеешь света. Никто из людей его не «имеет». Свет даст тебе Бог по твоим, а также по нашим, молитвам. Как тебе изменить себя, ты внутренне знаешь сам, но более подробно я попробую объяснить тебе потом. Никакие священные тексты и молитвы, кроме Отче Наш, тебе сейчас не нужны. Обращаться к Богу своими словами ты умеешь, точно так же обращайся и к нам. Для пространной связи ты в любой момент можешь связаться с нами по ансиблю, для простой поддержки и ответа на краткий вопрос — обратись в молитве к св.Солеке, он услышит тебя. Ты почувствуешь его ответ в своей душе. Помни мои слова про камень: сейчас он придавливает тебя очень тяжело, в аду же тебе будет легче. Это должно помочь твоему страху. На все остальные вопросы, как заставить нас тебе помогать и не оставлять тебя, ответ один: мы помним тебя, мы насколько возможно тебе помогаем, мы не собираемся тебя оставлять, и только лишь ты сам можешь в любой момент в молитве обратиться к нам! Я тебе пока все сказал, хотя пиши мне еще, продолжай писать. Жди ответа от Солеке скоро. Мелч.       Я протянул Суорду ансибль, чтобы он прочитал и ответил. Но он не отвечал. Молча читал, перечитывал.       - Поблагодари его, пока он на связи, - велел я.       - О святой Мелч, я не знаю, как мне благодарить тебя, - напечатал он дрожащими пальцами. С ансиблями с их трехмерной клавиатурой он не умел управляться быстро.       - Очень просто: «благодарю тебя». А также ты благодаришь всех нас и одариваешь нас счастьем, когда делаешь свое дело, - был ответ.       На это отвечать было нечего. Я взял ансибль и напечатал по-кархайдски:       - Мелч, это Дженли Аи. Что можешь ты сказать, если я скажу тебе такое слово - «Шонсайн»? - Изобразить это слово по-кархайдски в точности было трудно, и на всякий случай я прибавил мелким шрифтом транскрибирования на орготский и хайнский.       Ответ был:       - Шонсайн — священное слово одного их древних языков. Оно означает «Краткая прекрасная остановка на бесконечном пути». Попросту говоря, «миг счастья».       В этот момент связь надолго оборвалась. Я перевел Суорду этот краткий этимологический разговор.       - «Краткая прекрасная остановка на бесконечном пути», - эхом повторил тот.       Мы, все трое, поставив ансибль на стол, сели вокруг него и согласно закурили. Докурив, молчали. Информации было слишком много.       Ансибль ожил второй раз.       - Св.Солеке сказал, что Салгах — самое правильное начало. То, что Суорд это сказал, говорит о том, что он по-настоящему полностью вошел. Однако в Салгахе надо будет появиться не сейчас, а не ранее, чем через четыре года. Тогда там произойдет поражение в войне, и многие люди будут в растерянности. Канал вещания по экуменической сети должен содержать рассказы о святых и не содержать политических и антивоенных проповедей, по крайней мере, сначала. Но это только вспомогательное средство. По-настоящему действовать нужно будет самому: отправиться в Салгах и проповедовать, учить о свете и тьме, о Боге, о святых, о том, как молиться. В древних рукописях, которые остались в монастырях, осталось подлинное учение Спасителя Санала Болгогдсона Хаягууда, которое ныне забыто и извращено. Пока св.Солеке не может сказать, где расположены эти монастыри, но он попытается это увидеть. За это Суорд попадет в тюрьму. Начинать избирать учеников, как уже сказано, надо в тюрьме. По выходе из нее надо отправляться в расположенное рядом большое государство-победитель. На этом пути учениками станут многие могущественные люди. Тогда проповедника и его спутника убьют, но дело будет сделано. Св.Солеке также сказал, что вскорости продиктует мне учение о блаженных, которое тоже нужно будет проповедовать, как и молитву «Отче Наш». Передал слова св.Солеке Аше Эстравен.       Я взял себе ансибль и ответил:       - Спасибо тебе, милый Аше. Передай Солеке и Мелчу, что их обнимаем мы, Дженли и Терем, которые помним их младенцами. Мы молимся всем вам. Молитесь о нас.       - Я скоро пришлю вам ансиблем несколько рисунков-икон, которые нарисовал св.Солеке в последние годы, - добавил Аше, и на этом на том конце связи отключились.              Естественно, мы все опять долго молчали, хотя больше курить не хотелось. Итак, Суорд должен быть в Салгахе через четыре года. От планеты О до планеты Шонсайн лететь от обычно два года, иногда больше, в зависимости от взаимного расположения планет в своих солнечных системах. Правда, звездолеты летают не регулярно. Товарные беспилотники летают каждый год, но человеку лететь на них нельзя. Надо ждать пассажирского звездолета (скорее всего, с беженцами на борту) и заказывать полет на нем. Таким образом, Суорду оставался на О где-то год с лишним, чтобы наладить вещание по экуменической сети. Более точно расписание полета надо было выстраивать уже в самое ближайшее время.       За окнами давно наступила ночь.       - Я, - с трудом подбирая слова, сказал Суорд, - я не знаю, как мне к вам обращаться теперь. До сих пор я называл вас господа Аи и Эстравен. Но вы блаженные, это сказал святой Солеке, с этим согласились и вы, - он посмотрел на Терема. - Я могу называть вас блаженный Дженли и блаженный Терем?       - Это как-то немного неудобно в обычном разговоре, - заметил Терем. - Во всяком случае, радости это нам никакой не доставит.       - Давай забудем о том, как нас называет Солеке, - предложил я. - Мы пока не на Гетене и не на Шонсайне. По именам ты называть нас не сможешь. Может, это и правильно, мы старше тебя... Так вот: говори, пожалуйста, как ты говорил всегда. Если я хоть что-то понимаю, в сути вещей от этого ничего не меняется.       - Хорошо, я повинуюсь всему, что вы скажете, - прошептал Суорд, склонившись перед нами. Он сидел, и его голова опустилась ниже колен.       - Ну раз так, то расслабься и сядь спокойно, - велел я. Тот выпрямился. Смотрел он вниз. Я заговорил о том, что меня беспокоило: - Суорд, милый, у тебя, как-никак, эпилепсия. Я опасаюсь, что после сегодняшнего разговора у тебя может быть припадок. Поэтому мы не собираемся отпускать тебя сейчас, ночью, идти на Скалу. Или мы оба с Фредом идем тебя провожать и сдаем из руки в руки твоему седорету. Или ты остаешься ночевать у нас. Я предпочел бы второе.       Тот только кивнул. Ну да. Если блаженный я это предпочел, то он решил повиноваться, и он будет это делать даже в мелочах. Я не мог не потрясти головой, чтобы стряхнуть наваждение.       Впрочем, Суорд совсем не умер и не впал в кому. Через некоторое время он поднял голову и спросил:       - Святые несколько раз употребляли выражение: «ты или он «вошел», или «вышел»». Вы не могли бы пояснить мне, что это означает?       Мы с Теремом одинаково усмехнулись.       - По-моему, выражение еще Темдива? - спросил я Терема.       - Да, он так говорил тогда.       - Метафора, - пояснил я Суорду. - Ты «вошел»... Ну ты на правильном пути, что ли. Ты понял, что надо делать. Ты вообще-то правильно понял. Недавно нам с Теремом Солеке сказал, что мы вышли. Это было о том, что мы свернули с должного пути. Видишь ли, мы кое-что делали в свое время... Ну, хотя бы тот же ледник Гобрин, о котором ты знаешь, или то, как мы оказались в долине теней... Все было нелегко, но все это было как бы по-настоящему надо. А потом мы решили отправиться в отпуск. И проводили время беззаботно. Это было нужно нам для отдыха, ведь мы простые смертные люди. Но это было нужно не чему-то «настоящему». Вот и получилось, что из настоящего мы вышли.       - Настоящее... - произнес Суорд.       Но, слава Богу, не попросил объяснить ему, что это такое.       Давно было пора ложиться спать. У Терема это требовал организм. Его организм я ощущал всем своим организмом.       - Ложись на печку, - сказал я ему. - Сейчас я разожгу ее, она давно погасла. Ложись и спи. Я сейчас сделаю Суорду постель и приду.       Суорд встал, подошел к печке, взял лежащие рядом дрова и принялся разжигать ее. У него была какая-то точеная, как у ожившей статуи, фигура, и в обычной бытовой жизни он отличался исключительной собранностью и точностью движений, больше чем у Терема. Печка разгорелась через 3 минуты, я хорошо умел внутренне считать время. Сам я разжигал ее не менее чем минут за 7.       Терем сказал мне мысленно:       - Я действительно больше не могу. Я ношу, у меня мало сил. Подними меня на печку. Раздень и укрой одеялом. Все остальное — завтра.       Я так и сделал, и пока я укладывал Терема, Суорд отошел на другой конец комнаты и стоял отвернувшись. Стоило мне поднять кеммеринга на печку и уложить его, как тот исчез в своем сне. Он даже не слышал, как я его раздеваю, устраиваю удобнее и укрываю одеялом.       - Пошли, - кивнул я Суорду. - Я тебе постелю на кровати в соседней комнате. Эта кровать, увы, не особенно удобна...       Я надеялся, что молодой и здоровый, в сущности, организм Суорда (24 года!) обеспечит ему удачный сон даже не на очень удобной кровати. Надеялся я на это совершенно зря. Как только мы оказались в другой комнате, Суорд тотчас упал передо мной на колени, и его лоб коснулся моих ступней. Так мне пришлось познакомиться с восьмой, вне-классификационной формой обращения.       - Господин Аи... Блаженный Дженли... - говорил он. - Не отталкивайте мое поклонение. Вы сделали для меня все, буквально все. Да, считайте меня невротиком. Это не так важно. Я говорил, что вы добры ко мне. Но это больше, это гораздо больше. Я становлюсь человеком сейчас, господин Аи. Я не был им и становлюсь им, как бабочка из куколки. И я становлюсь им благодаря вам, это вы делаете меня человеком сейчас. Может быть, я слишком много о себе думаю. Да, но я несомненно другой человек, чем был, в этом нельзя ошибиться. И так же нельзя ошибиться, что это произошло благодаря вам, только вам. Не отталкивайте меня, прошу вас, - и он еще и касался губами моих ног, как будто я был в самом деле какой-то блаженный или святой.       Ну и что я мог сделать, не отталкивать же его, в самом деле. Я сел на незастеленную кровать.       - Суорд, очнись, давай поговорим, - позвал я.       Он, стоя на коленях, разогнулся.       - А от чего мне очнуться? Я в себе, - сказал он спокойно. - У меня никакого припадка пока нет. Вот я. Говорите мне. Я слушаю.       - Ты будешь спать?       - Господин Аи, я этого физически не смогу. Я сейчас совершенно не хочу спать и даже не смогу заснуть. Вы пойдете к себе, а я до утра проведу время в молитве.       - А днем на работу?       - Да. Мне надо будет уйти от вас довольно рано. Мы с Хадри по расписанию идем в море на лодке, а с утра рыбная ловля будет удачнее.       - И опять ночи без сна, и опять дереализация?       - Господин Аи, но как часто вы позволите мне приходить к вам?       Я удивился такому ответу и сказал:       - Да хоть круглые сутки живи тут, если бы не работа и не Хадри.       - Если я буду иметь возможность прийти к вам завтра, то у меня не будет никакой дереализации. Я попрошу вас истолковать мне еще несколько мест из слов святых Солеке и Мелча, которые мне непонятны. А что касается Хадри, то я прошу через вас господина Терема позволить ему приходить к вам по-прежнему.       - Ну чего тут, в самом деле, просить, - вырвалось у меня с некоторым нетерпением. Но я овладел собой и продолжал мягко:       - Хорошо, Суорд, молись до утра, потом иди рыбачить, потом с Хадри приходите к нам... Осталась одна проблема, твоя эпилепсия. Скажи мне, за какое время ты чувствуешь наступление припадка?       - Примерно за полчаса начинаю подозревать, но не точно. А точно чувствую за несколько секунд. Разливается такое чувство вокруг... будто сейчас я попаду куда-то. А потом наступают судороги, и когда я прихожу в себя, я уже ничего не помню. Как я кричал, падал на спину, бился головой, как лежал потом в прострации — все это мне только рассказывали. И я видел у других то же самое, и они тоже не помнили.       - Да это при эпилепсии всегда так, - сказал я. - Я боюсь у тебя припадка сегодня ночью. Я хотел бы, чтобы в это время ты лежал в постели. Тогда ты не упадешь. Ну будет несколько судорог, само по себе это безопасно.       - Если я буду не лежать, а стоять на коленях и сгибаться в поклонах, то падать с высоты тоже не придется, - усмехнулся Суорд.       Что у него, вне сомнения, было, так это самообладание.       - Хорошо. Осталось расстелить постель на полу, а не на кровати, на всякий случай. Тогда все будет, действительно, достаточно приемлемо. - (он кивнул). - Скажи, а у тебя бывали припадки в море, во время управления парусником?       - Нет, никогда. Когда нужна концентрация внимания, припадков не бывает. Это у всех наших, жителей Скалы, так. Я ведь упоминал вам уже, что эпилепсией страдает не менее половины меруота. И у ни у кого никогда не было ничего подобного в море.       - Мы тут с Теремом подумали научить тебя кое-чему, но побоялись, что это усугубит у тебя судорожную готовность, так что скоро приедут еще одни наши коллеги из посольства и привезут один прибор, которым можно будет проверить эти подозрения....       - Мне не страшно, пусть увеличивает судорожную готовность, - тотчас ответил Суорд, как я и ожидал. - Я не боюсь эпилепсии. К ней я давно привык. Если бы вы согласились научить меня чему-либо... Если бы вы были так же добры, как сейчас, так же бесконечно добры ко мне!       - Нет, Суорд. Давай поговорим об этом потом. Сейчас ты слишком взволнован, чтобы решать. Я пойду посплю; ты же утром поешь на кухне и уходи, когда хочешь. И приходи, когда сможешь и захочешь, опять сюда.       В ответ и на прощание он снова склонился к моим ногам.              Приходилось говорить с ним немного как с больным ребенком, но у всего есть свои разные стороны. Терем выспался рано утром, и я тоже почему-то под утро стал спать чутко, поэтому когда Суорд вышел из своей комнаты, проскользнул на кухню, выпил там сока и собрался уходить, мы с Теремом согласно, синхронно сели — я на кровати, он на печке — и окликнули его. Едва брезжил рассвет. Суорд от двери вернулся к нам и с тревогой спросил:       - Неужели я вас разбудил?       Между мной Теремом промелькнула одна и та же мысль.       - Суорд, а можно тебя попросить кое о чем? - спросил я.       Тот, естественно, быстро поклонился и ответил довольно распространенной на седьмой форме формулой:       - Повинуюсь всему, что вам угодно.       - Ты ведь сейчас идешь на рыбалку?       - Да, с Хадри. Он уже наверняка проснулся и тоже собирается выходить.       - А можно попросить вас обоих взять нас с собой?       Мы никогда не бывали на рыбалке в океане.       - О! - воскликнул в ответ Суорд. - Если вам это угодно... Но сегодня у нас должна быть достаточно специфическая ловля, не с парусника, а с лодки... Вам это интересно?       Мы в этом разбирались слабо. Эстравен, конечно, знал о разных типах рыбалки, но, кажется, не пробовал заниматься этим сам. Я же не знал ничего.       - Лично мне страшно интересно все, и я уверен, что Терему тоже.       - Правильно уверен! - воскликнул мой кеммеринг, энергично спрыгивая с печки и принимаясь одеваться. - Суорд, пожалуйста, возьмите, ты и Хадри, нас собой!       Тот опять как-то неуверенно поклонился и произнес:       - Ну, тогда одевайтесь. И возьмите с собой что-нибудь перекусить, у нас с Хадри не будет времени.       Мы быстро оделись, запаслись в кухне легкой провизией, а выйдя из дома, посмотрели на велосипеды.       - Суорд, а ты умеешь ездить? - спросил я.       - Я пробовал в детстве, - ответил он.       - Тогда садись на один. На втором поедем мы, - и я показал Терему, как сидеть на раме. Ему было неудобно, но по весовым категориям это был единственный возможный расклад. Мы уселись — на один мы с Теремом, он на раме, обняв меня и наклонившись, на второй Суорд, который не ездил уже много лет, но помнил, как это делается. Поначалу, в таких не очень удачных условиях, мы ехали не слишком стремительно и то и дело заваливались на бок. Суорд не падал из природной ловкости, успевал поставить ногу на землю, а у меня как-никак опыт был довольно приличный, поэтому когда Терем чуть нарушал равновесие (сидеть на раме очень неудобно), я тоже останавливался, ставил на секунду ногу на землю, потом выравнивал велосипед и ехал дальше. Вторую половину пути мы преодолели без единой остановки.       - Кстати, припадка не было? - спросил я Суорда по пути.       - Кажется нет, или я уж его совершенно не заметил, - ответил он. - Я молился... И мне казалось, непрерывно. Не было такого, чтобы мне вдруг пришлось, предположим, встать. Я все время или сидел, или стоял на коленях. Припадок, если не во сне, всегда замечается по тому, что вдруг неожиданно в какой-то момент тебе приходится вставать с пола. Ну и аура - у меня она бывает всегда, а сегодня ничего не было.       Видимо, эпилепсия была у него не такой сильной, как я опасался поначалу.       Хадри мы увидели уже на причале. Он, если я не ошибаюсь в терминологии, отшвартовывал парусник и затаскивал на него ведра. У него были опустившиеся плечи, бледное от бессонницы и слез лицо и покорные, привычные, ловкие движения. Увидев Суорда и нас, он просветлел лицом и улыбнулся.       - Так вот где ты провел ночь! - воскликнул он. Потом, когда мы спешивались, он легко поклонился нам и обнял супруга. - Я уж не знал, что думать, - прошептал он ему, улыбаясь, - ревновать тебя начал!       - Да ты знал, конечно, но ты совершенно прав — нам давно пора обзавестись на Скале хотя бы одним-единственным телефоном, - ответил Суорд, в свою очередь приподнимая его от земли и лаская.       И мы вышли в море вчетвером.       При движении от берега наши моряки поставили паруса на максимум ветра. Ветер дул с берега. Шхунка бодро мчалась в просторы океана. Через некоторое время берег исчез из вида, но меруоты были совершенно невозмутимы. Они управляли парусами, переговариваясь тихо и совершенно непонятно:       - Гитовы с подветреной подтяни....       - Ну что ты, хочешь качки? А вдруг ну них - (у нас, видимо) — морская болезнь?       - Да не будет качки. Зарифь грот, пора уже....       - Я спущу стаксель.       - Ты прав.       Иногда мы даже не понимали за ветром, свистящим в ушах, кто из них что говорил. Слава Богу, у нас была с собой (я прихватил ее в рюкзаке) шуба Терема. Иначе в океане он страшно замерз бы. Я надел простую куртку, и мне было холодно.       Наконец, все паруса были спущены, и судно, если я правильно выражаюсь, легло в дрейф. На востоке вставало огромное розовое солнце.       Меруоты спустили на воду лодку довольно большого размера, спустились в нее и помогли спуститься Терему. Я сошел сам и присел на корму.       - Э, - засмеялся Хадри, настроение которого изменилось и улучшилось. - Вы решили ограничиться наблюдениями? Подсаживайтесь-ка!       В центре лодки стояла большая бочка. Терему и мне Хадри вручил по «удочке» - это была леска, которая без всякого удилища была намотана на небольшую деревянную доску. На конце лески было грузило, по длине ее, на протяжении не меньше 10 метров, были нанизаны крючки. Хадри показал нам, как на эти крючки надо насаживать (довольно-таки специальным образом) приманку, в качестве которой служили черви. Полное ведро этих червей стояло около бочки.       Мы научились насаживать червей на крючки, размотали леску, опустили ее в море, и далее, как объяснил Хадри, надо было ждать подергивания в руке. После нескольких неудачных попыток я научился чувствовать это подергивание. Тогда надо было быстро дернуть леску вверх, а потом медленно, сматывая леску на доску, вытягивать ее из воды. На трех-четырех крючках висели большие серебристые рыбины. Их кидали в бочку, на все крючки снова, как умели, натыкали червей и опускали в море леску, держа ее в руке и прислушиваясь к ощущениям.       Ощущения у меня были забавные. И Терем, и я, конечно, периодически вытаскивали леску с рыбинами. Примерно раз в три минуты по рыбине, если считать в среднем. Хадри тоже не слишком опережал нас. А вот Суорд, молча сидя на носу — спиной к носу — за то же время вынимал из моря и перекладывал в бочку примерно в 10 раз больше, чем мы. Лицо у него было неподвижное, невозмутимое, далекое. У него на леске всегда все 10 крючков были с рыбой. И рыба клевала у него, стоило ему только опустить леску в море. Фактически его руки никогда не находились без движения. Он все время или забрасывал, или вытаскивал. Бочка наполнялась медленно, но уверенно, и почти только его усилиями.       - Это всегда так, - улыбался Хадри. - Я никак не могу научиться этому: так же удить, как он. - Суорд не отвечал. Кажется, его мысли были где-то так далеко, что он даже не слышал разговора. Рыбины в бочке бились хвостами и подпрыгивали.       Бочка была почти полна, когда мы заметили, что нас на нашей лодке отнесло довольно далеко от нашей шхуны.       - Хватит, - решил Суорд, очнувшись. - А то опять не сможем продать все.       Они с Хадри смотали удочки, мы тоже. Суорд сел за весла на корму, Хадри — на нос, мы примостились посередине. Оба гребли уверенно и сильно, и вскоре мы были уже на борту судна, а бочка осталась в лодке, которую они привязали за кормой.       - Больше поплавать сегодня не получится, - с сожалением сказал Суорд, обращаясь к нам. - Надо отправить рыбу в цех переработки, пока она жива, там ее выпотрошат, а потом везти на рынок, чтобы успеть продать сегодня. Она хороша только пока свежая. Это самая дорогая наша рыба здесь.       И опять они с Хадри управлялись с парусами, теперь уже против ветра, и опять, как в самый первый раз, быстро подплыли к каналу, только теперь уже при входе в него управлял Суорд, а все мы сидели по скамейкам на палубе и любовались удивительной точностью, с которой маленький кораблик проскользнул в канал, подплыл к причалу и встал точно около него. Мотор, как мы заметили, на шхуне был. Были и аккумулятор, и солнечная батарея. Но всем этим, видимо, наши моряки не пользовались. Только парусами.       На прощание Суорд и Хадри вручили нам по огромной живой рыбине. Чтобы не пачкать рюкзаки, мы завязали добычу в узел и подвесили к рамам велосипедов. Попрощались с хозяевами, поблагодарили их за впечатления, пригласили приходить в гости и поехали к себе. Пока ехали, рыбины так бились, что было трудно держать велосипед прямо. Дома разожгли печку, оставили рыбин на кухне и завалились досыпать. Оба на печке, мне тоже было холодно. Рыбалка в океане переполнила наши легкие кислородом. Я обнял Терема. Спали мы совершенно беспробудно до самого обеда.              Проснувшись, поцеловались и решили приготовить рыбу по-гетенски, как умел Терем. Пошли на кухню и принялись там действовать. Даже не сразу услышали, что нас вызывает ансибль. Это были Сорве и Скири. Ансибль давал отличную картину.       - Мы на Хайне, родители! - воскликнул Сорве, как только связь установилась. И стал рассказывать: - Мы тут уже несколько дней, но вот только что нашли способ выходить на связь. Нас приняли в университет, назначили стипендию, мы записались на курсы истории Экумены и теории художественного творчества. Нам сразу предложили и преподавание, вести спецкурс по истории планеты Гетен, и к нам уже записались больше сотни слушателей — это же ужас какой-то! Мы срочно пишем план курса по вашей энциклопедии. До связи с вами мы связались с Гетеном, узнали, что с нашими детьми. С Гетеном связь, конечно, плохая, только письмами, но они все нам рассказали. С ними все в порядке. Мой первый, Эсванс - помните, ведь он родился при вас - нашел способ дрессировать собак на поиск людей под лавинами. Они спасли уже несколько десятков людей на Каргаве! Это потрясающе, его вызвал на прием сам король Аргавен 16, и Эсванс скоро отправляется в Эренранг. А у Скири оба сына держат мебельную лавку, так что его традиции не забыты, и мебель там просто потрясающая! Они нам прислали фото, мы уже видели, можем вам переслать. Скири сказал, что это лучше, чем у него! Саженцы хемменов и торов нам тут еще очень даже понадобятся. А знаете ли вы, что Эстре и Сток объединились в один очаг? К этому шло давно. Мы два раза выходили из стазиса, пока летели, и оба раза мы с ними связывались, и они про это говорили, но вот это состоялось официально, теперь это не очаг, а город, называется Эстресток, вы представляете себе? Он не меньше, чем сам Роркураген. Оба города интенсивно торгуют между собой. Может быть, вся земля Керм будет выбирать себе столицу, и тогда ею станет или Роркураген, или Эстресток. Но в любом случае оба города будут процветать!       Мы сидели перед ансиблем, смотрели на милое лицо Сорве. Боже, я был знаком с ним когда-то не меньше, чем был знаком Терем! Он был почти так же юн, как когда я его знал (50 лет в стазисе), но в глазах у него уже был ум взрослого человека. Потом на экране появилось и такое же милое родное лицо Скири. Он почти ничего не говорил, только всматривался в нас.       - Ну расскажите же, что у вас, - сказали оба.       - У нас скоро будет еще один брат Сорве, - сказали мы и принялись рассказывать о планете О и о последних новостях. Периодически Терем отлучался на кухню, колдовать над рыбой. Я с некоторой сдержанностью повествовал и про Шонсайн, и про наши разговоры с Солеке Гаумом. Сорве и Скири меньше, чем мы, знали про религию святых. До них только дошли слухи, что Солеке что-то проповедует. Ведь они, как и я сначала, тоже помнили его маленьким ребенком. И они очень хорошо помнили ту резню, которую когда-то устроил из-за Гаума его сумасшедший кеммеринг. Сорве пострадал в ней сильнее всех, не считая Мелча. Однако, услышав, что в этой религии святым провозглашен Фейкс, они оба воскликнули:       - О! - и были явно рады.       Мы были так счастливы новостям от детей и их хорошему настроению, что валялись и целовались в кровати, смеялись и говорили обо всем подряд. Я гладил живот Терема. Он уже начал округляться. Скоро, через каких-то 7-8 месяцев, мы встретим на белом свете еще одного нашего сына. Терем гладил мои руки, гладящие его живот.