Тает Ледник - 2

Братья-кеммеринги       Суорд и Хадри пришли во второй половине дня. Они, видимо, тоже отоспались после утренней рыбалки. Терем забрал Хадри в нашу комнату: ему хотелось задать какие-то вопросы о культуре О. Мы с Суордом пристроились в другой комнате — в той, где он ночевал этой ночью. Мне было приятно видеть его в обычной его легкой рубашке и таких же легких джинсах. Его благородная внешность только оттенялась простой одеждой. Я хотел рассказать ему о дотхе. Но он колебался и явно сам хотел спросить у меня что-то.       — Можно ли мне осмелиться задать вам, господин Аи, один вопрос, — наконец решился он. — Не о том, о чем мы говорили раньше. Не о Шонсайне и не о политике. А очень личный вопрос, и я очень прошу вас, если этот вопрос слишком личный, тотчас дать мне это понять и как считаете нужным порицать меня за него.       Меня такое начало заставило поразмыслить и наклонить голову.       — Ну, порицать не буду, конечно, — ответил я, — но если на него и в самом деле трудно ответить, то я не отвечу. И надеюсь, ты поймешь.       — Я уже заранее это понимаю, разумеется, — сказал тот. — И я сказал «порицать» в смысле: дать мне понять, насколько я могу осмеливаться спрашивать вас о личных вещах. Вы, я думаю, достаточно понимаете, что любое порицание от вас я приму с полной покорностью, но я пока не достаточно встречался с вашими отказами отвечать на вопросы, и я не знаю рамок, в каких я могу сметь вас спрашивать.       — Да и я их как-то заранее не знаю, — ответил я. — Вообще-то мы с Теремом откровенны и искренни. Мы нередко отвечаем, даже не исследуя, имеется ответ на вопрос, или нет. А ведь святой Фейкс немало учил нас этому.       — Хорошо, тогда я спрошу, и вы поймете, что я имею в виду. Итак, я предполагаю, что вы позволите мне начать. Я читал ваш «Доклад Дженли Аи». Как я уже сказал, его знает вся Экумена.       Я пожал плечами.       — Тогда, если позволите, вот мой первый вопрос: читал ли этот доклад сам ваш супруг Терем? Ведь в те времена, к которым относится текст этого доклада, он не был вашим супругом. Более того, вы считали, что вам и не следует быть супругами, а сам доклад кончается его трагической гибелью. И если читал, что он сказал в первую очередь?       Я задумался. Мне не приходило в голову задать Терему этот вопрос.       Я поднял руку, делая знак, чтобы Суорд молчал, и мысленно окликнул Терема. Тот тотчас откликнулся.       — Терем, ты читал текст моего доклада, который известен в экуменической сети как «Доклад Дженли Аи»? — мысленно спросил я.       — Нет, — тотчас ответил мой друг.       Некоторое время я пребывал в недоумении. Суорд заметил примечательную вещь: я писал там о моей работе на Гетене, о том, как сам Эстравен меня спас, я писал там о своих чувствах и многом другом, я вставлял туда фрагменты из его дневника; из этого моего «доклада» о нас с Теремом знала вся Экумена; следуя ему, нам поставили на Гетене знаменитый теперь на всю Экумену памятник — и Терем никогда ни читал этого текста!       — Но… тебе было не интересно? — спросил я его.       — Дженли, если ты хочешь, я хоть сейчас прочитаю его, — услышал я ясный ответ. — Но мне искренне кажется, что я достаточно знаю все, что там может быть написано.       — Делай как считаешь нужным — текст все равно поздно менять, — сказал я. — Конечно, ты все знаешь.       И ответил Суорду:       — Нет, Терем его не читал. Ты заметил интересную вещь.       — Я ее не заметил, — сказал тот. — Я ведь о ней только спрашивал. Просто в этом случае мой вопрос становится еще более личным и, вероятно, уже совсем недозволенным. Но, если вы позволите, я его задам, с готовностью принять за него даже и ваш гнев.       — Ну, гнева ты точно не примешь, — (мне хотелось скрипеть зубами, но я себя сдерживал). — Задавай, пожалуйста.       — Если я правильно понял из текста этого доклада, и только из него, первым кеммерингом вашего супруга был его родной брат, — сказал Суорд.       — Да, — ответил я. — Если бы Терема тогда не расстреляли, я спросил бы его разрешения писать о таких вещах. Но я не мог его спросить. А он писал об этом в своем дневнике и много говорил мне об этом. Я решил написать. О все-экуменической популярности этого текста я никак не мог тогда догадываться. Действительно, получилось, что об инцесте Терема теперь знают все. Об этой своей вине я тогда не думал. Когда я давал стабилям разрешение на открытие этого текста для всеобщего прочтения, я как раз находился в Эстре. Между отцом Терема и его сыном, вместе с которыми мы оплакивали его гибель. Оба они, и старый лорд Эсванс, и молодой лорд Сорве, согласились с этой публикацией. Я убедил их, что Экумена в целом справедливее отнесется к описанным там событиям, чем король Аргавен 15. Возможность воскресения Терема нам тогда даже не могла прийти в голову… Я вообще не знал тогда, что он попал в заморозку, я ничего не знал о заморозках в Кархайде, иначе, если бы знал, я уж сам постарался бы как мог!       — Это я все понял, — невозмутимо сказал Суорд. — Вы же учили меня о том, что такое тьма за порогом, вы рассказывали о долине теней. Вы говорили о Тереме и Ареке. Это говорил и сам он, господин Эстравен. Мне показалось, если мне будет позволено сказать мое мнение, что он уже тем самым выразил согласие с тем, чтобы хотя бы некоторые об этом знали.       — Я буду впредь осторожнее, Суорд, — сказал я с благодарностью. — Я буду осторожнее говорить о таких вещах. Я не знаю, насколько это можно допустить — чтобы о них знали буквально все. Но, — добавил я, — сам ты безусловно не относишься к тем, от которых лично я решил бы что-то скрывать, и Терем, я полагаю, тоже. Я достаточно знаю его мысли на этот счет.       В знак благодарности Суорд склонился — сидя передо мной на стуле, голова ниже колен.       — Но это еще не весь твой вопрос?       Он выпрямился.       — Да. В том-то и дело. Я читал экуменическую сеть, а там достаточно данных о родственных связях, я слышал мельком ваши переговоры со святым Солеке и его родственниками. Господин Аи, оставшаяся часть моего вопроса столь бесцеремонна, что я охотно приму не то что ваше недовольство (гнев, конечно же, вы никогда не выразите, будучи дипломатом, но недовольство можете выразить), но даже буду просить вас о любом, на ваше усмотрение, наказании за него. За такую мою наглость. Прошу вас понять меня. Я просто действительно не знаю дозволенных рамок.       — Задай сначала! — взмолился я.       — Хорошо. Правильно ли я понял, что ваш с Теремом сын, которого вы назвали Хербором в честь святого Хербора, имеет трех детей, из которых одна, старшая, — женщина, соответственно генам земного человечества, а двое других — гермафродиты, соответственно генам Гетена?       — Да. Я тоже понял так же.       — И эти двое — их зовут Аше и Темдив, в честь святых Аше и Темдива — будучи братьями, любили друг друга и имели инцест, что они не имели права давать друг другу клятву кеммерингов, потому что на Гетене это формально запрещено, как было и у господина Терема с его братом Ареком, что они подчинились требованию расстаться, и ныне старший, Аше, служит в храме у святых Солеке и Мелча, а младший, Темдив, работает в посольстве Земли на Гетене?       Я переварил вопрос и кивнул:       — Похоже, так все и есть.       — Но ведь братьев заставляют расстаться, когда один из них забеременеет и родит от другого? В ином случае закон обязательного расставания братьев-кеммерингов не действует?       Юридическая смекалка Суорда не приходила мне в голову.       — Похоже, или у Аше ребенок от Темдива, или у Темдива ребенок от Аше, — согласился я. — Ты, насколько я понимаю, рассуждаешь совершенно логично. Нам они ничего об этом не говорили.       — Теперь я перехожу к самой неприемлемой, самой откровенно наглой части своего вопроса. Более того. Это не является уже даже и вопросом. Это не более чем мое мнение, которое является отвратительным вмешательством в такие вещи, в которых я ничего не понимаю.       — Я в них тоже мало что понимаю, — сказал я. — На Гетене инцест — это что-то особенное Суорд. Для них странен гомосексуализм, но они это могут понять. Гермафродитизм странен всем, кроме них, но есть такие люди, которые могут это понять. Но инцест — это, поверь, для них что-то такое глубокое и бесконечно желанное, что никому из нас этого не понять. Мы понимаем только их законы против инцеста. Нам они кажутся не особенно репрессивными. Инцест запрещен везде. Это имеет разумные основания — очень часто от инцеста дети рождаются уродами по генетически обусловленным причинам. Но так мы это понимаем до тех пор, пока кто-то не столкнется с тем, какая это глубоко реальная вещь — любовь братьев на Гетене. При том, что дети от таких браков там обычно не уроды! Да что там, я за всю службу на Гетене иногда слыхал о детях, рождающихся больными — это есть везде в человечестве — но о рождении уродов у братьев я не слыхал никогда. Очевидно, их генам это не свойственно.       Суорд помолчал, опустив голову, потом посмотрел на меня и сказал:       — Блаженный Аше расстался со своим возлюбленным братом Темдивом. Он служит сейчас в том же храме, в котором проповедуют святой Солеке и святой Мелч.       — Да.       — Если я правильно понял, он изберет себе путь Целомудренного, как сделали и сами святые. Но его брат Темдив избрал для себя жизнь в миру. Об этом вам рассказывал ваш сын Хербор. Я лично видел, что он работает в посольстве. И у Темдива вроде бы появился человек, который хочет быть его кеммерингом. Простите, я сам не могу сказать — я видел это в экуменической сети или поймал случайно в ваших мыслях. Я уже говорил, что я часто не могу отличить телепатию от реальности. Простите меня за это. Вероятно, это были мысли.       — Мне это говорил Хербор, — сказал я. — Ну неважно, откуда ты взял. Докончи мысль.       — Я сопоставил это с историей блаженного господина Терема. У него тоже был, после брата, кеммеринг, некто Эше рем ир Форет, если я правильно воспроизвожу гетенские имена лордов. И они были вместе 7 лет. И они не были счастливы.       — Я помню этого Форета, — задумчиво вздохнул я. — Очень благородный человек и очень несчастный.       — В докладе это было. Были ли счастливы и он, и господин Эстравен, от этой их связи?       — Нет.       — Я так и понял. И если не ошибаюсь, это трудно не понять. Попросту, только так могло и быть. И вот, наконец, я перехожу к тому самому своему вопросу, о котором уже столько говорил. Не следует ли предупредить господина Темдива, сына господина Хербора рем ир Эстравена, о том, что кеммеринги не по любви после кеммерингов по любви… — он перевел дух, — это ведет к горю, а не к счастью? Причем это делает несчастливыми обоих — один просто не может полюбить, второй страдает от этого.       Мы оба долго молчали.       — Это вопрос к Терему, — наконец сказал я. — Хербор, конечно, наш общий сын, следовательно, Темдив — общий внук, но об инцесте с Темдивом может разговаривать только Терем, я не решусь вести этот разговор. Но похоже, ты смотришь близко к самой сути вещей, если не в нее. Терем сейчас погружен в разговор с твоим Хадри, и я не хочу отрывать его мысленно. Но я сегодня же скажу ему все, что ты сказал.       — Только если это не мое вмешательство в чужую внутреннюю жизнь! — воскликнул Суорд.       — Да нет, при чем тут вмешательство. Ты сказал, что думал. У меня вот какое соображение. Вот любовь, юношеская и на всю жизнь, и вот она ломается: от любящих требуют, чтобы они расстались. И вот следующая любовь, уже не юношеская, но более зрелая и не противоречащая законам. Не ведет ли к мудрости эта дорога — от юношеской спонтанной любви до зрелой?       Суорд наклонил голову. Я не часто видел у него такую решительность, чтобы он и подумать не успел о вежливой форме обращения.       — Ваша дорога от юности к мудрости имела такую форму, господин Аи? — довольно резко, хотя при этом и сохраняя почтительность, спросил он. — Вам необходимо было предать любовь, чтобы стать более мудрым, нежели вы были?       Типичный гордый и верный шонсайнта! Для которого само слово «предательство» — худшее из ругательств. Но в данном случае он был прав. Я сделал головой знак, что согласен. Предательство — не путь к мудрости. Конечно, любые горькие переживания делают мудрее. Но иногда такой мудрости лучше предпочесть даже глупость.       — Я думаю, смог ли бы я понять инцест, — смягчившись, задумчиво сказал Суорд. — У меня были брат и сестра. С сестрой мы оба были вечерние, а у нас, как вы знаете, категорически табуирован секс внутри одной касты, и это действует настолько сильно у меня и теперь, что я не могу представить себе сексуальных отношений с сестрой — не потому что сестра, а именно потому, что вечерняя. А брат был утренний… — Суорд долго молчал, потом заключил: — Ну, представить секс с ним я, конечно, могу. Только я думаю, это было бы сомнительное удовольствие. Скорее, раскаяние, и все. Но я, знаете ли, точно так же думаю о большинстве людей. С тех пор, как я встретил Хадри, я на нем зациклился и не думаю ни о ком больше. Мой брат в этом смысле, действительно, никак от любого другого человека не отличается. Я не мог бы зациклиться на нем, потому что меня как-то физически не тянет к нашим… К тому же, биологически мой брат был мне не родной, ведь его родила другая пара родителей внутри одного и того же седорету. Он просто считался моим братом. Родные братья и сестры всегда будут из одной касты. А у нас это табу не нарушается.       — Суорд, я понял, что тебе надо делать, — неожиданно даже для самого себя сказал я. Он несколько вздрогнул — предыдущий разговор об инцесте настраивал на странные мысли — но поднял глаза и стал молча смотреть на меня. — Сейчас я постараюсь это сказать. Понимаешь, тебе не хватает систематического образования.       — О, это я, безусловно, понимаю! — тут же воскликнул он.       — Ты читаешь в экуменической сети все подряд. Но у тебя в голове нет системы. Поговори со стабилем Елизаветой, пусть она запишет тебя на дистанционные курсы какого-нибудь университета на Хайне. Они платные, но об этом я ней договорюсь. Более того, я подумаю и скажу, какие именно курсы какого именно университета тебе нужны. Я помню, что там было лет 60 тому назад, мне надо посмотреть, что изменилось, но думаю, что основные курсы — самые фундаментальные — остались прежними.       — Спасибо, — прошептал Суорд.       — Сейчас я могу сказать тебе, что тебе нужно знать прежде всего, чтобы иметь достаточно образования для исполнения своей миссии на Шонсайне. Тебе прежде всего нужно знать историю. Историю Экумены, ее планет, множество их культур. История войн и когда и как они кончались. История государств на крупных планетах. Затем, конечно, история религий… История культур. Да, собственно, все по плану нашей энциклопедии — Терем и Хео сделали действительно очень неплохой план — но только не об одной планете, а обо всей Экумене. Тогда ты сможешь говорить с людьми на Шонсайне гораздо убедительнее, чем сейчас.       Я достал телефон — этим словом на Хайне обозначаются маленькие переносные компьютеры, которые дают и связь (видео и любую другую, в рамках одной планеты), и доступ к экуменической сети, и позволяют вести записи, и фотографировать, и даже делать несложные расчеты. Естественно, в них уже есть множество заранее заложенных туда архивов. Например, астрономическая карта Экумены (с Гетеном!), астронавигационные данные для пеленга, географические карты всех изученных планет, природные и политические данные по ним и тому подобное. Для образования это не годится, это только справочники и архивы, их невозможно читать и заучивать. Но Суорду такой телефон был явно нужен. У телефона был раскладной экран, и в сложенном виде по размеру он без труда помещался в обычном кармане вместе с пачкой сигарет. Одну такую пачку я вместе с телефоном и достал.       Мы закурили.       — Я тебе куплю телефон, и не думай отказываться и благодарить, — сказал я.       — А почему мне не благодарить? — воскликнул Суорд. — Конечно, я не буду отказываться. Моя гордость не должна мешать моему делу. Но разве благодарность — это что-то запрещенное?       — Понимаешь ли, совесть давно говорит нам с Теремом, что наше дело — помогать тебе всем, чем мы можем. Более того: не исключено, что мы решили бы, если бы могли, что мы должны отправиться с тобой вместе. Это был бы наш долг. Увы, мы не можем, об этом и говорить нечего: Терем не выдержит температуры воздуха Шонсайна. У вас там куда теплее, чем здесь. Там даже теплее, чем на Земле, насколько я помню.       — В районе Салгаха средняя температура летом днем + 30 Цельсия, летом ночью может быть около 0, зимой днем около -15, зимой ночью бывает до -50.       Я присвистнул.       — Это называется континентальный климат, — заметил я.       Суорд кивнул.       — Там же высокие горы. А если брать большие относительно равнинные государства, такие как Ширенген или Тулхур, то там средняя температура +35. Днем и ночью, зимой и летом. Они расположены в экваториальных широтах.       — Я бы это вынес с удовольствием, — признался я. — С Теремом я немножечко привык к, так сказать, некоторой прохладе, но в глубине души у меня есть стремление поваляться на песке под солнцем при температуре градусов этак в 35-40, как это было в моем раннем детстве. Но Терем не вынесет ничего подобного даже близко. У него тут же откажет сердце. Ему нужно охлаждаться уже когда температура подбирается к 20-25 градусам.       Мы еще покурили.       — Вы не откажетесь помочь мне составить план образования? — умоляюще произнес Суорд. — Сам я боюсь упустить что-то важное и, главное, мне не ясен порядок, в каком должны быть размещены эти курсы. Ведь одно дело энциклопедия. Она составлена по логике предмета, в данном случае планеты Гетен. Совсем другое — образование, точнее, как вы сказали, его система. У образования ведь логика другая: от каких-то общих вещей к каким-то частностям и примерам, насколько я понимаю.       — Образовательные логики бывают разные, — заметил я. — Но в чем ты прав, так это в том, что они имеют особенности. Я именно сейчас сижу и об этом думаю. С чего тебе лучше всего было бы начинать.       — Благодарю вас! — воскликнул Суорд.       — Как я уже сказал, с истории. Давай-ка начнем с того, что набросаем план того, что ты вообще должен будешь делать во время своего пребывания на О. Во-первых, вот это самое образование. Во-вторых, тебе предстоит наладить канал вещания на Шонсайн. Кстати, я полагаю, там может быть много той же самой образовательной информации, хотя по этому вопросу стоит, пожалуй, посоветоваться с Солеке и Мелчем. И, в третьих, тебе надо найти, по возможности, хотя бы каких-то сторонников, которые информационно будут поддерживать тебя. Я ведь не просто так спрашивал тебя, есть ли у тебя связи с другими колониями шонсайнта. Их нет, этих связей, а в этих местах ведь могут быть твои единомышленники! Я бы предложил тебе подумать, как искать единомышленников и как наладить с ними связь. Можно для начала попросту разослать по колониям письма — нейтрально составленные, но так, чтобы тот, кто думает об этом, увидел в этом шанс на контакт между вами. Ты рассказывал мне о единомышленниках на самом Шонсайне, если я правильно помню, одного такого зовут Шилжулэн Байр Шуулах. С ним тоже обязательно надо установить связь, но сторонники в колониях — это совсем другое дело. Они будут поддерживать вещание, например, когда ты будешь лететь в стазисе.       Суорд скользнул на пол к моим ногам, схватил мои руки и прижался к ним лбом.       — Как я могу не благодарить вас? — воскликнул он.       Я пожал плечами. Мне ничего не оставалось, как чуть подождать и сказать:       — Ну хорошо, продолжим о деле.       Он остался стоять на коленях, выпрямившись, смотря на меня с восхищением и преданностью. Я вздохнул.       — Будешь, значит, слушать меня так, — сказал я. Хотел продолжить, но в этот момент к нам в комнату вошел Терем.       — Рыба уже готова, — сказал он. — И я, должен признаться, давно хочу есть. Я, знаете ли, если кто-то вдруг забыл — жду ребенка. И он давно проголодался.       Мы встали и пошли к ним. Хадри уже раскладывал рыбу по тарелкам.       Хадри и Суорд, поглощая ее, согласно решили, что никогда еще не ели эту рыбу — и без того, действительно, высококачественную, с прекрасным голубым мясом, тонким, в меру жирным вкусом — настолько вкусно приготовленной.       — Ротве порадуется, как думаешь? — спросил я кеммеринга. — Или ему лучше было бы туда подбавить толченой скорлупы яиц?       Терем засмеялся:       — Вечером за ужином обещаю истолочь двойную порцию. Но не сейчас. Сейчас я, как обычный смертный человек, хочу вкусно покушать.       Ротве, кстати, порадовался. Шел только первый месяц, и никакого общения с ним еще не было, но гетенские дети и в этом периоде, если недовольны, умеют устраивать родителям тошноту и судороги. Ничего этого сейчас не было.       Мы долго сидели за столом, настроение у всех было хорошее. Запили эту прекрасную рыбу не менее прекрасным дорогим пивом, а Терем — фруктовым соком; немного поговорили о том, что мы с Суордом решили вместе строить план его действий на О, в том числе план его образования. Хадри робко спросил меня, явно считая меня главным:       — А мне можно будет тоже присоединиться к образованию?       — Господи, да конечно! Образование на Хайне практически открыто и бесплатно. За пересылку материалов, проверку контрольных — небольшая плата есть, но договориться о стипендии обычно очень легко, особенно в вашем случае. Я обещаю в ближайшем будущем раздобыть список курсов хайнских университетов, это открытая информация в экуменической сети, каждый университет имеет свой канал вещания. Потом я научу вас, как выбирать курсы и сидите, выбирайте. Точка выхода в сеть у вас дома есть.       — Господин Аи, я буду чувствовать себя беспомощно среди изобилия этой университетской информации, — напомнил Суорд. — Я ведь ее уже отчасти видел. Я осмеливаюсь снова и снова просить вас о руководстве моими действиями.       — Да-да, — рассеянно ответил я, — мы же уже договорились, о чем ты сомневаешься?       Ожил ансибль. Нас вызывал Хайн с номера стабиля Елизаветы.       Я ответил, и на экране ансибля показалось приятное лицо этой земной женщины.       Она явно увидела нас всех за столом, так что какое-то время не могла скрыть того, что внимательно нас рассматривает. Наконец обратилась ко мне и сказала:       — Здравствуйте, Аи. Я недавно говорила с Глобалем. Вы предпочтете поговорить со мной позже, или вам удобнее говорить прямо сейчас?       — Сейчас, Лиза, — ответил я, пользуясь известным мне из московских времен сокращением ее имени. Уж не знаю, как она отреагировала на такую фамильярность. — Позвольте, я представлю вам всех, кто сейчас рядом со мной. Вот мой супруг, кеммеринг, уроженец Гетена, Терем Харт рем ир Эстравен, — они дружески кивнули друг другу. — Вот — Суорд, уроженец колонии шонсайнта на О, под названием Меруо, о котором я много вам рассказывал. Только что мы с ним говорили о том, что он хотел бы просить вас о содействии в его образовании: договориться с университетами Хайна о нескольких дистанционных курсах по истории. — Суорд встал и глубоко поклонился ее изображению на экране ансибля. — Ну, а вот, наконец, сердце всей нашей группы, Хадри, супруг Суорда по системе «седорету». Только что он сказал мне, что просит и ему обеспечить возможность получать дистанционные курсы для образования. — Хадри только мило улыбнулся Елизавете, но я увидел, что она не могла точно так же не улыбнуться в ответ. В этот момент я впервые и только мельком понял, что от него исходит свет.       Потом мне еще приходилось много думать об этом.       — Я приветствую вас всех. Я — стабиль Экумены по вопросам района планеты Шонсайн, что подразумевает у нас саму эту планету и совокупность всех ее колоний.       — Я много читал вас в сети, — кивнул Суорд.       — Я тоже много знаю о вас, Суорд, не только со слов вашего друга Аи, но и по собственным моим источникам относительно колоний шонсайнта на О. Вот зачем я побеспокоила вас всех сейчас: я имела разговор с Глобалем. Я рассказала ей о вас. Естественно, оказалось, что она и сама уже про вас знает, но не в этом дело. Я начала с того, что просила ради вашей миссии для вас статус мобиля Экумены на Шонсайне. Глобаль сказала, что юридически это весьма сложно, но возможно. Но она заметила, что ей необходимо говорить с вами, Суорд, лично. Не через меня и не через Аи. Нас она хорошо знает и любит, но дело слишком важное, чтобы доверить его испорченному телефону в третьей инстанции. Суорд, вы это, я полагаю, понимаете?       Суорд снова встал и снова поклонился Елизавете.       — Каковы бы ни были соображения Глобаля, я отнюдь не собираюсь рассуждать о них, — сказал он. — Меня вызвали на встречу, и для меня огромная, просто немыслимая честь иметь возможность говорить с самим Глобалем Экумены о проблемах Шонсайна и о собственных намерениях. Назовите мне время, когда я должен быть у ансибля. Но, прошу вас, сделайте это в присутствии господина Аи и в координации с ним, потому что ансибль есть у него. У меня ансибля нет.       — Глобаль сказала, что готова увидеться с вами, например, завтра в 17 часов по времени Садахана. Это ее первое предложение. Если вас оно не устраивает, вы имеете полное право назначить свой вариант. Она прекрасно понимает, что вы не обязаны все свое рабочее и занятое время проводить за ожиданием разговора с ней. Тут уж за согласование возьмемся мы с Аи.       — О, устраивает! — воскликнул Суорд. — Завтра я даже не иду в море, я только посижу утром в бухгалтерии Меруо, сводя баланс. Я буду свободен к часу дня по времени Садахана. Как только господин Аи мне позволит, я приду к нему. Затем мне следует ждать звонка, или следует произвести какие-то действия самому, или мне это объяснит господин Аи?       — Ждите у него. Вашу связь начну я, — ответила Елизавета. У нее был довольный вид. Она назвала меня в ответ на то, что я назвал ее «Лиза»:       — Дженли, ты сможешь завтра присутствовать?       — Конечно. Я никуда не отлучаюсь и сам рассказывал тебе о происходящем. Мы с Теремом тут только купаемся и катаемся на велосипедах, да иногда рыбачим, пока в отпуске. Но когда есть дела, мы всегда на месте.       — Ну так я думаю, при таком раскладе знакомство Марии-Анны с Суордом состоится как раз завтра, как она этого и хотела, — довольно сказала Елизавета. И пояснила: — Мария-Анна — это одно из простых имен Глобаля. Второе — Марго-Герта. Но вам это сейчас неважно. Называйте ее, как она представится вам. Если никак не представится или вы забудете, говорите: Глобаль, в хайнском звательном падеже: Глобаль’у. И все. Тут у нас нет никакой науки вежливого обращения. Она привыкла, что со всех планет к ней обращаются по-разному. — И Елизавета усмехнулась: — На Ш-19 ее называют не иначе как «великая белая женщина»! Говорить с ней можно на любом языке, но сейчас скажите мне, на каком вы будете говорить, чтобы мы заранее пригласили переводчика. Глобаль знает все языки Экумены, но иногда хочет, чтобы для верности переводчик подстраховывал ее.       — Мы будем говорить на хайнском, — предположил я, глядя на Суорда. — Ты достаточно уверенно чувствуешь себя на нем?       — Смею думать, что да, — прошептал тот. Даже сквозь его смуглую кожу было видно, что он был бледен. — Но я не могу быть полностью уверенным…       — Его родной язык ки’Отский, — сказал я.- Ки’Отов у вас там наверняка много, найдите кого-нибудь для подстраховки, но поскольку тут буду и я, думаю, что языковые проблемы особо мешать нам не будут. У меня-то хайнский — второй родной, если не первый, знаешь ли.       — Ну, так до завтра, начинаем связь за полчаса до назначенного Глобалем времени и ждем. Вы понимаете, я надеюсь, что Глобаля могут отвлечь любые неотложные дела. Вы поймете, я надеюсь, если у нее случится форс-мажор — что она не сможет говорить с вами. Впрочем, в таком случае вам составят официальные извинения. Я уже, пока мы болтали, застолбила у секретаря расписание вашего разговора с Глобалем на завтра.       — Будем ждать, — сказал я.       — Терему от меня лично всяческое пожелание здоровья. Я слышала, у вас будет мальчик? Обычный земной мальчик?       — Мы тоже так слышали, — согласился я. — Вроде раньше сами хотели и ждали мальчика. А сейчас, как узнали, так сразу стали думать: какая разница, право! Мы ждем дитя. Живого человека. А что там у него будет за пол, об этом нас уже Хербор, первенец, со всей его судьбой, и судьбой его детей, приучил не думать.       — Прекрасно слышать такое, — сказала Елизавета. Попрощалась и отключилась. Как я узнал тут же из ее биографии из сети, у нее детей не было.       Терем сказал, обращаясь к Хадри и Суорду:       — Идите спать и готовиться к разговору, друзья.       Совершенно неожиданно для себя я предложил:       — А может быть, хотите полетать? Я бы вас всех сейчас — Терем, не бойся, хорошо? — с таким удовольствием потаскал по воздуху по окрестностям!       Хадри ахнул. Терем засмеялся:       — Ах, Ротве придется много летать в его жизни, я полагаю!       Суорд подвел итог:       — Господин Аи, какая это с вашей стороны прекрасная любезность!       Был уже закат. Сумерки на О в этих широтах длятся долго. Все наше необычное, но ставшее таким близким, «седорету» последовало за мной к электролету. Хадри и Терем, обнявшись (как они успели стать близки!), уселись к одному иллюминатору, Суорд сел у другого, ближайшего ко мне. Я завел машину и поднял ее в воздух мягким взлетом, вдоль долины реки, чтобы никто не задохнулся от набора высоты. Нам надо было отдохнуть и расслабиться.       Мы летали над лесом под названием Уруун, от села Матурета мы пролетели через реку к дальним полям и далекому селу Сидерахан’на, которое славилось своими фруктами ладавко’нами, очень напоминающими авокадо, оттуда взяли курс на океан и залетели довольно далеко, так что берег был не виден даже с нашей высоты.       — Вы рыбачили тут? — спросил я Суорда.       — О да, конечно, — ответил он. — Чаще всего сюда мы и ходим забрасывать сети. Здесь хорошая глубина, на ней ловится белорыбица, стахан и акрилы. Под килем здесь километра два, несмотря на близость от берега.       — Однажды нам тут попался огромный хеха — китодельфин, — рассказывал Хадри Терему, и этот рассказ мы хорошо слышали в кабине. — Это удивительное млекопитающее, не рыба, его можно забивать на мясо и жир, но мы не решились… разрезали сеть ножом и выпустили его обратно в море. Кстати, мы бы, все Меруо, разбогатели ненадолго от такого количества мяса и жира. А испорченная сеть, наоборот, стоила денег. Но решили, что это какая-то неправильная цена для богатства — убивать разумное существо, китодельфина. Ведь не зря же ходит так много историй, как хеха спасали тонущих людей! И он, можешь представить, прыгал в воде от радости, подплывал к нам и снова отплывал, и снова прыгал… Хеха — это по характеру такие морские собаки… Собак у нас тут тоже нет, они не приживаются на О, но мы их постоянно заказываем с Хайна щенками и выращиваем… Я бы хотел найти способ сделать так, чтобы собаки приживались на О…       — Теперь тебе придется приручать собак на Шонсайне, — отвечал Терем. — Кстати, они там есть?       Мы повернули к берегу и летели по направлению к Меруо.       — На Шонсайне нет обычных собак, — ответил Суорд вместо Хадри. — Есть только одичавшие их потомки. Ничто доброе, такое как собаки, там не удерживается.       — Одичавших собак можно снова приручить, — заметил я. — У вас в Салгахе они есть?       — Да. Как и по всему Шонсайну. Их называют «седгейхин». Их не то чтобы приручают, а используют. Бросают им объедки, отгоняют подальше камнями. И на каком-то расстоянии эти седгейхин удерживаются, чтобы и защищать людей, и не получать от людей камни, а получать объедки…       — От чего они защищают людей? От враждебных армий?       — Нет. Собаки, даже такие одичавшие, как седгейхин, не различают между людьми. Они преданы всем людям одинаково. Они защищают стада животных от диких хищников. И они выносят людей из опасных мест во время землетрясений, пожаров, лавин, наводнений… — Позвольте мне рассказать. Я читал в сети рассказ одного шонсайнта, как одна седгейхин вынесла ребенка из пожара. Положила его к ногам людей и убежала. Она убежала, потому что боялась, что люди начнут бросать в нее камни! Я был тогда маленьким ребенком. И я что-то понял, когда читал рассказ земного писателя Акутагавы. Я не помню названия рассказа, но речь там шла о собаке. Она спасала людей. Я не удержался и разрыдался. Я был тогда все еще ребенком, мне было не больше 10 лет, и все родительское седорету так и не поняло, почему. А ведь дело было на О, не на Шонсайне, и казалось бы, они могли бы понять, что такое верность и самопожертвование. Но нет, они не поняли.       Пожалуй, он говорил о рассказе, который доводилось когда-то читать и мне.       — Я понимаю, — тихо, с болезненным выражением произнес Хадри.       — Ты видел нашего Фреда, — сказал я, делая круг над Меруо.       — Да.       — Он собака.       — Он настоящая собака. А не седгейхин, насколько я видел их изображения. Ваш Фред роскошный, уверенный в себе, отважный и удивительно добрый. Седгейхин — трусливые, неуверенные, пытающиеся добыть себе пропитание. Седгейхин не стоят и одного когтя вашего Фреда. Но все равно, они — бывшие собаки. И мы, люди, в вечном долгу перед ними.       Суорд вздохнул. Вместе с ним вздохнули и все мы. И рассказали историю, как только благодаря заступничеству Солеке, Фейкса и Хео Фред был взят на борт вместе с нами.       — Какая прекрасная история! Святые поняли, что о собаках нужно думать, как о людях! — вскричал Суорд. — Святые, конечно же, понимают это! Души собак будут вместе с душами людей там, как они учат нас говорить, «за порогом»!       Я приземлился на каменной гряде около Меруо. Скоро должен был быть прилив, и ниже спускаться было бы опасно. Высадил наших меруотов, попрощался с ними до завтра, забрал Терема поближе к своему креслу пилота, поднялся и направил электролет к нашему аэродрому.       Прижавшись ко мне, Терем молчал, на его лице было страдальческое выражение.       — Что ты? — встревожился я.       — Мы должны были бы лететь на Шонсайн вместе с ними. Ты чувствуешь это? Это же требование совести. Ведь там все нужно и можно исправить, буквально все!       — Да. Я был уже готов. Мы не летим туда по одной-единственной причине: ты не выживешь там. На экваторе там средняя температура — около +40 по Цельсию, — я пересказал Терему то, что Суорд рассказывал мне о климате планеты Шонсайн.       — Имея охлаждающий костюм и кондиционер, в Салгахе я бы продержался, — заметил мой возлюбленный. — Но признаю, что от меня там было бы мало пользы. Что касается этих упомянуты богатых равнинных государств, не запомнил их названия, то там мне не помогло бы ничто, кроме вечного скафандра.       — Мой милый и родной кеммеринг, — сказал я ему, приземлившись на аэродром и, обняв его, направляясь к дому. — Мой возлюбленный, мой единственный. Мы не полетим на Шонсайн. Но мы не выйдем из наших обязательств, о которых Солеке сказал «вы вышли и не вошли». Мы будем делать все, что можем. Мы, как можем, подготовим Суорда к его миссии — а надо подумать, как подготовить и Хадри — и будем помогать ему в ней, насколько это будет возможно. И, более того, скорее всего, у нас будут и наши собственные, отдельные обязательства. Ведь очень скоро мы направляемся на Гетен. А что там будет?.. — Террем, это уже прямой вызов к нам. Мы способны повлиять на Гетен в гораздо большей мере, чем на Шонсайн.       Он подумал. И неожиданно сказал:       — На Гетене будет очень плохо, когда мы туда вернемся. Да, ты прав. Мы должны быть там.       — Что будет плохо?       — Король… Чуть ли не война. Выгонят законного наследника, и будут править два сумасшедшие короля подряд, и будет война… Наверное, с Оргорейном. Не знаю… — Он закрыл глаза.       Это был момент предвидения, но я и без всякого предвидения предполагал что-то очень похожее.       Я рассказал ему, что Суорд утром говорил мне про братьев-кеммерингов Аше и Темдива.       — Младенца родил Темдив, насколько я понял, — сказал Терем. Оказывается, он как-то сумел это понять.       — Но ты согласен с тем, что говорил Суорд: что новый кеммеринг принесет ему не счастье, а боль? — Я помолчал и с горячностью продолжал: — А почему бы вообще не отменить эти ваши дурацкие законы, запрещающие инцест? На большинстве планет, среди большинства популяций человечества, имеющих «обычные гены», инцест ведет к инбридингу и рождению сильно больных детей, обычно детей-уродов. Но ведь среди гетенцев, чьи гены были созданы искусственно, такого эффекта нет. Сорве — дитя инбридинга, но он совершенно здоров и прекрасен. Сколько легенд сложено у вас об этом, и нигде не говорится о страдании детей. Так не стоит ли нам пересказать все эти соображения нашему внуку Темдиву? Пусть его возлюбленный Аше никогда больше не пойдет на то, чтобы любить его. Но по крайней мере, он не будет чувствовать себя виноватым в том, что любил его. И пусть без стыда воспитывает их общего ребенка, и пусть, как правильно заметил Суорд, Темдив не вступает более в связь без большой любви…       — А Аше получается предателем, — заметил Терем.       — А это уж его проблемы, — мрачно ответил я.       — Его проблемы? — Терем метнул в меня уничтожающий взгляд. — Мы установили произвольные рамки и провозгласили, что у того, кто пересекает эти рамки — «его проблемы»?       Мы давно лежали вместе. Оба на печке. И обнимались.       — Ну давай спросим совета Солеке, — предложил я.       — Я не против. Но только после того, как признаем, что у нас нет собственного ума.       Я усмехнулся.       — Давай ты поговоришь с Темдивом? Откровенно и с пониманием? — предложил я.       — Я попробую, — пообещал мне Терем.       Мы обнялись и свернулись на печке. На улице было холодно, около 0. Печка обещала гореть еще долго, а когда дрова прогорели бы — на этот случай у меня была уже заготовлена небольшая поленница рядом. Я обнял Терема. И погладил его живот. Жизнь, которая там шла, никак не зависела от наших проблем.        Разговор с Глобалем       Говорить с Глобалем Экумены — это, конечно, событие неординарное. Я говорил с ним только однажды, перед тем, как отправиться мобилем на Гетен. Естественно, что такие вещи, как посылка мобиля на новую планету, обсуждаются и на совете стабилей, и с Глобалем. Тогда это был мужчина. В основном он задавал мне вопросы, и кажется, мои ответы пришлись ему по душе. Я плохо запомнил вопросы, потому что сильно волновался, но помню, что мне тогда показалось, что в основном они касаются общеморальных вещей.       Мария-Анна, нынешний Глобаль, была высокой полной женщиной примерно 55 лет. Скорее всего, с Земли, но по некоторым признакам, ее предки могли быть и хайнцы. У немолодых мудрых людей вообще иногда сложно определить, какого они происхождения. У нее был вроде бы спокойный доброжелательный взгляд, но глаза смотрели как бы прямо в душу. Так смотрят чаще мужчины, чем женщины.       Разговор шел по-хайнски.       — Я рада видеть вас всех, — сказала она, вежливо улыбаясь. — Прежде всего, позвольте приветствовать Дженли Аи, которого знает вся Экумена и который так скромно примостился вот там в уголке, — она кивнула мне.       Я встал и, подражая Суорду, поклонился.       — И вас, лорд Терем Хард рем ир Эстравен, также, — она перевела взгляд. Терем кланяться ей не стал, ограничился словами:       — Большая честь для меня приветствовать вас, о Глобаль.       Хадри она просто кивнула.       Затем перевела взгляд на Суорда и сказала:       — Ну, а вы, Суорд, произвели фурор в наших кругах не так давно, так что, кроме приветствия, я сразу же, не теряя времени, попрошу вас рассказать нам о себе. Что я хотела бы сразу услышать от вас: когда и почему вам пришло в голову отправляться с миссией на планету Шонсайн? Какова ваша конечная цель? Какими промежуточными шагами вы намерены ее добиваться? Как вы видите свою собственную судьбу в этом деле? Вот, для начала, что я хотела бы услышать. Потом у меня будут еще вопросы, но все разом вываливать на вас означает перенапрягать вашу память, — она улыбнулась. — Только самое главное сначала. Чего и как вы предполагаете добиться?       Суорд встал. Разумеется, он поклонился экрану ансибля. Вопреки моим опасениям, голос его звучал вполне твердо и спокойно.       — Как вы знаете, сам я родом из группы беженцев с Шонсайна, — сказал он. — И я всегда был неравнодушен к судьбе моей исторической родины. Пожалуй, с самого детства. Интерес к ней привили мне уже родители, которые втайне даже дали мне шонсайнское имя, хотя вся наша колония, разумеется, полностью восприняла культуру планеты О.       — О, это интересно, — заметила Глобаль. — Я всегда говорила, что память в колониях будет или сохраняться, или возникать вновь и вновь. Но прошу прощения, продолжайте же.       — Мне кажется, — продолжал Суорд, — что любому человеку, который неравнодушен к планете Шонсайн, должно быть очевидно, что главная цель — это уничтожить войны на этой планете, сделать все возможное, чтобы там воцарился мир. Я всегда хотел именно этого, но до определенной поры я не представлял себе такой возможности. — (Глобаль кивнула.) — Я много читал в экуменической сети о событиях на Шонсайне, о нравах там, об упадке, в который пришла, в результате войн, культура этой планеты. О дикости ее религии, о немыслимой жестокости нравов. Я раздумывал над тем, что предлагают тамошние пацифисты. Сначала я хотел, пожалуй, быть одним из них.       — Например, Шилжулэн, — произнесла Глобаль. — Он достаточно известен на Шонсайне.       — Я читал его выступления в сети и знаю его мысли. Одно время они казались мне единственно возможными. Но я заметил, что от его проповедей ни одна война не кончилась и ни одна даже не стала менее жестокой.       — Верно.       — Моя решимость приобрела конкретные формы, когда я познакомился с религией святых на планете Гетен, — Суорд произнес это таким железным тоном, какого я у него до сих пор даже не слышал. — Я был удостоен разговора с самими святыми. Ясновидящие и святые дали мне понять, во-первых, что я должен туда отправиться, во-вторых, что именно мне следует там делать. Я скажу это просто, отдавая себе отчет, что это может прозвучать неубедительно: надо проповедовать свет. Более того. Святой ясновидящий Солеке указал мне место и время появления на Шонсайне, объяснил, как надо начинать проповедь, как подготовить заранее канал вещания по сети. Во всей этой конкретике я сверяюсь с ним. Мне предстоит еще многое в этом смысле уточнить, опираясь в этом на помощь блаженных и святых. И мне хотелось бы успеть значительно повысить собственный уровень образования, изучить историю Экумены, ее основных планет, понять общие принципы, ибо сейчас если я что-то и понимаю, то лишь очень смутно… Я еще примерно полтора года пробуду на О, пока не стартует подходящий корабль на Шонсайн. Святой Солеке сказал, что быть мне надо там в государстве Салгах и через четыре года, когда оно потерпит поражение в войне.       Он замолчал. Глобаль, помолчав, произнесла:       — Святой Солеке Гаум… Как же вы могли говорить с ним?       — По ансиблю, — тотчас ответил Суорд. — Я был в столице на сессии правительства О, а блаженные господа Аи и Эстравен ездили туда по своим делам, и они помогли мне устроить сессию ансибль-связи с Гетеном через посольство Земли на О. Там ансибль очень мощный и позволяет установить с Гетеном даже видеосвязь. Отсюда, из Садахана, на Гетен проходят только письма, и я также написал святым Солеке и Мелчу и был удостоен ответа. И они позволили мне писать им еще, когда у меня возникнут конкретные вопросы.       Глобаль помолчала. Потом сказала вроде бы не к месту:       — Я однажды говорила с Солеке. Тоже по ансиблю, естественно. Не могу забыть этого разговора…       Суорд кивнул.       — Ну, а что вы думаете относительно собственной судьбы? — спросила она. — У вас есть надежда, что вас когда-нибудь провозгласят святым на Шонсайне?       — Не могу не считать этот вопрос иронией, — ответил Суорд, усмехнувшись. — Меня убьют и забудут. И, более того, та же участь постигнет человека, которого я люблю, моего супруга по седорету, Хадри. Но когда я переступлю через порог смерти, сказал святой Мелч, я по-прежнему смогу помогать людям, имея возможность молиться Господу. И далее эта религия, это учение о святых и о свете, не будет забыта на Шонсайне. И в конце концов она может там восторжествовать, если это будет Господу угодно. О том, что Господу угодна моя миссия, сказал мне сам святой Солеке.       Мария-Анна некоторое время молчала в задумчивости, потом, довольно неожиданно для невозмутимого Глобаля, хлопнула ладонью руки по столу, за которым сидела.       — Я найду для вас возможность получить статус мобиля от Экумены, Суорд, — решительно сказала она. — Формально не практикуется посылать мобилей на планеты, давно входящие в состав Экумены, и тем более с проповедью религии. Но в вашем случае я это сделаю. Я, как я уже сказала, тоже, как и вы, не могу забыть одного своего разговора с Солеке Гаумом.       Суорд опять ей низко поклонился и ничего не ответил.       На этом разговор с Глобалем был закончен. Она коротко попрощалась с нами, и отключилась, вместо нее показалось лицо Елизаветы.       — Вы произвели на нее довольно глубокое впечатление, Суорд, — заметила стабиль Шонсайна. — Статус мобиля Экумены у вас будет. Это очень хорошо. Вам лично он поможет мало, но убийство официального лица Экумены может со временем привести к тому, что Экумена будет производить более активные действия в отношении Шонсайна, чем это происходит сейчас. Главное, что Глобаль убедилась своими глазами, что ваши намерения реальны и серьезны.       Я охотно допускал, что у нее изначально были в этом сомнения. По рассказам Суорд мог показаться попросту одержимым. Но он держался так хорошо, как я от него не ожидал.       Более того. Похоже, Глобаль Экумены была не атеистка. Мне показалось, она действительно верила если не в религию святых, то в Бога.       После разговора мы все закурили. И долго молчали.       — Да, если я правильно понял, она действительно верующая, — наконец произнес Суорд, отвечая на мои мысли.       — Ты здорово переволновался? — спросил Терем.       Суорд пожал плечами.       — Я провел в молитве почти всю ночь, — ответил он. — И, в общем-то, результат разговора и решение Глобаля не казались мне каким-то окончательным приговором. Но Бог меня услышал и устроил все наилучшим образом. Теперь, насколько я понимаю, мне надо временно перестать думать о конечной цели — хотя я не могу о ней не думать — и посвящать все свободное время обучению. И мне уже не терпится начать, — он усмехнулся.       — Давайте сегодня отдохнем, — предложил я. — А завтра приступим к составлению плана.       — Я буду следовать вашим решениям во всем, — пожав плечами, ответил Суорд. Но я заметил по его тону и выражению лица, что отдыхать ему не хочется.       То же самое заметил и еще более наблюдательный, чем я, Терем.       — А давайте устроим еще один вечер воспоминаний? — предложил он. — Мы еще не все рассказали о Солеке, о Фейксе, о Темдиве. — И он задумчиво произнес: — Помню, я был еще в долине теней. Дженли, ты вытащил тогда камень моей души из тьмы, и святые Хербор и Аше сжигали камень. И я увидел и услышал голос Темдива… он звучал… откуда-то с другой стороны. Он успокаивал меня. Он был вторым человеком после тебя, Дженли (святых я не считаю), который вернул меня к жизни. Его голос звучал в моей душе и давал мне силы… Темдив умер, потому что отдавал свои силы другим людям.       Мы долго рассказывали нашим друзьям все мелочи, связанные с Темдивом, как он лечил больного Солеке, как именно он нашел удивительный и чудесный способ его выздоровления — особая диета из фруктов и овощей без хлеба — и как предсказатели под руководством Фейкса выясняли точный набор продуктов, и как Солеке, благодаря этой диете, стал выздоравливать и научился мысленно беседовать с Гаумом. Как много для них обоих, да и для нас всех, сделал Фейкс. Ну, о Фейксе мы могли говорить почти бесконечно. Говорил в основном я — Терем знал Фейкса хуже — и я рассказал, как встретил Фейкса, как он был Ткачом в цитадели, как потом поддерживал меня в Эренранге во время моего горя после гибели Терема, ну и потом уже мы вместе с Теремом — как он был гувернером Аргавена 16, а в результате, во время нападения головорезов сумасшедшего бывшего кеммеринга Гаума, оказался спасителем Солеке.       И Суорд и Хадри слушали не уставая, попросили рассказать и о короле Аргавене 16 — о нем во взрослом возрасте мы почти ничего не знали, в последний раз мы видели его ребенком, но по косвенным данным, по рассказам о нем, это был очень хороший, разумно правящий и милосердный король — если смотреть, конечно, на фоне всей династии Аргавенов.       — Мне показалось по вашим рассказам, что он стремился к свету, — тихо сказал Суорд. — Если он возвел в герцоги святых Солеке и Мелча, не заставив их, по вашим герцогским законам, менять имена, то это означает, что он понимал, что они святые.       — Да. Скорее всего. Он называл их пророками, но я думаю, что он относится к ним именно как к святым. Санктхара, религия святых, сейчас имеет влияние на Гетене, потому что ее поддерживает сам король.       — Может быть, и он блаженный? — тихо спросил Суорд. — Ведь в своих психических отклонениях он не виноват.       — Ну, это нам могут сказать только или Солеке, или Мелч, — ответили мы. — Но это совершенно не исключено.       — Много может быть блаженных и святых в самых неожиданных местах, среди самых обычных людей, — тихо заметил Суорд. — О них никто и не узнает, только Господь видит все. Да сами святые за порогом, я думаю, узнают друг друга. Ведь они помогают друг другу в служении нам, бедным живущим людям.       Терем кивнул. Наступала ночь.       — Живущие люди тоже должны помогать друг другу, — сказал он. — Но, друзья мои, вам пора, иначе вы опять не будете спать всю ночь. Хадри, — обратился он к своему приятелю, — заставь своего супруга сегодня спать, хорошо? А то он опять решит молиться всю ночь. Пусть он делает это хотя бы половину ночи!       Мы договорились встретиться завтра, составлять план образования для Суорда и Хадри. И распрощались.       — Ты знаешь, все прошло прекрасно, — сказал мне Терем. — Я очень рад за Суорда. Я заметил кое-что, но пока не уверен, так что не буду говорить. Но все это время в глубине души меня мучил наш вчерашний разговор о Темдиве и Аше. И ты знаешь, сейчас я не смогу заснуть, если не напишу, как ты сказал, ему письмо.       Мы поужинали остатками рыбы с картошкой, запили соком — я не хотел оставлять Терема в одиночестве без алкоголя — и он принялся писать письмо внуку, а я с телефона вышел в сеть и написал Суорду:       — Пошли мне в виде фотографий несколько видов Шонсайна, пожалуйста.       Очень скоро я получил в ответ около сотни фотографий.       У меня защемило все, в груди, в голове, во всей душе. Эта планета была прекрасна, как моя родная Земля. О Боже, она была каким-то священным сакральным творением. Она была прекрасна, как сам Гетен — хотя в последнем случае по-другому. Огромные горы с острыми вершинами, бесконечные тропические саванны, широкие реки (шире моей родной Джубы), прошитые лучами солнца высокие леса, даже и хвойные леса — вероятно, ближе к полюсам — и залитые солнцем поляны, покрытые дикими, скромными, но изумительно красивыми цветами. Пустыни с волнистым песком и роскошные цветущие оазисы. Но дольше всего я почему-то не мог оторваться от одной картины: горы и вид с горы вниз, весь в зеленых террасах, уступах, покрытых цветами, и вдалеке — долина с крошечными, едва видными, ручьями. Это была какая-то особенно удачная фотография. Мне казалось, я стою на этой горе и смотрю с нее. Мне казалось, я перенесся туда. «Краткая прекрасная остановка на бесконечном пути». Одновременно и какой-то благословенный, и какой-то проклятый Богом несчастный Шонсайн.       Под фото была подпись: «Салгах».       — Фото трупов и жертв войн присылать? — спросили на том конце переписки, и я ответил:       — Потом. — С этим, конечно, тоже надо было познакомиться, но только не сейчас.       Да, я бы сам полетел с Суордом на Шонсайн, чтобы там работать мобилем и восстанавливать мир. Естественно, я не мог скрыть, что и по климату эта планета куда ближе мне, чем Гетен. Я закрыл телефон и убрал его.       Шонсайн — теплая планета? А Гетен — холодная? Я удивился, какое, должно быть, впечатление произвели на меня эти фотографии. Шонсайн, такой жаркий и такой холодный внутренне, и морозный Гетен, такой теплый теплом его очагов и сердцами людей?       Когда мы будем на Гетене, там будут проблемы. Это было ясно мне и это подтвердил Терем своим моментом ясновидения. Кстати, неплохо было бы посоветоваться с Солеке, что это будут за проблемы. Когда мы туда прилетим, Солеке уже не будет в живых.       Терем все писал свое письмо Темдиву, свернувшись на жарко горящей печке. Я повесил ему туда удобную электрическую лампочку, он натянул несколько занавесок на стену, и у него там образовался уютный уголок, в который я сам был бы не прочь залезть. Я вышел на улицу, прихватив, для верности, прибор ПИВ, и просто закурил, стоя на крыльце. Фред вышел со мной — меруотов он проводил до середины дороги, пока те строго не велели ему возвращаться домой, тогда он вернулся — и тут же оскалился и зарычал.       — Ну дай же мне покурить, — убедительно попросил я его.       Шерсть на загривке у него встала дыбом, он весь напрягся. Пришлось мне отложить курение и поднести к глазам ПИВ. Метрах в 10 от дома сквозь высокую траву виднелся силуэт чонки. Самец пришел мстить за свою самку? Просто одно животное, найдя пустой охотничий участок, забрало его себе?       «Ну-ну, » — подумал я про себя. Спокойно выкурил сигарету. Фред, заразившись моим спокойствием, лег около моих ног, хотя рычать не перестал. Чонки поедают даже волков, вспомнил я директора зоопарка в Решуойе. Ну так самое время написать в экологическую комиссию Экумены по поводу пестри. Пусть они завезут их сюда, в местный лес. У них были свои алгоритмы расчета того, что из этого получится. Но явно чонки на некоторое время отвернутся от мирного поселка людей под названием Садахан.       Меня мысленно окликнул Терем:       — Иди сюда скорее!       Я бросил сигарету и побежал в дом.       По ансиблю меня вызывала Глобаль Мария-Анна Марго-Герта.       — Аи, приветствую, — сказала она. — Ваши друзья уже покинули вас?       — Да, — ответил я.       — Как я поняла, вы считаете Суорда совершенно нормальным, адекватным человеком, — сказала Глобаль.       Я поколебался. Я не ожидал такой личной встречи с Глобалем.       — Ну, понимаете, он довольно своеобразный человек, — наконец сказал я. — В нем много черт типичных шонсайнта…       Глобаль усмехнулась:       — Разве я об этом? На Гетене, полагаю, вы увидели не меньше своеобразных людей. А я их вижу каждый день не в меньшем количестве.       — В том-то и дело, Глобаль’у, — сказал я. — И вы же понимаете, что у меня нет таких данных как у вас, чтобы отличить человека, выходящего за рамки нормы абсолютно, от человека, просто такого, который отличается от меня и от того, что я привык видеть.       Глобаль усмехнулась.       — Я уже поняла, что вы считаете его нормальным. Скажите, как я поняла, вы присутствовали при его разговоре с Солеке Гаумом?       — Да. Этот разговор шел в обычном стиле Солеке и Мелча. Видите ли, Глобаль’у, я знал этих святых еще маленькими детьми.       — Я знаю, — задумчиво сказала Глобаль. — Нет, мне не нужно вашей рекомендации относительно Солеке и Мелча Гаумов. Я не называю их про себя «святыми», но пророками и людьми, к которым надо прислушиваться — безусловно. Вы можете вспомнить, что сказал Солеке Суорду? Хотя бы под конец встречи?       — Я помню и их встречу, и его письмо им, которое он писал в присутствии меня. Солеке, как ясновидящий, сказал ему его шонсайнское имя, а в письме указал ему, когда и где ему следует высадиться на Шонсайне, чтобы его проповедь была услышана. Но это была, как он выражается, конкретика. Главными словами Солеке были: «Делай свое дело» и «Ты вошел». — Я хотел сказать что-то еще, но Глобаль перевала меня:       — Этого достаточно. Благодарю вас, Аи. Кстати, заказывайте звездолет с О на Гетен или через Хайн — на время, когда вам с лордом Эстравеном будет угодно. Это мы все устроим. Вопрос относительно расписания звездолетов с О на Шонсайн я переадресую стабилям Размышление и Елизавете, пусть они сделают так, как будет подходить Суорду. Я правильно поняла, что конечная точка там — через 4 года?       — Да. Так сказал Солеке. К этому моменту, сказал он, Салгах будет побежден соседним государством, и там сложатся наилучшие условия для проповеди святых.        — Спасибо вам, Аи. Вас ожидает премия от совета стабилей Экумены за содействие в миротворческой деятельности. Что касается Суорда, передайте ему: пусть он с вашей помощью распишет смету необходимых расходов, включая образовательную составляющую, материальные затраты, стоимость полета — пусть он это пошлет Елизавете, и все будет оплачено Экуменой. Ему будет дан грант от «Совета мира» Экумены. Это довольно большие деньги. На них запрещено только закупать любые виды вооружений. Но они могут пригодиться, если он будет организовывать вещание на Шонсайн и наводить контакты с единомышленниками. Ну и вы сами знаете, как расходуются такие гранты. Продукты на первое время, лекарства, ансибли, телефоны, точки связи с сетью…       Я не выдержал, вскочил и поклонился экрану.       — О, Мария-Анна! — вскричал я. — Спасибо вам!       Она неожиданно тепло, по-человечески улыбнулась.       — Один мой сын — у меня было трое детей — погиб на войне. И тогда разговор с Солеке… Словом, он был одним из главных разговоров моей жизни. Он вернул меня к жизни. Я сама сейчас хотела связываться с Солеке по поводу Суорда. Но решила, что вы знаете достаточно, чтобы не беспокоить его и обратиться к вам.       — Надеюсь, я понял основное.       Глобаль попрощалась со мной и отключилась.       Терем уже прислушивался к нашему разговору. Я разделся и нырнул к нему на печку, в его уголок.       — Сильная женщина, — только и заметил мой друг.       Мы легли рядом, обнялись (гетенцы вне кеммера не обнимаются, но Терем давно позаимствовал от меня эту привычку) и приготовились спать. И тут я понял, что какая-то мысль не дает мне покоя.       — Терем, ты сказал что-то… что ты «не уверен и не будешь говорить». Что это такое? Я хотел бы знать все-таки.       Мой друг закрыл глаза и вздохнул.       — Я имел в виду, что Суорд испытывает какие-то довольно сильные чувства к тебе, Дженли, — сказал он. — Не связанные с вашим делом. И конечно не открыто сексуальные. И только не подумай, что я тебя ревную. Ибо — хоть и в меньшей мере — он испытывает такие же чувства и ко мне тоже. Но к тебе, безусловно, больше. Он в тебя влюблен, Дженли.       — Ах, Терем, — ответил я. — Мне уже приходилось об этом думать. Разве я могу что-то сделать с этим? Одно могу сказать: я всегда буду любить только тебя и хранить тебе полную верность. Но мы будем встречаться с разными людьми… Наша любовь зависит только от нас, а не от того, с кем нам доведется встретиться.       Мой гетенский лорд уложил голову мне на плечо.       — Я знаю это, — произнес он мысленно.       И мы уснули.              На следующий день рано утром Кори и Торам позвонили нам с дороги. Они умудрились на одной из станций перехватить электролет — столь редкий на О — и, хорошо заплатив, договориться, что он подбросит их в Гатана — небольшой городок (или большую деревню), километрах в двухсот от нас, соседний с Садаханом административный центр. Электролет послали туда из-за катастрофы, пожара с несколькими людьми, получившими сильные ожоги. Я уточнил, когда они там будут, оказалось — через два часа. Электролеты, когда надо, умеют летать очень быстро. Но, сказали они, Торам, как медик, вероятно, задержится там для оказания помощи, да и Кори, вероятнее всего, придется сдать кровь. Я сказал, что буду ждать новостей и прилечу за ними, как только они будут свободны. Их детей с ними не было: они оставили их в детском саду при посольстве Хайна, где жили дети почти всех посольских работников. Оба ребенка сами решительно выразили желание играть и общаться со сверстниками, а не пялиться на одинокий океан. Торам без своего Пиуса явно вздыхал, Кори был абсолютно сдержан.       Мы с Теремом позавтракали и еще поспали, потому что было еще раннее утро. Потом встали, и я долго показывал ему присланные Суордом фото видов Шонсайна.       — Как он мне напоминает мою Землю! — говорил я.       — Которой мне никогда не суждено увидеть, — вздыхал мой друг.       Мы поговорили о планах возвращения на Гетен. Восемь месяцев до рождения Ротве (а скоро уже 7!) и еще примерно год, пока он будет младенцем, мы были привязаны к О. Беременные и младенцы не могут выдержать стазис, даже кратковременный, на три года, как при полете на Хайн. Итак, несколько менее чем через два года нам можно было стартовать. Что ж, у нас было достаточно времени позаниматься с Суордом и Хадри, а заодно поработать в посольстве, дав, наконец, отдых Яше. Я вспомнил слова Глобаля: она готова сделать так, чтобы мы летели прямым рейсом с О на Гетен, минуя Хайн.       — Ты хочешь видеть Хайн? — спросил я Терема. — Или мы полетим на Гетен прямо отсюда? Глобаль сказала, что это возможно.       — Я хочу видеть Хайн, — ответил мой друг. — Я хочу видеть Землю, Шонсайн и еще многие планеты. Но мы полетим на Гетен прямо отсюда, если Глобаль готова это устроить.        В середине дня на мой телефон пришло письмо Суорда: «Я готов услышать, когда вам будет угодно меня принять.»       И не успел я ответить, как позвонил Торам. Они были уже в Гатана.       — Здесь очень нужна кровь и кожа для пересадки, — сказал так давно знакомый мне, такой скромный и готовый к жертве лорд Хонт. — У них есть вся необходимая аппаратура, не хватает только кожи и крови.       Я написал Суорду: «Несчастный случай в Гатана. Нужна кровь для переливания и кожа для пересадки. Ты готов?»       Ответ был тотчас: «Мы с Хадри идем к вам».       Как только они были — а, судя по всему, шли они очень быстро, — я без особых объяснений усадил их в электролет, поцеловал Терема (он был готов пожертвовать что угодно, но это дело не для беременных) и, на манер Нино, стремительно стартовал и понесся в Гатана. Я уже успел свериться по карте, где находится этот город.        Когда мы были в больнице, где находились пострадавшие, от нас уже ничего не понадобилось. К пункту переливания крови выстроилась настоящая очередь из жителей Гатана и соседних деревень, ведь о несчастном случае с утра передавали по радио. К тому же мы все, кроме Хадри, были, по существу, инопланетяне, чья кожа по иммунным параметрам являлась не самой удобной для пересадки. Но и ки’Отской кожи было достаточно — так много было желающих пожертвовать свою несчастным пострадавшим.       Торам вышел через час, закончив очередную операцию. Он пошатывался.       — Все! — торжествующе провозгласил он. — Все закончено! Они все будут жить!       Чем-то он напомнил мне в этот момент молодого Ойгена Фишера.       Кори подскочил к нему, подхватил его и повел к нашему электролету.       Я усадил Торама и Кори поудобнее, ближе к кабине разместил Суорда и Хадри, и мы взлетели.       — Ну что, никто здесь не боится высоты? — спросил я. — Сейчас такая атмосфера, что быстрее лететь высоко, чем низко. — Оказалось, ни Торам, ни Кори, ни Хадри высоты не боялись. Я поднял электролет, и мы направились домой.       — Вот взаимопомощь и человеческое отношение, — тихо говорил Суорд Хадри и мне. — Вот так должны жить люди. Люди должны служить друг другу, как святые — они ведь не наслаждаются своей святостью, а служат людям, когда и как могут. История святых Хербора и Аше и блаженных Дженли и Терема подтвердила это совершенно отчетливо. Никто не должен думать о себе и о своем. Думать надо о том, как служить…       Кори слушал его внимательно. Он, разумеется, опознал того шонсайнта, который был с нами в зоопарке.       Мы были наконец-то в Садахане. Я посадил электролет на аэродром, пригласил всех выйти. Нас ждал ужин — приготовленная в Меруо рыба и кое-какие овощи, купленные на местном рынке. Пока нас не было, Терем все приготовил. Суорд и Хадри сначала хотели отказаться, но мы пригласили их так настойчиво, что они согласились. За ужином надо было всем познакомиться.       Они и познакомились, и этот дипломатический процесс прошел весьма продуктивно, ибо Кори с Торамом проголодались, да и остальные тоже. Утолив голод, так приятно познакомиться с новыми людьми. А потом всем еще хватило табака, чтобы покурить.       Потом меруота распрощались до завтра, а мы с Теремом проводили Торама и Кори в тот домик с видом на океан, в котором раньше жили Ази и Федо. Они, стоя рядом и глядя на океан, ахнули в один голос. На Гетене северные океаны, даже летом, совсем не такие. Они штормят, и рыбаки, которые ходят в них (у них не верткие шхуны с косыми парусами, а приличные, с тремя мачтами, барки) — обладают немалым мужеством и, бывает, кончают свою жизнь в столкновении с айсбергами. Океаны в Перунтере и в районе Архипелага спокойнее. Впрочем, я их не видел.       Здесь же, на севере Окета, северного материка планеты О, океан был спокоен, только огромные приливы налетали два раза в день, о чем я не забыл предупредить новоприбывших. Торам испугался, что они достанут до дома, но я уверил его, что нет. Кори, видимо, умозаключил о безопасности дома исходя из того, что в нем давно жили люди.       Мы вернулись домой, настроили точку выхода в сеть, которую привезли к нам Торам и Кори. Настроили в ней канал ансибль-связи (технически это возможно), и тотчас получили письмо от Темдива. Я передал письмо Терему, все же это он с ним переписывался, но не мог не видеть начальные строки: «Аше видел твое письмо, о родитель моего родителя, лорд Терем. Я переслал ему его. Когда он прочитал, он пришел ко мне. Мы нарушили клятву никогда не видеться. Но мы решили твердо, что никогда более не будем кеммерингами, а попросту будем хранить воздержание и верность друг другу, и вместе воспитывать нашего общего сына.»       Там были еще что-то, письмо было длинное, но я не стал допытываться. Терем сказал мне, прочитав и подумав:       — Если эти древние законы будут изменены, и братьям будет дозволено быть кеммерингами… То это будет что-то совершенно новое на Гетене.       — Надо посоветоваться с Солеке и подготовить доклад об этом стабилям Экумены, — сказал я. — Но сначала, прежде чем готовить доклад, нам надо связаться с лабораторией, которую мы тогда делали в Эренранге. Работает ли она еще? Если да, то пусть изучат геномы детей, рожденных от братьев. Если все будет нормально, Экумена, думаю, направит какое-нибудь заключение в Гетен.       — Боюсь, что тогда уже будет поздно, с тамошними-то королями, — прошептал Терем. — Но насколько я понял, Экумена терпелива и переждет нашу смуту. А вот нам придется окунуться в нее с головой.       — Угу, — согласился я, засыпая.              На следующий день Кори и Торам позвонили нам в первой половине дня. Экумена перевела Тораму немалую сумму за помощь в операции в Гатана (позже мы узнали, что все уроженцы Гетена получали премии в повышенном размере — из-за тяжелых условий их планеты и из-за того, что она только недавно вошла в состав Экумены), и они хотели поболтать о том, что можно приобрести за эти неожиданные деньги на местных рынках. Шифгретор кархайдцев не позволяет им спрашивать прямого совета (Боже! Как же давно мы с моим Теремом забыли о шифгреторе!), но дает много возможностей узнать нужные сведения косвенно. Мы рассказали все о рынке, а также о том, что им будут доставлять каждый день рыбу, поскольку это уже оплачено на 2 месяца вперед, что отличное развлечение для тела и духа — это катание на велосипедах по окрестностям, а велосипеды продаются здесь в каждый базарный день, и еще я напомнил Тораму, что жду от него прибор, регистрирующий эпилепсию.       Тот ответил, что прибор, разумеется, у него с собой, и даже не один, а два разных, что дает возможность уточнить диагноз.       — Ты можешь продиагностировать одного человека? — спросил я.       — Да, в любой момент, о чем вы спрашиваете, лорд Аи! — ответили на том конце.       В следующий базарный день я должен был купить Суорду телефон. Но пока у меня оставалась возможность только общаться с ним через точку сети — у нас теперь, слава Богу, была своя — и я послал ему запрос, когда он сможет прийти.       Пока ждали ответа, успел объяснить Кори и Тораму, что речь идет о том самом шонсайнта, которого они видели; что вопрос с эпилепсией встал в связи с тем, что я хотел бы, чтобы Терем научил его дотхе. Тораму, конечно, прежде всего была важна судорожная готовность в дотхе, но Кори был гуманитарий и желал бы составить представление о пацифисткой деятельности на Шонсайне.       Суорд откликнулся быстро:       — Я готов в любой момент, когда вам будет угодно.       — Приходи как только сможешь, — ответил я.       Торама и Кори я тоже попросил выходить, когда им будет не лень, а им было не лень, и получилось так, что они с Суордом у нас с Теремом практически встретились. Суорд был без Хадри — тот работал до вечера и ночью должен был уделить внимание официальной жене — настало время. Интересно, когда же Суорд уделяет время официальной жене, подумал я. Но спрашивать его пока не стал. Потом-то, со временем, все эти вещи предстояло выяснить при подготовке к отлету.       Мы перекусили вкусными овощами из Сидерахан’на, за ланчем познакомились еще раз и поближе, и я сказал Суорду:       — Ты не возражаешь против небольшого медицинского исследования?       — Эпилепсия или шизофрения? — только и спросил тот.       — Эпилепсия. Суорд, милый, шизофрении у тебя нет. Впрочем, вот Торам — дипломированный врач. Пусть он исследует тебя и в этом вопросе, если ты этого хочешь. Но пока важнее эпилепсия, ибо она-то у тебя есть.       — Я готов, — отозвался Суорд.       Приборчики, которые Торам привез из своей больницы посольства Земли на О, на вид напоминали коробочки для переносных лампочек — то есть размером с мизинец ребенка — и крепились к голове испытуемого без всякого клея. Я не понял, каким образом это происходило. Они давали сигнал на телефон, для этого его надо было настроить. Торам настраивал, а Кори в это время беседовал о чем-то с Теремом, в тот момент я не услышал, о чем. Торам внимательно, очень врачебным взглядом изучал показания на экране телефона.       — Небольшая эпи-активность есть, — как бы виноватым голосом произнес он. И продолжал: — Вы хотели исследовать определенное воздействие, под названием дотхе? Это лучше сделать сейчас, пока я не стал смотреть воздействие навязанного ритма.       Я окликнул Терема, он оторвался от увлекавшего разговора с Кори, подошел к нам и стал диктовать Суорду:       — Забудь обо всем… Расслабь мышцы души и тела. Почувствуй холод в животе и конечностях… Тепло медленно собирается у тебя в груди…       Я слушал это техническое учение скептически. Я сам видел дотхе, его огромные достижения. Я никогда не смог бы забыть, что благодаря состоянию дотхе Терем когда-то спас меня из Пулефена. Но сейчас это так напомнило мне земную йогу, что я буквально не мог не поморщиться.       — Стоп! — внезапно скомандовал Торам. — Остановитесь. Идут постоянные комплексы пик-волна. При даже небольшом стимуле будет судорожный припадок.       Эстравен кивнул и в знак печали погладил Суорда по плечу. Тот же сидел, застыв, как статуя.       Торам продолжал заниматься со Суордом: заставлял его глубоко дышать, смотреть на мигающий свет, а сам в это время внимательно смотрел на показания прибора, которые отражались у него на телефоне.       — Есть эпи-активность, — комментировал он для нас с Теремом. — Но припадка мы пока не видим… Это, как бы то ни было, весьма слабая эпилепсия.       В конце концов он добился и припадка. Я уже не помнил, при каком изощренном техническом воздействии это произошло. Суорд, сидя на кровати, где с ним производили эксперименты, вдруг замер, потом все его тело распрямилось и он издал крик, который мы уже слышали однажды. Странный это был крик. Будто бы осмысленный клич воина, идущего на неприятельскую армию. Но сразу следом за ним — тело изогнулось дугой, застыло как камень на полминуты, а потом начались медленные сильные судороги, потом они стали переходить в слабые, частые и быстрые, и наконец несчастный затих в полном отсутствии движения.       Торам достаточно невозмутимо прокомментировал нам всем:       — Судорожная готовность в ЦНС повышена, однако процент повышения не такой уж и значительный. Процент так называемого «птималь» низкий. При таких воздействиях, которые я сейчас давал, не исключено искажение активности мозга и у здоровых людей, например, у всех нас. Одно могу сказать: такое воздействие, как предлагал лорд Эстравен, то есть вхождение в дотхе, больному очевидно противопоказано.       Терем кивнул:       — Я это предполагал. Однажды в цитадели я видел, как у одного человека после дотхе начались судороги. Это было так страшно, что я не мог смотреть. Я был молод… мне было всего 15 лет.       Как я пожалел, что среди нас нет Фейкса! Он мог бы объяснить все.       Мы уложили Суорда как можно удобнее на кровать и уселись вокруг стола, который стоял неподалеку.       — Кори рассказывал мне про Шонсайн, ведь сам он им был заинтересован весьма глубоко, — говорил Торам. — Он прочитал массу военных, политических и философских рассуждений о нем.       — Суорд с тобой, я полагаю, не откажется говорить, — заключил Терем.       Кори, подумал я в тот момент, явно метит в послы. Посол одной планеты на другой — важная должность. Иногда это требует утверждения стабиля Экумены или даже подписи Глобаля. Но вряд ли в данном случае. Ему предстояла только одна трудность: найти себе преемника. Кроме нас, больше никто с Гетена на О не летал. Но это было пока в будущем. В конце концов, со временем они должны были появиться на Хайне. Наши Сорве и Скири уже были там, и еще мы не знали, сколько человек были в пути.       Суорд на своей постели сел, спустил ноги с кровати и некоторое время приходил в себя, смотря на нас. Мы все повернулись с нему.       — Вы очнулись быстро, по сравнению со средним временем, — сообщил Торам.       — Могу ли я попросить вас быть столь любезным, чтобы сообщить мне мой диагноз?       — Да, разумеется. Я по ходу дела говорил все лорду Аи, и он, может быть, сейчас найдет и что дополнить. Вы больны эпилепсией, господин Суорд. Но ваша эпилепсия легкой формы.       — Но это я знаю, господин Хонт. Среди нас это наследственное. Ведь именно поэтому вы меня исследовали по просьбе господ Аи и Эстравена. Не обнаружили ли вы что-либо еще? Я очень прошу вас сказать мне об этом.       — Не искали, но по всему виду вашей активности мозга, вы вполне здоровы, если не считать судорожной готовности. Но степень вашей болезни, слава Богу, достаточно слаба. Ваш мозг отреагировал судорожным приступом только на весьма сильное воздействие. К сожалению, я искал очаг, но он диффузный. Оперативное вмешательство бесполезно. Можно попробовать поставить внутренние электроды, но никакой гарантии излечения они в данном случае не дадут. Есть лекарства, значительно понижающие судорожную готовность, я бы порекомендовал…       — Да не надо, я привык, — ответил Суорд. — Спасибо вам. У нас тоже есть медицина, и в колониях, и на Шонсайне. Но еще никому не удалось вылечить шонсайнта от наследственной эпилепсии.       Все это длилось долго. Наступала ночь. С океана наступал туман.       Мы проводили Торама и Кори к их дому. Фред провожал нас и периодические рычал.       — Прошу вас, позвольте мне переночевать у вас, — попросил Суорд. — После припадка я чувствую себя слабым.       — Да мы бы тебя и не отпустили, — сказал Терем.       Мы пришли к нам, поужинали, уложили Суорда в соседней комнате (не знаю, что он там делал, молился или спал), забрались на печку к Терему и улеглись в тепле и комфорте.       — Тебе не холодно, не жарко? — спросил я. Мы говорили мысленно.       — Мне как-то удивительно точно так, как надо, — ответил Терем. — Это тепло печки, теплые одеяла, ты рядом… Я бы хотел прожить так всю жизнь, Дженли.       — Отпуск закончится, но мы найдем тебе теплое местечко и в столице, Терем. А я буду рядом всегда. Ты ведь, как только доносишь Ротве, будешь готов активно действовать.       — Не знаю, — задумчиво сказал мой друг. — Иногда я слышу голос совести, и тогда я готов действовать. А иногда мне хочется просто… просто наслаждаться бытием, Дженли. Вот просто жить, дышать, ничего не делать, смотреть на бытие и наслаждаться. Что я его вижу. Я видел ведь и другое, Дженли. Нет ничего прекраснее простого бытия.       — Кажется, после всего, перенесенного тобой, ты имеешь право на это, — сказал я. — Хочешь, завтра пойдем или поедем на велосипедах или полетим на электролете, и будем ничего не делать, а только смотреть на бытие?       — Завтра базарный день, — напомнил мне Терем, что я совсем упустил. — Мы пойдем на базар и будем наслаждаться жизнью в виде всяческих покупок. Ты должен купить телефон для Суорда. А я куплю что-нибудь… Мне кажется, Ротве просит молочного. Он ведь истинный землянин. Пожалуй, я даже куплю сыра. Только ты должен будешь просвещать меня в этом деле.       Я некоторое время втолковывал ему, что существует, кроме сыра, еще около сотни молочных и кисломолочных продуктов, и все это можно купить завтра на базаре. Терем посмеивался, посмеивался — и заснул. Я долго прислушивался к его сну. Но сон был спокойный, без сновидений. И я заснул тоже.              Утром раньше всех проснулся Суорд. Я сквозь сон услышал это, когда он подкладывал дрова в нашу печку, прогоревшую за ночь. Потом он пил сок на кухне и лазил на чердак. Когда он оттуда спустился, тщательно закрыв все дверки, оконца и лазы, я вынудил себя проснуться, свеситься с печки и сказать ему:       — Не уходи. Давай посидим сегодня за нашими делами.       — Повинуюсь, — тотчас откликнулся тот. И собрался идти к себе в комнату.       — У тебя сегодня есть работа в Меруо?       — Да. Я должен проверять состояние судов и рыбачьих лодок. Впрочем, я проверял его совсем недавно, вне расписания — там все в порядке. Если такова ваша воля, я не пойду в Меруо. Хадри придет сам.       Я уложил Терема как можно удобнее, соскользнул с печки, которая опять становилась теплой и уютной, оделся, тоже позавтракал на кухне — там утром было очень холодно — и пошел к Суорду. Мельком я выглянул в окно. Все было залито непроницаемым молочным туманом.       — Вы знаете, господин Аи, что новый чонки обследует ваш дом, лазит на крышу, пытается пробраться внутрь? — спросил Суорд. — Я как умел закрыл все доступы. Но кажется, вам нужно предпринять решительные меры.       — Да я его просто пристрелю, — отмахнулся я. — Не собираюсь отлавливать его для продажи. Давай, Суорд, к делу. Сегодня базарный день, и мы вместе пойдем на базар, купим тебе телефон. Но пока мой Терем спит, а спать он будет еще долго, у нас есть время заняться главным вопросом: схемой твоего образования.       Суорд поклонился мне, сидя — как он это умел, голова ниже колен.       — Вы будете бесконечно добры, если уделите время этой моей просьбе, — сказал он.       Я отмахнулся. Уже давно было решено, что мы это делаем вместе.       Мы сидели с Суордом около двух часов, пока в дверь не заглянула голова лорда Эстравена. Молочный туман за окнами развеивался. Наступал день.       — Кто-нибудь из вас позавтракает со мной вместе? — вопросила голова лорда.       Мы согласно встали и пошли с ним на кухню. В комнате было уже жарко натоплено. Мы перенесли еду в комнату и позавтракали все вместе. У нас оставалось мало что, кроме рыбы из Меруо, но было достаточно хлеба, сыра и вареного мяса птицы баро. Терем, стараясь угодить Ротве, налегал на сыр. Я заставил Суорда поесть мяса. Нельзя же все время питаться одной рыбной продукцией. Запивали чаем: это особый напиток планеты О, ничуть не напоминающий земной чай, но к которому тоже можно привыкнуть.       Потом мы повели Терема в ту комнату, где сидели. И показали ему тот план, который у нас получился. Получилось у нас примерно вот что:       — Общая физика и космология. Устройство Вселенной, принципы гравитации, принцип одновременности, общая теория поля.       — Натуральная история Экумены. Планеты, входящие в нее. Общее ознакомление с физическими особенностями всех планет.       — Общая история Экумены. Ее юридическое устройство, политические функции и деятельность, ее особенности как координационного центра.       — История «периода звездных войн».       — Международная этика, сложившая после периода звездных войн.       — Натуральная и общественно-политическая история планеты Хайн.       — История религий планет Хайн, Земля и Гетен.       — Теория внутрипланетных войн. Их причины, поводы, длительность, причины их окончания.       — Натуральная история планеты Шонсайн. Космическое положение, климат, материки и океаны, флора, фауна (это Суорд знал и так, но согласился, что ему нужно узнать все более досконально).       — Общественно-политическая история планеты Шонсайн. Заселение ее людьми. Начало периода войн. Политическая карта Шонсайна на сегодняшний момент. Общая культура Шонсайна, его идеология. (Вот это Суорд точно знал лучше всех курсов).       На этом мы пока остановились. Еще предстояло сделать план относительно религии святых на планете Гетен, но это было не так легко, и мы решили передохнуть. Тем более, все пункты, которые мы уже написали, содержались в разных курсах хайнских университетов, и Суорду надо было только на них записаться — стипендию на обучение ему пообещала сама стабиль Елизавета. А насчет религии святых Хайн курсов не предлагал. Об этом должны были рассказывать Суорду только мы.       Терему все это показалось слишком официальным, и он сказал, что подумает, прежде чем предложить изменения и дополнения. Суорд ему поклонился, так же как и мне, и произнес:       — Господин Терем, я буду ждать ваших указаний и полностью приму их.       Мы наконец собрались и пошли в Садахан — посетить базарный день. Я купил сменные батареи для электролета, хороший дорогой телефон для Суорда, еще один попроще для Хадри, а также всякие необходимые мелочи — белье и джинсы себе и Терему, ибо ему нужны были уже брюки для беременных, ну и конечно всевозможных лакомств для нашего Ротве. Купили мы и велосипеды в Меруо — два взрослых и два детских. И в этом же отделе встретились с Кори и Торамом — они покупали велосипеды для себя.       Встретив Суорда, Торам и Кори ему почтительно поклонились.       — Как вы себя чувствуете? — спросил Торам. — Не было ли каких-либо осложнений после исследования и вашего припадка?       — Благодарю вас, ничего не было, — ответил Суорд. — Я очень рад результатам исследования. Я боялся, что выявится кое-что похуже, чем эпилепсия.       — Я весьма хотел бы просить вас уделить мне время для разговора, — на шестой форме вежливости обратился к Суорду Кори.       — Я буду в вашем полном распоряжении, как только мне позволит работа — впрочем, весьма позволяющая — и если господа Аи и Эстравен не выразят желания видеть меня в это время, — ответил Суорд.       — С этими господами мы, надеюсь, договоримся, — ответил Кори. — Благодарю за согласие.       Они снова поклонились друг другу. Удивительно, что если у Суорда мне эти манеры казались уже привычными, то глядя на Кори, я не мог отделаться от мысли, что он тщательно изучал их, как подобает подлинному дипломату.       Мы распрощались с Суордом, договорившись, что он — один или с Хадри — придет к нам на следующий день. Доставку велосипедов в Меруо мы им, конечно, заказали. А Торам и Кори, вскочив на свои новенькие велосипеды, понеслись наперегонки куда-то — мы не поняли, куда. Видимо, по окрестностям. Что же, даже дипломаты, если они молоды и оставили детей в детском саду, могут наслаждаться отпуском.       Мы же с Теремом, накупив вдобавок к уже купленному, еще вкусностей, пошли к себе, и там, у себя, перекусив, забрались на печку. Она пока еще жарко горела, но я подложил еще дров.        Воспоминания       Мы обнялись.       — Мы счастливы, Терем? — спросил я. — Только ответь, ради Бога, абсолютно честно. Арек во тьме. Форет тосковал о тебе всю жизнь, но сейчас уже умер — 50 лет прошло. Фейкс давно мертв. Где они все — Арек, Форет, Фейкс?       — Я счастлив, — ответил мне мой возлюбленный, я даже не ожидал этого ответа. — Фейкс свят, он служит людям. Форет, думаю, тоже. Он был святым и при жизни. Если бы я знал тогда о святых, я бы видел это. А Арек… Святой Хербор ведь обещал позаботиться о всех любящих? Давай помолимся святому Хербору о нем.       Мы помолились.       Терем прижимался ко мне. Потом обнял и потянул меня к себе. Я уже успел узнать, что беременные гетенцы испытывают иногда вожделение к своим кеммерингам. Но он ограничился только нежными ласками.       Терем уснул, а я… Я долго лежал и вспоминал. До меня доносились обрывки снов Терема — это было про нынешний базарный день и про заснеженные виды Эстре. Я вспоминал ледник. Это были у меня нередкие воспоминания. Когда-то мы были с ним там в палатке, и когда после этого я на полгода остался без него, тогда эти дни в палатке казались мне счастливейшими днями моей жизни. Я видел тогда, как он спит рядом со мной, полуобнаженный, и он казался мне тогда таким близким, что мнилось, будто сам ледник вокруг нас растаял — но на самом деле был так от меня далек. В кеммере мы и прикоснуться друг к другу не смели. Так тогда было надо. Я был счастлив уже тем, что есть. Мы были друзьями. Наша любовь была как бы в стороне от нас самих, она как бы смотрела на нас откуда-то, и наша дорога лежала не к ней. Она вообще лежала к концу всего. Кто мог ожидать, что возможно чудесное вмешательство святых?       И вот все было позади. Теперь я имел гораздо больше того, о чем смел мечтать. Я не только мог смотреть на его тело, обнаженное целиком и ради меня одного, я не только мог обладать им. И еще более того — я обладал его страстью ко мне. Я слышал его признания, его любовную мольбу, его наслаждение. Я два раза зачинал в нем плод нашей любви.       Но гораздо больше всего этого было совсем другое. Он открыл мне душу. Все три года, что я знал его сначала, его душа была плотно захлопнута. Даже в мысленных разговорах он никогда не впускал меня к себе. Он был мне преданным другом, настолько, что это преданность мне и моему делу кончилась для него гибелью — но его душа была от меня на плотном замке. Арек ли в ней царствовал, или тьма ханддары, или собственное его глубокое одиночество — этого я не знал.       Теперь его душа была доверчиво распахнута. Настолько доверчиво, что я испытывал щемящую тревогу ранить ее. Я видел в нем не только его теперешнего. В его душе был одновременно маленький мальчик, тихий, смотрящий на мир глазами старшего брата, упрямый подросток, которого обучили владеть собой в Цитадели, но не лишили верности его первой любви, молодой человек, раздавленный обрушившимся на него горем и поставивший целью изменить порядки, а потом — сломленный и помудревший человек, замкнувшийся в себе, как казалось, навсегда. И все это было словно бы вновь распахнуто и пережито, а потом залечено — встречей со святыми и новой любовью, верность которой я ему доказал. Его душа ожила, она была сейчас как будто недавно рожденная. Он так радовался чудесам Экумены, невиданным животным, даже каким-нибудь велосипедам; так внимал новым видам и новым людям! Как быстро и близко он сошелся с Хадри. Уж не сомневаюсь, что они рассказали друг другу все о своем любовном опыте со своими возлюбленными. Как он сумел устроить этот уютный уголок на печке, всего-то из нескольких одеял, занавесок и одной лампочки — так, что и меня все время тянуло залезть туда к нему.       Но все прошлое при этом никуда не ушло. Он помнил все, что было в его молодости, он и должен был об этом помнить. Более того, он был одновременно всем: и самим собой теперешним, и тем маленьким мальчиком, и подростком, и молодым человеком, и тем лордом, которым я его знал, все эти облики его были в нем живы, они были единым им. Я еще многое не знал о нем, и я все это хотел узнать. По-моему, даже сам он не так часто думал о своем прошлом, как я об этом.       Иногда, бывало, он плакал, гетенцы часто плачут — иногда от воспоминаний, иногда от грустных мыслей — я прижимал его к себе и гладил по голове. Я никогда не говорил «не плачь». Это казалось мне проявлением простой черствости. Когда душа выплачется, ей легче. Он всегда говорил мне, о чем плачет. Если я мог, я утешал его, если нет, просто гладил. Я бы и сам научился чаще плакать, но земному мужчине это тяжело.       «Мы не на леднике». Эта фраза иногда звучала, как заклинание. Ледник был между нами, и вот он растаял. Я мог обнять его, даже не нарушив его сон. Я мог уложить его голову себе на плечо и прислониться к ней. Тогда я улавливал картины снов еще лучше. А ведь видеть сны друг друга — это не мысленная речь, для этого требуется совсем другая степень близости.       Впрочем, в этот раз я смотрел так долго, что после самых первых картин не видел ничего, а потом услышал, что он слегка постанывает и тяжело дышит. Я уложил его поудобнее. Он был совсем расслабленный и теплый-теплый. «Мы не на леднике, » — прошептал я ему и обнял его. Он перестал стонать и снова задышал медленно и глубоко. Так, обняв его, я наконец заснул и сам.       А когда проснулся, он спал с улыбкой на лице, и этот образ я уловил: ему снилось, что ему лет 10, и он дома в очаге Эстре, и рядом Арек.       Ну что ж, на эту ревность я был обречен. Даже хотя я и ревновал его в тот момент, и ревновал остро, я бы никогда не согласился, чтобы ради меня он забыл о своем прошлом. Я был даже готов, если бы святым было угодно воскресить Арека, отдать Терема ему. Человеческая любовь не может не быть эгоистична, но есть еще одна любовь, которая выше человеческой. Только держась за нее, за эту божественную любовь, сама человеческая любовь может удержаться. Я тихонько отодвинулся и соскользнул с печки, оставив возлюбленного досматривать его сон. Мне не хотелось быть свидетелем его разочарования.       Подложил дров в печку и стал читать письмо, пришедшее от Суорда:       — Я готов прибыть к вам, как и когда вам будет это угодно. Очень прошу господина блаженного Терема внести его поправки в мою схему образования. Хадри также готов к образованию по той схеме, что вы сочтете нужным ему предложить.       А скоро Терем тоже слез с печки, как ни в чем не бывало, оделся и привел себя в порядок. Занимаясь всем этим, он уловил мою грусть (я не смог ее скрыть), подошел ко мне и заглянул в лицо.       — Дженли, — прошептал он. — Я люблю тебя, Дженли. — И прижался ко мне всем телом. Я обнял его и махнул рукой на прошлые чувства.              — Ему надо не так много знать, как больше уметь, — сказал Терем, прочитав письмо Суорда. — Уметь общаться с людьми не так формально, не на шестой форме. Любить людей, с которыми он говорит. Ему и себя надо больше любить, и больше любить жизнь, и больше радоваться… Сейчас, по-моему, он любит себя только когда управляет парусником, и жизнь любит, только когда удит рыбу. Хадри много рассказывал, как Суорд его любит. Все время как бы сквозь какую уверенность в том, что Харди было бы лучше без него. А ведь сам Хадри и мысли-то не держит без него жить. В глубине души Суорд неуверенный в себе человек.       — Этому не учат в университетах. На Хайне эти занимаются психологи, а здесь, наверное, мудрецы. А ты сможешь ему это хотя бы сказать? Ведь с умом у него все в порядке, он тебя поймет.       — Я попробую, — обещал Терем. А что касается Хадри… У него прекрасный вкус, чувство стиля, он совершенно не склонен к преувеличениям, как Суорд. Я бы сказал, что если уже они решили посвятить себя шонсайнскому делу вместе, то Хадри лучше заняться устройством канала вещания в сети. И сделать на этом канале цикл образовательных передач, вот по этой вашей схеме. Правда, технику этого вещания я себе не представляю. Эти передачи доступны по всему Шонсайну или только в какой-то его части?       — Эти передачи доступны вообще по всей Экумене, это же общеэкуменическая сеть. Их надо делать в виде рассказов с иллюстрациями. Но если текст будет на шонсайнском, то, понятно, их будут читать только те, кто знает шонсайнский, ну, а из них — те, кому это интересно.       Поев, мы поехали кататься на велосипедах, опять проехали вдоль реки до широкого моста, за которым виднелась дорога к какому-то селению, а за ним, совсем вдалеке, был лес. Но туда мы не поехали. Посидели на берегу реки, но Терему быстро стало холодно, и мы вернулись обратно и опять залезли греться на печку. Терем показал мне книгу, которую писал. Писал он ее на телефоне и по-кархайдски, и в ней было уже больше сотни страниц.       — А Хадри почти все главы уже перевел на ки’Отский, — сказал Терем. — Уж не знаю, будут ли они здесь их читать.       Когда Суорд и Хадри пришли, у Суорда уже был с собой список всех подходящих курсов хайнских университетов, в полном согласии с нашим планом. Мы рассказали им свою идею о том, что Хадри следует взять на себя устройство канала вещания. Отозвав Суорда в сторону, Терем говорил ему о том, о чем сказал мне — что ему надо больше любить людей, чтобы люди видели свет и в нем, если уж он собрался его проповедовать.       — Свет — это Хадри, — ответил Суорд. — Я не нашел света для себя, я могу только молиться Богу и святым, чтобы он дал его или показал, как его найти.       Мы до вечера сидели, раздумывая над программой нашего канала вещания. Вызвали стабиля Елизавету, но ее не было. Ответил помощник, и мы передали ему для нее список образовательных курсов для Суорда и Хадри с просьбой одобрить и оплатить дистанционное обучение.       Почему-то устали, и когда, поужинав, разошлись, то сразу согласно полезли на печку. Терем прильнул ко мне и положил голову мне на плечо.       — Как мне хорошо с тобой, — сказал он мне. — Мне не нужно ничего больше в этой жизни. Я хочу и там, за порогом, как говорит Солеке, быть вместе с тобой.               Эту ночь мы провели без сна. Терем бесконечно рассказывал мне. Как он впервые увидел меня, как был сначала поражен моим видом и сразу поверил, что я инопланетянин, а потом, когда я назвал свое имя, как ему показалось, что «Аи» — это крик боли, он сразу даже не понял, что это моя фамилия. Он говорил, что почти сразу влюбился в меня, но эта любовь была такая странная, что он долго принимал ее за какое-то неведомое инопланетное воздействие. Потом у него были фантазии обо мне в кеммерах, которые он проводил один — хоть он и подавлял их антитрансом, но фантазии прорывались, и в этих фантазиях я казался ему чудовищем с огромным мужским органом — что, впрочем, и наяву было именно так, поскольку он видел все снимки, которые делали с меня тогда кархайдские медики и биологи. Долго он не понимал, что я не владею стилем кархайдского общения намеками. К сожалению, я встретился с ним почти сразу же, как прибыл на Гетен — он был любопытен к новостям и, услышав обо мне, моментально изъявил желание со мной познакомиться. Если бы я до встречи с ним провел в Кархайде года два! Я бы говорил совсем иначе и понимал гораздо больше. А в результате два года прошли, что он интересовался мной и мы общались, и взаимопонимания между нами почти не было. Он принимал вину на себя: он просто не мог общаться искренне, не видел такого общения вокруг себя и тем более не верил, что абсолютно искренним могу быть я, инопланетянин. Да во мне, конечно, тоже было дело. Я изучил кархайдский как умел по данным наших исследователей на этой планете, но все же я не знал оттенков многих слов, так что иногда вообще получалось, что я произносил не то, что хотел сказать. Все бы это можно было бы довольно быстро преодолеть при желании искренности. Но у Терема его тогда не было, и причина была самая банальная: он был влюблен в меня и решительно скрывал это чувство. Дело было даже не в данной когда-то клятве Ареку, но сама дикость чувства к инопланетянину пугала его. Ему легче было выдержать подозрения в интриге против короля с использованием слухов об «инопланетянине», чем насмешки, что он в кеммере хочет его.       И все же он страшно увлекся тем, что я рассказывал. Вот в этих рассказах он всему верил. И перспективы, которые открывала Экумена жизни его родной планеты и родной страны — он их воображал себе так проницательно, что даже догадывался, какими будут лаборатории, которые мы у них построим. Это воображение еще подхлестывало его влюбленность. Ему хотелось бесконечно быть рядом со мной и слушать мои рассказы об истории Экумены, о чудесах научно-технического прогресса, о космических полетах.       — И вот я с тобой, и я сам полетел к звездам, — прерывал он свой рассказ, а потом продолжал. Рассказывал, как в Оргорейне прятался от меня и тайком прокрадывался посмотреть на меня. Снова и снова одинокие кеммеры, фантазии… Когда он это рассказывал, я обнимал его так крепко, как будто это страдал я сам. А потом — Пулефен и первая ночь в палатке, когда я бредил, а он боялся, что у меня пострадал интеллект. И какое он испытывал облечение, когда я заговорил осмысленно!       — Я был тогда уверен, что ничего другого мне не надо, не может быть надо. Вот мы вдвоем, друзья, ты наконец поверил мне, поверил, что я на твоей стороне. Предлагать идти по леднику — это было безумие, но мне казалось, что вдвоем мы все преодолеем, и никого рядом! Я и ты. Это мне казалось счастьем. Единственный аргумент «за» против множества аргументов «против», и он перевесил все. Вдвоем. «Одни».       — Очень быстро у меня это тоже стало самым счастливым чувством всей моей жизни, — ответил я. — Дня через три, помнишь, тогда я заболел от мяса, и ты велел мне лежать… Сначала мне еще не нравился твой тон, я еще считал нас какими-то далекими друг от друга людьми, которые, так получилось, делают одно дело. А равные должны принимать решение совместно. Но ты ответил что-то, я не помню точно, что именно, и я понял, что заботишься обо мне. Я как будто ненадолго впал в детскую беспомощность. И ты был уже не далекий от меня сотрудник, ты был человек, который помогает мне жить, перенести болезнь. Это перевернуло мое отношение к тебе тогда. В самом начале ледника.       — Потом мы долго шли, и я уже стал привыкать к этому — идти вместе с тобой. А потом у меня был кеммер, и мы были с тобой совсем рядом. Я хотел тебя… я даже не знаю, как это назвать. Но я могу сдержать любое свое желание. А что было бы, если бы протянул руку, приблизился, если бы ты захотел? Что было бы, если бы это произошло?       — Да ведь я-то был уверен, что ты меня вовсе не хочешь. Помнишь, однажды я спросил тебя, кто называет друг друга первым именем, и ты ответил «друзья»? А я мог называть тебя только вторым именем. Ведь фактически ты сказал, что мы вовсе не друзья. Мне было тогда очень больно, надо признать.       — Прости меня! Если бы ты знал все, что я чувствовал! — воскликнул мой друг и разразился слезами — от всех этих воспоминаний и от наших последних слов. У меня тоже защипало в глазах. Странная вещь — воспоминания. Они иногда сильнее и ярче настоящего времени. Он прижимался ко мне, и я уткнулся лицом в его голову. Мы не часто так вот плакали вместе.       — Никогда не прощу, — сказал я, — просто потому, что это не имеет больше никакого значения. Что прощать то, что было, надо туда вернуться, а мы не вернемся туда, ведь это прошлая жизнь.       — Нет, и из прошлой жизни остаются важные вещи, и переходят в новую, — возразил мне Терем.       — Ну хорошо. Тогда прощаю. И все-таки, почему, ну почему мы не говорили тогда начистоту?       — Я виноват. Я скрывал влюбленность и не привык ни с кем, после отъезда из дома, говорить начистоту.       Он сказал «после отъезда из дома», чтобы не травмировать меня именем Арека. Но меня уже это не травмировало.       — И еще я долго не понимал до конца, насколько ты ранимый человек, — говорил он, гладя меня. — Ты очень сильный, это впечатление преобладало… Только потом я понял, какую боль я могу причинить тебе своими словами. В сущности, потом, во второй половине похода, я уже понимал, что я дорог тебе. Что ты, в общем-то, любишь меня. Когда ты научил меня мысленной речи, ты все рассказывал мне о себе. Но у меня в голове звучал голос Арека, и я долго не мог смириться с тем, что ты им говоришь. Мне казалось, ты делаешь это как-то нарочно…       — Да что ты! — прервал я его в ужасе.       — Да-да, теперь я все это понимаю. Да и как бы ты мог подражать голосу Арека, ты же его никогда не слышал. Это был какой-то эффект лично у меня в мозгах. Только мне было это тяжело. Все время помнить, что говорю-то я не с ним.       — Когда ты погибал, там, на склоне, последним твоим словом было его имя, — тихо сказал я. — Вот это останется навсегда, Терем.       — Я шел к нему. Я решил, что сделал для тебя, что мог. Я был у себя дома, в Кархайде, в своей стране, и я сам чувствовал себя предателем, и меня выслеживали, как бешеного пестри, чтобы пристрелить. Когда меня предали в последний раз, мысли об уходе превратились в решимость. У меня кончились силы, я не мог больше бороться. А ты был в безопасности и под защитой короля. Это было самоубийство, Дженли, ты понял это сразу.       — И моя любовь оказалась бессильна что-либо сделать.       — Да, — он все плакал. — И моя к тебе ослабела. Но потом ты оказался сильнее меня. Когда ты умер от лихорадки хорм, первым делом ты кинулся к святым с просьбой найти меня. Это твоя любовь спасла меня. Я в тот момент был просто жалким предателем, а ты — ты нес свет во тьму. Дженли, поверь, что я говорю: из всех святых для меня самый святой ты. Пусть в тебе есть человеческие недостатки. Но ты спас от вечной гибели одного человека, которого любил. Да, святой Хербор сделал то же для своего возлюбленного. Я не знаю, каково было ему, но я знаю, каково это было: тащить тот камень.       — Я тоже был предателем, — сказал я. Я имел в виду грузовик на Пулефен. Я уже рассказывал ему это. Но сейчас я снова повторил, как умирал там один человек, и никто ничего не сделал, чтобы ему помочь. А ведь можно было поделиться с ним глотком воды. И я тоже не сделал этого. — Если бы я тогда не дал ему умереть, ты не был бы отнят у меня, — уверенно сказал я. — Таково было мое наказание, Терем.       — Ну, — мой друг засомневался, — по-моему, нельзя быть так уверенным, что здесь есть связь. Бог наблюдает за всем, за всеми судьбами… Нам надо в этом верить, и я верю. Просто в тебе говорит голос совести. Он мучает тебя, что ты тогда не помог ему.       Но я по-прежнему думал, что связь есть. Кто был тот человек? Я ничего не знал о нем. Совершать подвиги ради любви куда легче, чем помогать незнакомым.       — Не нужно называть друг друга и тем более себя святыми, — заметил я.       — Я сказал, какими глазами смотрю на тебя. Но хорошо, неважно. А потом, когда сгорел камень, последнее, что я видел, был облик святого Хербора, который как бы легким толчком вытолкнул меня. И я очнулся в своем теле. Как я приходил в себя, насколько долго, не помню. Помню, были моменты, когда я как бы видел свое тело со стороны, как врачи зашивают раны. Видел тебя. Видел своего сына, своего родителя, но возвращался глазами к тебе — ты же только что нес камень, мы были по ту сторону порога, и вот ты тут, ты выглядишь больным, но живым, и я тоже постепенно вхожу в тело. Мало кто переживал что-либо подобное! А потом долгие дни в беспамятстве, и все время ощущение, что ты рядом. Это началось тогда, когда ты спас меня из тьмы, Дженли. С тех пор больше никого, кроме тебя, не существовало для меня. И время делилось не на день и ночь, а на те моменты, когда ты был со мной, и когда тебя не было. Я слышал, как твои руки ухаживают за моим телом: протирают его, меняют сменные приборчики, как ты ласково гладишь меня, как моешь меня между ног… Все уже тогда было ясно. Я уже предчувствовал, как когда-то буду носить в себе это чувство: мы одно. Мы как бы слились в чем-то, Дженли.       В этом я был с ним совершенно согласен. Сливаться, даже немного, опасно. Вернее, очень трудно сделать это с должным искусством. Приобретая другого человека, теряешь себя, начинаешь зависеть от него, требовать от него своей жизни. Когда-то я думал, что гетенцы вообще не способны к такому слиянию, что они слишком самодостаточны и слишком дорожат этой своей самодостаточностью. Я никогда не видел, какие чувства связывают пару кеммерингов. По их виду и поведению иногда можно было подумать, что встречаются они только в кеммере, в остальное время не нуждаются друг в друге. Хотя всегда что-то говорило мне, что это не так. Стремление к душевной близости с возлюбленным есть везде, где есть любовь. Я не уверен, что везде есть любовь — я изучал многие культуры — но думаю, что на какой-то ступени духовного развития она возникает непременно. Как может человек нашего духовного склада не любить? Я думал, что у гетенцев другой духовный склад. Да он и есть во многом другой. Но вот в этом — оказалось, такой же. Я теперь знал многие истории любви. Любовь в духовном смысле всегда так или иначе ведет к жажде слияния. И на Гетене, как я знал, многие любящие хотели умереть в один день.       Я бы этого как раз не требовал. Если бы один из нас умер раньше — ну что ж, мы умели ждать. Все равно было бы это желание встретиться там, за порогом…       Фред у двери навострил уши и зарычал. Где-то около дома бродил чонки. Но рычал Фред для порядка, он отлично знал, что дом плотно закрыт. Собаки тоже неплохо умеют читать мысли, хотя, в отличие от людей, они делают это без слов.       Я вспомнил, как Фред чуть не умер, когда мы улетали. И еще множество историй, когда собаки умирали на могиле хозяев. Даже собаки душевно сливаются! Следовательно, дело тут не в степени духовного развития. Оно, может быть, даже иногда мешает (а может быть, нет). Можно или допускать, или не допускать до себя это чувство. На языке психологов это называется установка к другому. Я знал культуры, в которых категорически запрещено допускать до себя эту установку. Они считают любое сколько-нибудь глубокое чувство к другому человеку воздействием магии, собственной несвободой. Насчет магии я не думаю (хотя кто может знать, как правит нами Бог?), а насчет несвободы они совершенно правы. Но вот насколько стоит стремиться к такой свободе? Я попросту жалел их. Помимо того, что они оберегали себя от страданий и жертв, они лишались важных, каких-то, по-моему, жизненно необходимых переживаний. И конечно не совершали подвигов ради друг друга.       — Продолжай, продолжай, — просил я Терема.       — А ты тоже, думаю, кое-что помнишь из тех дней, — с улыбкой заметил тот. Слезы у него высыхали быстро. — Когда я был без памяти и ты ухаживал за мной, что ты думал?       — Что никогда не буду к тебе ближе, — тотчас ответил я. — Я был настроен точно так же, как на леднике. Мое желание тебя — это одно, а наши отношения — другое, они находятся как бы в стороне. Я рассматривал твое тело. Мне хотелось принять на себя его боль. Когда оно было мне таким доступным, я старался сохранить эти воспоминания. Как я тебя мою и вижу всего тебя. Но, знаешь ли, тогда мы все больше всего на свете хотели, чтобы ты выжил. Ведь никакой уверенности в этом не было. Дни операций и часы, когда с тобой занимались врачи, это было время, когда сердце стучало от тревоги. Мы молились святым. Потом Темдив сказал, что надо молиться Богу, и Фейкс стал молиться. Мы подражали ему. Надежда была только на это. Это были такие тревожные дни, что я вспоминаю их, скорее, с ужасом. Не дай Бог чтобы такое еще раз повторилось.       — Ну, я туда больше не собираюсь, — сказал Терем, — только когда наступит естественное время. Нет, я тогда точно знал, что двигаюсь к жизни. Жаль, что я не мог передать это вам. А потом я очнулся, и опять был ты. Кроме тебя, я помню только Сорве. Но все это было как я сказал — время делилось на то, когда ты был рядом, и когда тебя не было. И… ну, и, конечно, то, что ты все время прикасался ко мне. Кеммера не было, но эти прикосновения воздействовали и без него. Ты же, по-нашему говоря, перверт (он улыбнулся). Я в глубине души знал, что в кеммере ты будешь со мной. Это было ясно уже давно… И я боялся. Я очень боялся этого, Дженли, так же сильно боялся, как и хотел. Когда я вставал, ты поддерживал меня, помогал мне заново начинать ходить, двигать руками. Кормил меня с ложки и придерживал мою голову. Я сопротивлялся нежности, потому что очень боялся, Дженли. Ты и не заметил, когда у меня наступил кеммер, как я старался в первый день избегать тебя; ты все время прикасался ко мне. Когда я вставал с кровати, ты держал меня за руки! О, ты не знаешь, что это такое для гетенца — соприкоснуться в кеммере руками. Мне было жарко, я расстегнул рубашку, и ты вдруг в шутку пощекотал мне грудь. Это было уже почти безумие, но я все еще мог сопротивляться. Но потом… Потом ты поднял меня на руки и понес домой. Вот это было уже все. Больше сопротивляться я не мог. Я лежал у тебя на руках, как деревянная кукла, и молился святому Хербору — «Помоги мне». Что ж, он помог… Когда ты меня донес до дома и положил на свою кровать — как он нее пахло тобой! — и потом отошел, я, как сумасшедший, кинулся на тебя. Я терся о тебя всем телом. Я был готов к тому, что ты меня оттолкнешь. Как когда-то я в таком же состоянии оттолкнул Гаума. Да, я был готов. Но ты… ты передумал. И ты был со мной мужчиной. О, как это было… Мне казалось, я никогда не испытывал ничего подобного. Я раньше думал, что физически мне было бы больно, если бы ты вошел в меня, мне казалось, наши органы несоразмерны. Да на самом деле я был тогда так распахнут, что только такой орган, как твой, я мог по-настоящему почувствовать! И я его чувствовал… — Он побледнел от воспоминаний и, мне казалось, опять был готов заплакать. То ли от воспоминаний о том дне, то ли от того, что все прошло, и он не повторится. — В комнате были, кажется, какие-то люди. Я ничего не видел. Впрочем, у нас принято в таких случаях убегать, и они, конечно, все сразу исчезли. И я хорошо помню, что когда ты извергся в меня, я подумал, что эта секунда — самая счастливая в моей жизни. А ты все время повторял, что ты победил меня, что ты сломил сопротивление крепости и овладел крепостью, что ты абсолютный победитель, а я абсолютно побежден. Я понимал, конечно, почему ты это говоришь. Но все-таки меня это удивляло — только что это я добился тебя, ты же готов был уйти от меня, это же я заставил тебя лечь со мной. Но я был согласен на что угодно в тот момент. Если для тебя это победа, то, значит, ты меня победил. Да ты и в самом деле победил меня, если не считать того, что всегда до тех пор осторожничал не меньше чем я. В не меньшей степени и я победил тебя, победил своим желанием твою осторожность. А правильно ли это было? Святой Хербор помог нам. Мне этого достаточно. Значит, все было правильно.       — Это точно. Ты до сих помнишь это… И я помню это не меньше, чем ты. Но ты до сих пор думаешь, что тот кеммер был самым счастливым днем твоей жизни?       — Нет! — тотчас ответил мой друг. — Ну что ты. Это было очень сильное счастье, наградившее меня за многие испытания. Но потом жизнь с тобой… В ней было столько счастливых минут, которые и пересчитать невозможно. Вся наша жизнь сейчас — счастье. Которое я, к тому же, не очень-то и заслужил.       — Не нам судить, что мы заслужили. Тем более, когда мы любим друг друга.       Я долго целовал его и гладил, чтобы успокоить. Он очень разволновался, и я боялся, что ему, в беременности, это вредно.       Мысленно я ему это сказал, но ответил:       — Да что ты! Как Ротве может не быть счастлив, если его родители счастливы?       Мы провели так всю ночь до утра. За окнами уже разлился светло-молочный туман. Утром оба немного задремали, а проснувшись, страшно хотели есть. Я сходил на кухню, разогрел еды и принес на печку. Насытившись, Терем улегся рядом со мной и прошептал:       — Рядом с тобой я чувствую себя как будто под каким-то колпаком. Я чувствую полную защищенность. Ты кормишь меня в постели и оберегаешь меня. Я забыл, каково это — быть одному. И я принимаю это чувство с благодарностью, Дженли. Пусть я потерял часть себя, часть своих прошлых возможностей, мне их не жаль. Дженли, я благодарю тебя за все, за все на свете.       — И я благодарю тебя за все.       После чего мы, обнявшись, уснули окончательно и проспали едва ли не до вечера.              Вечером, заглянув в телефон, я увидел письма от Суорда — одно утром, с просьбой разрешить прийти, а поскольку ответа не было, то вечером — еще одно, в тоне возвышенной мольбы. Он выражал страх, что мы чем-то недовольны, и готовность ко всему, чтобы это изменить.       Я ответил:       — Суорд, милый, прости, пожалуйста, мы с Теремом сегодня всю ночь занимались друг другом, днем спали, а этой ночью, я боюсь, опять не будем спать. Подожди немного и поработай над делом. Я напишу тебе, когда мы проснемся и будем ждать вас с Хадри.       Ответное письмо пришло буквально сразу:       — Я очень испугался. Благодарю вас. Да, разумеется, я готов ждать, сколько вам будет угодно. У меня набралось уже достаточно материала для изучения. Я надеюсь, у вас все благополучно, не случилось ничего недоброго?       — Все благополучно, — отозвался я. — Спасибо тебе. Мы попросту говорили о любви.              Вечером мы, под защитой Фреда, а я на всякий случай взял и ружье, пошли гулять. С океана клубами двигался туман, было прохладно, Терем хорошо оделся и все равно дрожал. А когда шел, он говорил мне мысленно:       — И еще одну вещь я не сказал тебе вчера. Тогда, когда ты спросил меня, был ли я счастлив потом, после нашего первого раза. Может быть, так нельзя сказать. Счастье не и должно быть постоянным, желать постоянного счастья глупо. Все равно что пожелать вечно быть пьяным и безумным. Но, понимаешь, с тех у меня в душе зажегся огонек. Он как тихая свечка, глубоко в душе, защищенная от всех ветров. Видел свечку, которая стоит под колпаком? У нее такое постоянное ровное пламя. Не сильное, но согревает и освещает все вокруг себя. Вот так этот огонек горит у меня в душе. Он не затухает ни на секунду. Он всегда как бы сам помнит о себе. И я могу о нем не думать, но он горит, он живой. Он живет во мне. Я ничего подобного не чувствовал раньше.       Я не умел говорить так образно, как умел мой друг.       — Не знаю, понял ли я тебя, — ответил я. — Я знаю, что моя любовь к тебе верна и постоянна. Но я-то просто все время помню, каково это — быть без тебя. — И неожиданно сам для себя понял: — Я чувствую этот твой огонек, Терем. — И правда ведь как будто почувствовал. — Я его вижу. Да, конечно, ты прав, у меня то же самое.       Хотя ему и было холодно, Терем с удовольствием дышал морским воздухом.       — Жаль будет уезжать отсюда, — со вздохом сказал он.       — А у меня уже начинает говорить совесть, как там работа. Но мы еще не уезжаем. Пока надо только связаться с ними.        Сны       На следующий день, хотя мы опять почти всю ночь проговорили, мы все-таки встали днем, а не вечером. Кончались продукты, кроме исправно доставляемой нам рыбы. Но все время питаться рыбой мы все же не хотели. Кроме того, не следовало забывать о тертой скорлупе яиц, зелени и прочих составляющих салата Гаума, а кроме того, Терем уже уговорил себя, что его желудок в состоянии переваривать сыр, и он только выбирал среди сортов самые подходящие. Как и на любой сельскохозяйственной планете, различных видов продуктов на О было хоть отбавляй. О некоторых я до сих пор не имел понятия. Мы сели на велосипеды и поехали на рынок.       После наших ночных разговоров настроение у меня было приподнятое. Я ломал голову, чем бы мне порадовать моего друга. Не нашел ничего умнее, чем купить ему красивый длинный свитер, слегка напоминающий гетенский хайэб. В нем его живот был пока не заметен. Свитер Терему понравился, но он любил свой живот и специально купил еще поясок, чтобы подвязывать свитер и выделять его.        В посольстве меня немного озадачили. На связь вышел Яша и стал рассказывать:       — После появления нас на О Гетен стал заметно более известен в Экумене. Туда отправляются с Хайна корабли с толпами пассажиров. Хайн, как ты знаешь, сейчас испытывает корабли с максимальным ускорением. Он послал на Гетен уже два таких, с пассажирами более-менее хорошего здоровья и молодого возраста. Но таких мало. В основном летят богачи, отошедшие от дел и желающие как следует поразвлечься на старости лет. Для таких стартовал уже один мягкий пассажирский, и еще два готовятся. Мягкие будут лететь лет 65. Что там с ними будут делать, ума не приложу. У них, конечно, карманы набиты бриллиантами и изумрудами, но что они будут там делать? Бродить толпами по Эренрангу? Ваша энциклопедия переведена на все языки Экумены, пользуется огромной популярностью, кстати, вам опять перевели за нее денег. Вот они начитались ее, да и кинулись за экзотикой. Гетен, естественно, в курсе, у них с Хайном и нами связь каждый день. Они строят особо комфортные туристические базы. «Особо комфортные», хаха! Ты представляешь себе особый комфорт в условиях Гетена? Я как вспомню, что эти бедные люди высовывают языки от жары при температуре +10 по Цельсию, так я понимаю, что в этих туристических базах просто не будет работников!       — Кстати, представляю комфорт, — ответил я. — В Оргорейне жарче, чем в Кархайде, и там есть любители комфорта, там у них есть даже горячий душ. Я надеюсь, эти базы не все целиком заграбастал себе Кархайд? Это не приведет к увеличению напряженности?       Яков помрачнел.       — Пока, видишь ли, все туристы стремятся в Кархайд, а не в Оргорейн. Ты вспомни, вдобавок к Энциклопедии, о своем докладе. Он ведь тоже переведен на все языки и распространяется часто как приложение к ней. Смотреть на государство с Добровольческими фермами никому неохота.       Ну, здесь мне трудно было душевно не согласиться.       — И все-таки надо бы поделиться с ними базами. Есть сведения из непроверенных пока источников, что через 50 лет, когда они туда прилетят, на Гетене будет смута.       — Что за сведения? — насторожился Яков.       — Мы еще напишем нашим святым, чтобы они ответили поточнее, — сказал я. — Но похоже, там будут сумасшедшие короли и с Оргорейном чуть ли не война.       Яков почесал в затылке. В святых он, кажется, не слишком верил.       Не то мы. Я стал писать письмо Аше. Написал ему, чтобы он рассказал нам все, что происходит у него самого, и чтобы он попросил Солеке сказать, что будет на Гетене через 50 лет. Спросил, чем мы можем заплатить ему. «Святой Солеке денег за предсказания не берет, — быстро откликнулся наш внук. — Нам здесь вполне хватает того, что приносят нам в качестве пожертвований. Блаженный Дортве, который теперь живет с нами, владеет даром исцелять многие болезни, мы завалены подарками от излечившихся и имеем даже возможность помогать бедным. (Увы, я не мог перевести пожертвование на Гетен: Экумена еще не установила с ним систему денежных расчетов). Я спрошу у святого Солеке, как только он будет свободен, но сейчас это бывает не часто: он, когда не молится, почти все время проводит с братом, св. Мелчем, которому предстоит вскоре уйти от нас. Что касается меня, то я по-прежнему провожу дни в храме. Живем мы вместе с Темдивом и нашим ребенком. Мы счастливы. У нас нет физических отношений, но наша любовь выше этого. Отец и мать уже отлетели на Оллюль; они звали меня с собой, но я отказался. Маргодж живет с гетенцем, детей у них пока нет.»       Скупо, но ясно. Что ж, значит, любовь выше этого… Возможно. Не я ли сам недавно думал, что и на Гетене душевная близость иногда может стать важнее физической. Но все-таки мне казалось это несправедливым. Почему не любить друг друга полностью, почему такой глупый запрет? Откуда он вообще взялся на планете, на которой дети братьев не рождаются уродами? Может быть, Терем прав, и если этот запрет снять, то чуть ли все будут кеммерингами только со своими братьями? И тогда, когда процент близкородственных браков будет уже слишком высок, люди все-таки начнут вырождаться? Но что-то говорило мне, что дело не в этом. То есть попросту — они не начнут вырождаться. Гетенцы — люди с искусственными генами; когда хайнцы их создавали, они не создали так называемых летальных аллелей, из-за которых так печальна судьба детей от инцеста на других планетах. Правда, летальные аллели могли появиться в ходе мутаций… Я, увы, не генетик. Я бы с удовольствием услышал ответ на эти вопросы от тех земных и хайнских генетиков, которые работали на Гетене. Но у меня не было больше знакомых среди них. А можно было бы задать этот вопрос Солеке или Мелчу. Только я не мог сделать это через Аше.       Кстати, интересно, что думают люди о Темдиве и Аше. Ведь они родились в Эренранге и никуда не убежали, где никто не знал бы ничего о них. Они были на виду, посольские дети. Не бросает ли это в глазах людей тень на религию святых? А может быть, в глубине души и в Эренранге (в сельской-то местности вряд ли) люди протестуют против этого запрета?       О, не дай Бог мы с Теремом были бы братьями!       Мы наелись до отвала вкуснейшим вариантом салата Гаума, приготовленного из местной рыбы, напоминающей земную селедку, превосходнейших морских водорослей и протертых сырых овощей, заправленного тертым сыром. Немного скорлупы яиц почти не чувствовалось. Подумали, что неплохо поделиться этим рецептом с местными жителями. Правда, газет на О практически не читали. Мы просто поместили рецепт в экуменическую сеть, в которой на всех языках было достаточно каналов, повествующих и о кормлении беременных, и вообще о кулинарии.       — Доволен Ротве? — спросил я, сам довольный.       — Не знаю, пока спит, — ответил Терем. — Но уж если бы был недоволен, проснулся бы.       Еще погуляли на ночь с Фредом и ружьем. Когда шли к побережью, Фред знакомо зарычал, оскалился, шерсть на загривке встала дыбом. Я для порядка покричал в туман, никто не ответил, и я выстрелил в никуда. Думаю, что ружье издает достаточно внушительный звук.       — Теперь он какое-то время призадумается, — согласился со мной и Терем. Но я не мог не заметить, как от звука выстрела по всему его телу прошла дрожь. Это была дрожь ужаса и тоски.       Он по-другому услышал этот выстрел. Он сам был тем, в кого стреляли.              Я передумал убивать чонки. Или, по крайней мере, без него. Я подивился, в который раз уже, его самообладанию. И еще я понял его — довольно странную при его характере — симпатию к Суорду. Тот, в кого стреляли, тот, кто был однажды убит, не может в глубине души не любить пацифистов. Суорд никогда не брал в руки ружье принципиально.       Но Суорда мы отложили на следующий день. Нагулявшись и продрогнув, мы разожгли нашу печку и полезли в постели. Я думал, Терем еще будет писать свою книгу, но он разделся, укрылся потеплее, свернулся и из-под нескольких одеял прильнул ко мне, головой к моему плечу. Почти сразу он уснул. Только целоваться на ночь я его не приучил. Это для гетенца слишком сложно. Они почти не целуются даже в кеммере. Я слышал, как наступает его сон. Он как будто погружался под воду. И там плыл, без сновидений, как плавал в утробе младенец Ротве.       Я смотрел на него, спящего. Свеча в душе. Ровный, неяркий, постоянный свет.       Пришло письмо от Аше.       «Святой Солеке рассказал, что будет на Гетене в будущем. Аргавен 16 будет на престоле до старости, еще 20 лет. Потом 15 лет будет править его сумасшедший второй сын Эмран. Первого сына, законного наследника, уберут, но у него родится сын, который будет законным наследником, Аргавен 17. Ему дадут править очень недолго, будет заговор против него и воздействие на психику. Его вынудят бежать на Оллюль, и следующие 40 лет на престоле будет его сын, жестокий и неумелый, также по имени Эмран. Пока он будет младенцем, регент и его приспешники разворуют страну и доведут до хаоса, а когда он после совершеннолетия станет править сам, он еще усугубит хаос и спровоцирует войну с Оргорейном. Оргорейн захватит всю северную часть Кархайда, включая Эренранг и все источники руды. В Кархайде начнется нищета. Планета разорвет отношения с Экуменой, будет много жертв среди инопланетных посетителей. Однако среди населения будет возрастать недовольство, оно начнет втайне собирать партизанские отряды и воевать. Через 40 лет Аргавен 17 вернется с Оллюли, и вспыхнет бунт против Эмрана, который покончит с собой. Аргавен 17 восстановит порядок, изгонит войска Оргорейна, в котором также произойдет революция, но подробностей этой революции святой Солеке не увидел. После Аргавена 17 надолго наступит мир. Вот то, что открылось святому Солеке. — Аше добавлял: — Он также повторил уже во второй раз, что вскорости они с Мелчем продиктуют мне учение о святых и блаженных. Впрочем, возможно, св. Солеке продиктует его только св. Мелчу, а тот уже передаст мне. Сам Солеке, как вы знаете, всю жизнь отказывался учиться читать и писать. Ваш Аше.».       Это были плохие новости. Гетен будет в мире и покое еще только 20 лет, пока жив нынешний Аргавен 16. Как я хорошо помнил его рождение и его самого ребенком! Но про его детей я уже был наслышан, и мои опасения подтвердились. Я насчитал после этих мирных 20 лет более 55 лет раздора, смуты и войн. Войны на Гетене! Я с трудом мог это вообразить. Две армии гермафродитов друг против друга… Интересно, солдаты будут получать отпуск на время кеммера или принимать лекарства, подавляющие кеммер, как это было на добровольческих фермах? Как бы то ни было, но туристы прибудут туда в самые скверные времена.       Впрочем, таково было их желание. Взрослый человек, летящий развлекаться в отдаленный и дикий мир, должен уметь пошевелить мозгами и подумать, что через 55 лет там может быть все, что угодно. Тем более, что мы в своей Энциклопедии ничего не скрывали — ни напряженности между двумя государствами, ни, в конце концов, что Кархайд — это монархия. Уж об этом-то знали все, кто туда летел. А во главе монархии король, и король может быть любым. И все же неплохо было бы их как-то предупредить… Ненужных жертв тоже не хотелось. Но не ссылаться же на предвидение святого Солеке, бывшего слабоумного ребенка, который, как сейчас сказал Аше, в течение всей жизни не научился читать и писать?       Терем во сне застонал, я оторвался от своих мыслей… и мне в сознание ворвались картины. И да, это было то самое, чего я боялся: ему снилось, как он мчится по склону навстречу ружьям, как в него стреляют, как пули проходят сквозь его тело, а он все летит и летит навстречу ружьям, а они все стреляют и стреляют. Он задыхался, и ему было больно.       — Терем! — мысленно позвал его я.       — Нет! — закричал он в ответ со страданием в голосе. — Нет, это ты меня сюда толкнул! Ты не остановишь меня! Ты стреляешь в меня! — и одновременно с этими ужасными образами звук моего сегодняшнего выстрела. Я уже успел пожалеть о нем.       «Ты меня сюда толкнул». Что же, в каком-то смысле это была правда. Как много было тогда способов избежать этого! Как часто я думал об этом в полгода без него! Я говорил об этом со старым лордом Эсвансом и с Сорве. Оба они утешали меня, но я-то знал, что я совершил непоправимые ошибки и, действительно, это я тогда толкнул его на тот склон.       Но разве сейчас это можно было изменить?       Можно было изменить только сам сон. Я слез с кровати, подтянулся, стащил с нее Терема и стал носить его на руках по комнате, покачивая и успокаивая. До меня не сразу дошло, что я видел его сон так отчетливо, как будто я был там с ним. До сих пор я видел только обрывки, картины. Сейчас это было непосредственное переживание. Я был с ним на склоне, бежал за ним. Так глубоко я еще никогда в него не погружался.       И, кстати, чем этот его сон был навеян? Только ли неизжитыми страшными воспоминаниями, моим выстрелом; не может ли быть такого, что он уловил и те мысли о будущей войне в Кархайде, которые одолевали меня после письма Аше? Терем раньше говорил мне, что слышать мысли страшно. Я привык к этому с детства и ничего страшного в этом не видел. Еще недавно я думал о слиянии душ с умилением. А ведь это в самом деле страшно. Если и не страшно, то, во всяком случае, опасно. Всегда можно поставить барьер, но когда я думал о Кархайде, мне и в голову не пришло отгораживать эти мысли от спящего рядом друга. Не за это ли он поплатился? И этот выстрел… Насколько же нужно быть осторожным в этой жизни! А этого качества мне, увы, не хватало.       Он проснулся, лежа у меня на руках.       — О, — прошептал он. — Мне снились кошмары…       — Да я знаю, — невесело сказал я и потащил его обратно на печку.       — Я говорил что-то?       — Нет. Я этот кошмар видел. Это был склон той горы. Это я виноват. Не надо было мне сегодня стрелять и осторожнее надо было думать.       Он вздохнул.       — Ты видел, что мне снилось, — произнес он. — Надо же. Но в конце концов они меня так и не убили на этот раз.       — Они тебя никогда больше не убьют, — сказал я.       — Ты ворвался туда и вытащил меня оттуда.       Слабое утешение, но хоть что-то.       Я уложил его как можно удобнее. Хотя он иногда и сворачивался под одеялом, но по-настоящему любил спать на спине, раскинувшись, и я подоткнул все одеяла, чтобы ему было не холодно, чтобы не высовывались руки и ноги. Я услышал, как ему стало удобно.       — А если мы будем мешать друг другу спать своими снами? — спросил он меня мысленно. — Пока, кажется, я тебе мешаю.       — Ох вот уж нет, — ответил я. — Я получил письмо от Аше и думал о войне. Может быть, это я своими мыслями навеял твой кошмар.       — Завтра расскажешь про письмо, — сонно попросил он. — Подумай о любви, а?       И он опять уснул — опять в воду и опять сначала спокойно и мирно. К тому же, наконец-то он удобно лежал. Засыпая, я успел поймать какую-то картину, но в деталях ее не воспринял — какая-то школа в Эстре, или, может быть, университетская аудитория.       Сам я спал в ту ночь как убитый. Во всяком случае, мне так показалось.              Но когда я проснулся, Терем смотрел на меня и посмеивался.       — Я тоже подглядел твой сон, — улыбаясь, сказал он, гладя меня по волосам. — Как забавно видеть сны другого человека! Ты был в посольстве Экумены на Хайне. Ты там говорил речь о Гетене, о путешествиях на него. Такое посольство вообще существует — Экумены на Хайне? Ведь по всем признакам кажется, что сама Экумена расположена на Хайне, хотя, конечно, я понимаю, что официально это вовсе не так.       — О да, конечно, существует, — ответил я рассеянно. — Экумена — союз всех планет, она имеет свои посольства на всех планетах, которые в нее входят. Кажется, даже на Шонсайне, хотя вот в этом я не уверен. На Хайне расположены основные официальные учреждения, и то не все. Есть и другие столицы, например, Оллюль, Чиффевар, моя родная Земля. Сейчас, я умоюсь и вернусь. А ты лежи. Чего тебе принести?       — У нас остался вчерашний салатик? И рыбки, — попросил он.       Отправиться на Хайн, явиться там в посольство Экумены и объяснить ситуацию на Гетене? Прекрасная мысль, кто мог думать, что она придет ко мне во сне. Только из всего этого надо было выбросить Хайн, посольства Экумены были везде, ближайшее к нам сейчас — на О, в городе Киоот. А можно для начала и вовсе начинать не с посольства, а посоветоваться со Стабилями. С Размышлением, в данном случае. А кто, интересно, отвечает у них теперь за Гетен? Этот Стабиль, скорее всего, базируется на Оллюли. Недаром же Солеке сказал, что изгнанный Аргавен 17 полетел именно туда.       Да, только вот как им объяснить предвидения Солеке?       Впрочем, можно было обойтись вовсе без предвидения. Я же давно подозревал что-то похожее, Солеке только подтвердил мои опасения.       Я хотел дать прочитать письмо Аше Терему, но он, позавтракав салатом и рыбой, устроился еще поспать и сейчас дремал, положив голову на мою подушку. Я попробовал прислушаться, или — не знаю, как лучше выразиться — присмотреться. И увидел. Он спал не крепко, это был не совсем сон, но и не явь. Он как бы смотрел кино и ретранслировал его мне. Одновременно он знал, что он на печке, но перед его мысленным взглядом проплывали картины Гетена, необычные, Гетена летом: зеленая трава, какие-то лужайки; вдруг, неожиданно, среди всего этого — я. Я рядом с каким-то человеком, мне не знакомым, но знакомым Терему, и мы вместе идем к какому-то ручью, кажется, купаться. Не Арек ли этот незнакомый человек? Но эту мысль я не успел додумать. В ручье было такое множество рыбы, что мне остро захотелось попасть в это место не во сне Терема, а наяву. Что ж, хоть мы и вернемся на Гетен во времена смуты, мы застанем там и лето. Все кончилось, я перестал улавливать или Терем перестал видеть. Спал он в самом на вид блаженном расположении духа. Я мог и без всяких снов смотреть на него вот так сколько угодно. Мы не в палатке. Мы на печке; я сытно покормил своего возлюбленного; он больше не боролся со сном по утрам, а спал, сколько хотел. Я мог протянуть руку и погладить его. А где-то там, у него в животе, так же спокойно спал и рос наш Ротве.        Блаженные       Ночью ансибль принял письмо, которое я увидел на следующее утро.       «Вот каковы Блаженные. Они не полагаются на свой ум, а верят Богу и святым. Они обращаются к Богу, обращаются к Богу через всех людей, которые, все без исключения — Божьи Творения. Они не отказываются взваливать на себя горе, и свое, и чужое. Они смотрят на каждого человека, чтобы понять его, а не чтобы осудить. Милосердие для них выше справедливости, и они прощают до тех пор, пока только возможно. Они категорически отвергают всякую ложь, в их сердце нет низких целей и корысти. Вокруг них воцаряется мир, потому что сами они кротки, терпеливы и смиренны, даже если им приходится страдать. Они не ищут своей выгоды, не гонятся за благами мира, а все время посвящают молитве и служению людям. Достаточно, впрочем, если они будут стремиться хотя бы к одному из этого. Некоторых Блаженных любят люди, но некоторые, наоборот, подвергаются гонениям, ибо не похожи на обычных людей. Если люди будут гнать их и издеваться над ними за ту правду, которую они им говорят, то вот что они должны помнить всегда: Бог назовет их своими детьми. Они будут с Богом и его святыми. Они увидят Божий свет. В мире святых царствует полная и ясная истина, легко видно прошлое и будущее. Там нет горя, хотя есть сострадание. За порогом этой жизни Блаженные будут знать радость, если они приносили ее в мир, пока были живы. Но радость Бога несравнима с радостью мира. Поэтому Блаженные и переступив порог будут стремиться посылать радость в мир. Они его не оставят.       Передал слова святого Солеке и святого Мелча Аше Эстравен».       Это опять были почти евангельские слова!       «Аше, ты читал земное Евангелие?» — послал я письмо на Гетен.       Через некоторое время пришел ответ:       «Да, я читал, и недавно читал его святому Солеке. Он сказал, что это священная книга. Он знает, что его слова похожи на евангельские. Он говорит, что он в свою очередь призван учить и проповедовать то, что понимает и знает он».       Что ж, Солеке был совершенно прав. По какой-то причине Творцу было угодно, чтобы религиозная истина приходила на Гетен такими ступенями, а не другими. Тем более, что Темдив, услышавший «Отче Наш», Евангелия точно не читал. Это было послание из мира света в мир тьмы, чтобы отодвинуть ту тьму, которая не хочет быть освещенной. Наверное, если бы это были не Темдив, Солеке, Мелч, Фейкс — это были бы другие. И сама ханддара — это же была тоже ступень к свету, несмотря на молитвы Тьме и прочее. Я бы не смог этого доказать, но чувствовал это очень ясно. Ее ни в коем случае не следует отбрасывать, как ненужную пройденную ступень. По-своему она велика, и к тому же, как правильно сказал Суорд, она философична.       Я с трудом дождался, когда Терем проснется, и показал ему письмо Аше.       — Узнаю редакцию Аше, — пробормотал он. — Интересно знать, как это звучало в оригинале, у Солеке.       — Аше написал, что говорил не только Солеке, но и Мелч. Могло быть вполне вразумительно.       — Мелч стал бы только повторять, что Солеке сказал, — заметил он.       Впрочем, он был впечатлен. Много раз перечитывал, потом списал это к себе в тетрадку. Я рассказал ему о сходстве с евангельским текстом, а потом добавил свои мысли о том, что это не отменяет ханддару, а дополняет ее.       — Отменяет, — довольно твердо не согласился он.       Он сам отменил ее у себя внутри, и сделал это решительно. Но я смотрел на это извне.       Мы переслали письмо Аше Суорду по телефону и поехали кататься на велосипедах. На этот раз пересекли мост, доехали почти до леса. Но Терему стало холодно, и мы повернули обратно. Он уже научился ездить очень быстро, и все же прохладный ветер с океана дул в лицо. А когда доехали, еще и проголодались, так что вторая половина дня ушла на готовку, обед и отдых.       Терем лежал у себя на печке и приводил в порядок записи. Его книга про О была почти готова. Что и говорить, писать ее было куда легче, чем Энциклопедию Гетена. Там у нас было непаханое поле. Мы постоянно обращались к специалистам. Даже карты Гетена мы выверяли по данным спутников, потому что сами гетенцы составляли их далеко не лучшим образом. Никаких систематических знаний о собственной флоре и фауне, тем более по всем материкам; мы с трудом заставляли искать эти материалы даже гетенских специалистов-биологов. Никакого приведенного в систему знания законов и обычаев; мы (Терем, Хео и я) вынуждены были проинтервьюировать десяток историков. Все это мы сделали в первый раз.       Что касается О, то эта планета была хорошо изучена и до нас, все необходимые данные по ней имелись в экуменической сети. Надо было только, опять же, слегка систематизировать и расположить в нужном порядке. Ну и, конечно, оформить стиль, в чем Терем и Хадри были мастерами. Исходные материалы ведь все были оформлены и написаны по-разному, даже на разных языках (в основном на хайнском).       Труднее всего давался Терему самый нужный ему раздел — про гомосексуальные браки и вообще про гомосексуализм. Он не мог отделаться от впечатления, что это какой-то вид гетеросексуальных отношений, в котором кто-то один принимает противоположный пол. А ведь это вовсе не так. В этом смысле пара Суорда и Хадри была, конечно, не лучшим примером, уж очень Хадри был уступчив и пассивен, даже я с трудом воспринимал его полноценным мужчиной. Хотя он им был. Когда Суорда рядом не было, мое отношение переставало быть таким искаженным. Но знакомиться с какой-то другой парой, где оба мужчины были бы достаточно мужественны, у нас уже не было сил.       Пока Терем писал, я, борясь с сонливостью, послал Суорду еще один текст — цитату из Евангелия, на которую были так похожи слова Солеке. Суорд ответил, что вот сейчас как раз сидит и читает Евангелие. Он много знал о христианстве, но полностью Евангелия никогда не читал. Ну, этого бы ему хватило на вечер и на ночь, учитывая его манеру по ночам молиться. Я перестал бороться со сном, улегся в кровать и уснул. Был еще только вечер, но длинная прогулка на велосипедах имеет свойство вызывать крепкий сон.       Я не слышал, как Терем поел на ночь, забрался на печку, выключил лампочку и тоже уснул. Когда я проснулся посреди ночи, было холодно: дрова почти догорели. Я встал, разжег печку и вышел на улицу, прихватив ружье и ПИВ. Фред, конечно, пошел со мной. Около дома чонки не было, и мы пошли наугад к побережью. Вышли на кромку литорали — в этом месте она была близко к морю — и повернули, стараясь огибать поселок. Я уже думал, что мы просто прогулялись, когда Фред знакомо зарычал. Я уставился в прибор и долго водил им, пока, наконец, не увидел силуэт зверя на дереве. Это была большая удача. Убрав ПИВ, я прицелился в это дерево и несколько раз выстрелил. Раздался короткий крик. Я подбежал к дереву и добил уползавшего зверя выстрелом в голову. Если в поселке кто-то не спал, то они, конечно, слышали выстрелы, и как я потом буду объясняться с охотничьей комиссией, я тоже не знал. Но очень надеялся, что Терем ничего не слышал и что больше охотников вокруг моего дома не будет.       Мы вернулись домой — слава Богу, Терем спал крепко. Было уже очень тепло. Я разделся и залез на печку. И стал прислушиваться. Терем видел сон, и в этом сне был я сам. Мы куда-то шли. Я сначала не узнал местности, наверное, ожидал увидеть, что Терему будет сниться только Эстре. Нет, это был Оргорейн, какой-то город. Терем говорил, что у нас нет денег, и нам надо украсть продукты для долгого похода через ледник.       У меня сжалось сердце. На днях я сказал ему, что мое отношение перевернулось, когда он заботился обо мне на леднике во время моей болезни. Но нет. Подсознательно оно перевернулось тогда, когда он украл продукты в Туруфе. Он был тогда так спокоен, он не раскаивался в том, что сделал. Но в дневнике писал об этом, и вот, оказывается, видел сны. Как ему это было на самом деле трудно! На сколько жертв он пошел ради меня!       — Терем, — мысленно позвал я его. — Пойдем отсюда. У нас есть продукты.       Он услышал. Он услышал мой голос во сне. И упрямо ответил:       — Нет. У нас мало. Нам нужно много. Гиши-миши как можно больше.       — У нас есть на кухне рыба, мясо, яйца, салат, сыр, — тихонько, стараясь не нарушить сон, говорил я. — Мы уже наелись гиши-миши до отвала. Мы будем есть вкусный салатик и рыбку.       — У нас нет денег перед походом, — упрямо повторял он.       — Ты забыл. Мы уже украли все, что надо. Теперь у нас всего достаточно. У тебя полно денег.       На какое-то время сновидение исчезло. А потом он сонно спросил:       — Мы не идем в поход?       — Пойдем со временем, но в другой, — ответил я.       Он еще подумал в полудреме и проснулся окончательно.       — Ох, мне снилось, что я в Туруфе, и мы с тобой готовимся к походу через ледник. Ты со мной говорил во сне?       — Угу, — улыбнулся я. — Ты тогда спас меня. Никто никогда не осудит тебя за это воровство, Терем.       — Кроме тех, у кого я украл, — серьезно ответил он. — Если бы я их знал, я вернул бы им это сейчас… в сто раз больше. Но я не знаю, кто это были.       — Верни бедным людям, — предложил я.       Это его успокоило. Он встал, сходил в туалет, потом еще пошуршал на кухне, подкрепляясь. Потом нырнул обратно к себе в постель на печке.       — Надо же, говорить во сне, — задумчиво сказал он. — Ты меня опять вытащил из этого Туруфа. Но до сих эти картины у меня перед глазами.        Приготовления в Киооте       На следующий день мы в очередной раз пошли в садаханскую больницу сдавать плановые анализы, и врач нахмурилась.       — Почки работают все хуже и хуже, — озабоченно произнесла она. — Пока изменения в пределах терпимого, но тенденция обозначилась явно. Я не знаю, как организм гермафродитов реагирует на беременность от землянина.       Мы были так же озабочены. В первый раз организм гермафродита реагировал на беременность от землянина совершенно нормально. Но в тот раз Терем носил ребенка-гермафродита. На этот раз плод был мальчик. Это было гораздо дальше от родительского организма, все могло быть совсем по-другому.       Похоже, отпуску наступал конец. Пора было возвращаться под надзор современной медицины.       — Странно, сам я не чувствую никаких проблем. И Ротве не жалуется, — говорил Терем.       — Ну она же сказала, что пока организм терпит. Но если есть тенденция, а в этой тенденции нет ничего удивительного, то дальше может быть все хуже и хуже. Плод будет расти, будет все больше тканей и веществ, чуждых твоему организму. Может быть и выкидыш. Нет, нам надо сделать все, что мы можем, чтобы этого не было.       Я написал письмо на Гетен с просьбой дать статистику о протекании беременности у гермафродитов, беременных земными детьми. Написал Аше, потому что в последнее время переписывался только с ним.       «Попрошу Темдива найти все, что нужно, » — тотчас был ответ.       Мы уже собирались вылетать, убирались в домике, когда пришло письмо. Это было письмо от Маргодж — нашей третьей внучки. Вот что она написала:       «Дорогие родители моего отца! Аше и Темдив передали мне ваш вопрос, мой кеммеринг Родер занимается как раз этими вещами. Сначала немного статистики. При браке гермафродита и однополого мужчины рождаются гермафродиты и мальчики в отношении примерно 3: 1, девочек пока не было. При браке гермафродита и однополой женщины рождаются гермафродиты и девочки в отношении 6: 1. В браках с мужчинами беременность у гермафродитов протекает нормально, если рождается гермафродит, и с затруднениями, если рождается мальчик. Затруднения лежат в области совместимости тканей и отражаются на работе печени и почек. До сих пор все эти затруднения поддавались коррекции при помощи правильной диеты, а также, в случае необходимости, дополнительной искусственной почки. Дети рождались без отклонений. Если земная женщина беременна гермафродитом, никаких особенностей, выходящих за пределы нормы, не было обнаружено. Таким образом, мой совет в данном случае: обследоваться в больнице и всемерно поддерживать работу почек. Дай вам Бог здоровья!»       — А у тебя ведь проблемы и с почками, и с печенью, — заметил я. — Тебе почку регенерировали, а печень зашивали.       — Надо лететь, — согласился мой кеммеринг со вздохом.       Мы связались с Торамом и Кори. Они на велосипедах были где-то далеко, но телефоны у них были с собой. Торам пожалел, что не прихватил с собой аппаратик искусственной почки.       — Поставьте его в больнице, прихватите с собой сменные фильтры и возвращайтесь, — предложил он.       Что ж, при благоприятном развитии событий это была неплохая идея.       Позвонили в посольство, попросили Ази и Федо как можно быстрее снять для нас дом, если пустует тот особняк, в котором мы жили в первый раз, то желательно его же. Ази побежал узнавать. Федо искренне сказал:       — Жаль, что вам приходится прервать отпуск, но мы по вам уже так соскучились!       Потом позвонили Суорду, рассказали ему все и пообещали каждый день выходить на связь по телефону. Он в телефонном разговоре эмоций не проявлял. Сказал только, что будет тосковать без нас. Я ему сказал, что ему придется приехать к нам, а может быть я смогу слетать за ними с Хадри. Рано или поздно надо было приступать к организации вещания через экуменическую сеть, а это было удобнее для начала организовывать в столице. Он только поклонился. Еще я попросил его связаться с Кори и поговорить с ним о Шонсайне. Это он обещал.       Когда Кори и Торам вернулись с прогулки, мы зашли к ним попрощаться. Посидели, покурили, попросили проявить инициативу и связаться с Суордом. Кори отреагировал на это без энтузиазма. Было видно, что хотя ему весьма интересна тема, общаться один на один с шонсайнта он побаивается. Еще они попросили нас разузнать, как там в детском саду их дети. Они звонили туда, и им сказали, что все хорошо, но они попросили нас, особенно Терема, посмотреть собственными глазами и поговорить с детьми. Все-таки это были гермафродиты среди однополых сверстников. Кто знает, какие отношения, незаметные воспитателям, могли складываться у них с другими детьми. Мы сами когда-то об этом думали и очень хорошо поняли их опасения.       Мы в последний раз переночевали на нашей печке. Дом был куплен, он оставался за нами. Рано утром встали, забрали с собой продукты, которые оставались на кухне, и вылетели в столицу.              Ази и Федо успели позаботиться даже о посадочной площадке. Территория за домиком посольства была расчищена и выровнена. Я легко сумел приземлиться на нее. И особняк, тот же самый, был уже снят. Мы расцеловались с детьми. Федо был уже с большим животом. Ребенок Ази, мой тезка, тоже как будто подрос. Похоже, скоро ему предстояло самостоятельно бегать, но пока он ходил, держась за руку родителя. Фред, естественно, облизал всех по очереди и покатал Дженри на спине. Правда, тот в конце концов свалился. Фред принялся его вылизывать.       Перетащив вещи в дом, мы без промедления отправились в больницу. Встретили там знакомую нам уже Зинаиду Александровну. Она была чем-то занята, но тотчас отвлеклась на нас. Мы показали ей анализы и сказали то, что написала нам Маргодж.       — Да, это вполне вероятно, — согласилась она. — Давайте для начала сделаем всестороннее обследование еще раз.       Что такое всестороннее обследование, это мы уже примерно представляли по давним гетенским испытаниям. Терема укладывали на кресло, протаскивали через МРТ, брали анализы крови из разных мест, делали УЗИ и еще десяток других просвечиваний, названия которых мы не знали. К Зинаиде Александровне присоединились двое других врачей и о чем-то тихо переговаривались. Мы ждали несколько часов, успели сходить в кафе. Как всегда в больнице, было сильное чувство тревоги. В больнице всегда так, даже когда у тебя ничего не болит.       Наконец врачи велели нам заходить.       — Очень серьезных проблем у вас нет, — утешила нас Зинаида Александровна. — Печень, насколько можно судить, работает нормально. Видимо, вы достаточно хорошо питались. Плод пока в полном порядке, развивается в соответствии с земными, а не гетенскими, нормами. А вот с почками у вас не все в порядке. И есть угроза иммунного конфликта. Пока только угроза, самого конфликта нет. Мы взяли образцы тканей и посмотрим, как они будут вести себя в лабораторных условиях. Недели две вы должны находиться у нас под присмотром, лорд Эстравен. Пока не будет ясен результат иммунной пробы. Что касается почек, то лучший выход здесь — искусственная почка. Это такой небольшой аппаратик на руке со сменными фильтрами. С ним можно ходить…       Что такое искусственная почка, мы знали.       — А часто надо менять сам аппаратик?       — Раз в месяц. Фильтры менять каждый день утром, если не будет ухудшения в анализах. Если будет, менять два или три раза в день, а иногда ставить два или три таких аппарата. За месяц выяснится, есть ухудшение или нет.       Ну что ж. Месяц предстояло провести в Киооте. По крайней мере, можно будет отпустить Яшу отдохнуть.              Мы пошли к себе, обнялись. Помолились святым, а потом написали Аше, чтобы он спросил у Солеке, что нам делать. Ответ пришел быстро: «Вот слова святого Солеке дословно: если вы поможете ребенку совсем немного, он будет здесь, и будет здесь еще долго». Это нас несказанно обрадовало. Мысленно мы уже готовы были потерять Ротве! Мы уже думали, как останемся без него, как будем его оплакивать, как жить дальше… Но тому, что говорил Солеке, мы привыкли верить.              Якова неожиданный отпуск привел в смятение.       — У меня на очереди прием в посольстве Земли, потом прием у нас по случаю годовщины вступления Гетена в Экумену, переговоры с Кархайдом относительно участия Оргорейна в туристических базах, приглашение от посла Оллюль по поводу отношений Гетена с какими-то третьими планетами, о которых он, Гетен, не имеет никакого понятия — их названия и я-то, профессиональный мобиль, едва вспомнил…       — Ну, ты пока будешь меня вводить в курс дела.       В курс дела я входил целый день. Терем утром был дома, а во второй половине дня отправился в больницу, где ему сделали еще какие-то анализы и поставили на руку знакомый маленький аппаратик. Когда он приходил в себя после заморозки в больнице очага Эстре, он лежал, весь облепленный такими аппаратиками.       Наконец мне удалось убедить Якова, что войти в курс дела я смогу на днях. Он начал обдумывать мысль об отпуске, и она ему нравилась все больше. Я связался с Размышлением, доложил ему наши дела. Сказал, что на днях хочу посоветоваться об одной серьезной проблеме — я имел в виду туристов на Гетене через 50 лет — но пока чувствую себя усталым. Он пожелал мне и Терему всяческого здоровья.       Позвонил и Суорду, как обещал. Он опять по телефону был совершенно сдержан и безэмоционален. Сказал, что уже договорился с Кори о встрече. Я спросил, не писала ли ему Елизавета, он ответил, что это, конечно же, его дело — просить ее о связи с ним, но пока он не решается ей писать. Я решил заняться тем, что ускорить это дело. Сам связался с Елизаветой с ансибля посольства и попросил ее походатайствовать о стипендии для Суорда на обучение в каком-либо университете Хайна. Она обещала и сказала, чтобы он связался с ней через день. Я перезвонил Суорду и передал ее слова.       — Послезавтра она велела тебе связаться с ней. Ты можешь сделать это через точку экуменической сети. Программу курсов мы ей уже передавали. Как только они запишут тебя и назначат стипендию, они вышлют тебе все материалы, по которым ты должен учиться, а также набор контрольных для зачета. Так что послезавтра ты просто обязан это сделать.       Он еще раз поклонился. И сказал:       — Спасибо вам, господин Аи.       Наконец-то в его голосе проскользнули знакомые нотки — хоть какие-то нотки. До тех пор в разговоре он казался совершенно замороженным.       — Как только Терем разберется с анализами, он позвонит Хадри, и они договорятся о том, как будут продолжать книгу. Когда книга будет готова, мы тут в посольстве организуем тираж. Это может даже принести Хадри кое-какие деньги, если книга будет раскупаться. Правда, я в этом не слишком уверен. Но вот если ее переведут на хайнский и будут распространять в Экумене, тут успех будет, я ручаюсь. Такие энциклопедии и справочники всегда пользуются спросом.       — Спасибо вам, — еще раз повторил Суорд.       Книга Терема, по-кархайдски, про планету О, была уже почти готова. Ее мы намеревались передать ансиблем на Гетен, чтобы там ее печатали. Конечно, этим должно было бы заниматься посольство О на Гетене, но его еще не было. Пока, как сказал Яша, какой-то уроженец О выразил только желание быть представителем. Это было, конечно, хорошо, в случае необходимости быстро что-то передать, но для наших дел этого было мало. Поэтому печатью тиража книги Терема я собирался загрузить посольство Земли.       Пришел домой, рассказал все Терему. В доме было тепло: в Киооте центральное отопление. Если бы не беременность, Терему понадобился бы кондиционер при такой температуре. Сейчас ему потребовался только купленный в Садахане свитер. Я чувствовал, как он скучает по печке, но тепло ему нравилось. Кухня тоже была хорошо оборудована, на электричестве, с очистителями воды (и без того чистой на этой планете). Он приготовил ужин.       — Я так отвык без тебя, что почти целый день ничего не мог делать, — сказал он мне мысленно. — Там, в Садахане, мы были вместе целыми днями.       — Здесь я должен буду быть иногда в посольстве. Но ты же тоже там работаешь. Давай ходить туда вместе. Ты будешь там просто сидеть и заканчивать свою книгу. И говорить по телефону с Хадри.       — Давай, — согласился он.              Дни в посольстве потекли своим чередом. Близился прием в честь вступления Гетена в Экумену, и я решил сделать фильм о Гетене. Связался с Темдивом, попросил его организовать съемки каких-нибудь достопримечательностей, желательно короля в Эренранге во время какой-нибудь церемонии, очень желательно — Цитадели, хотя бы издали, но еще лучше внутри, виды Рира, очагов, панорамы полей; океаны, Архипелаг и Перунтер; просто панорамы. Он обещал нанять съемщиков. Хорошо было бы сделать и звуковую дорожку, но тут нужен был человек, говорящий по-хайнски. Я связался с и посольством Экумены на Гетене. Сейчас послом там был хайнец по имени Тишина. На самом деле имена на Хайне довольно сложные, перед этим последним говорящим именем там идет еще одно, не говорящее, обычно длинное и труднопроизносимое, и они им не представляются, называют так друг друга только между собой. Естественно, мне он представился именно как Тишина.       — Я Дженли Аи, первый мобиль на Гетене, а сейчас посол Гетена на планете О.       — О, как приятно вас видеть и слышать! — тотчас вежливо откликнулся он. — Естественно, я очень много о вас наслышан.       Мы еще обменялись вежливыми словами в том же духе, и потом я изложил свою просьбу: принять участие в съемках фильма о Гетене и наговорить по-хайнски звуковую дорожку. Он обещал через своих помощников сам связаться с Темдивом и оказать тому всяческую помощь. Если они успеют с фильмом, то я найду кого-нибудь, кто переведет с хайнского на ки’Отский и сделает к фильму что-то вроде субтитров.       Второй мой вопрос к Тишине был насчет того, когда Экумена планирует установить с Гетеном денежные расчеты. Если бы я мог перевести туда часть своих денег, то все мои просьбы были бы выполнены существенно быстрее. Тишина сказал, что Экумена этим занимается, но мешает отсутствие реальной торговли с Гетеном, в которой конвертация валют прояснилась бы на деле. Однако, сказал он, прибывают корабли, они уже на подходе, строятся туристические базы и гостиницы для инопланетян. Все это должно ускорить процесс, и по его расчетам, Гетен должен был войти в денежную систему Экумены не более чем через два года, а вероятно, и быстрее.       Надо было бы еще поговорить и с премьер-министром, но я сначала решил выяснить у своих внуков политическую обстановку.       И наконец связался со стабилем Размышление.       Рассказал ему про свои дела, а потом изложил свои главные опасения: на Гетен отправляются туристы, в то время как политическая обстановка там к моменту их прибытия обещает быть очень напряженной.       — Вы, конечно, отнесетесь скептически к предсказаниям наших гетенских ясновидящих, — сказал я. — Но эти предсказания можно спокойно пропустить мимо ушей. Я связался с Солеке только тогда, когда мое собственное мнение уже сложилось. Я это просто вычислил. Зная потомков нынешнего короля и нравы при дворе, я без всякого ясновидения могу с большой вероятностью сказать, что обстановка в Кархайде в через 50 лет будет достаточно неприятная для туризма. Солеке добавил про войну с Оргорейном и про то, что Кархайд разорвет отношения с Экуменой. Этого я, конечно, рационально подтвердить не могу. Но это совершенно не исключено при дальнейшей милитаризации Оргорейна и при психически больном короле на троне в Кархайде. Наши короли уже вели себя по отношению к Оргорейну не самым дипломатичным образом. Если он возвысится над Кархайдом достаточно, чтобы диктовать свои условия — а это очень и очень реально — он действительно может потребовать разрыва отношений с Экуменой, потому что эти отношений идут на пользу, фактически, только Кархайду. Оргорейн в них к тому моменту будет не заинтересован, более того, они пойдут вразрез с его интересами.       Размышление задумался.       — Туристов действительно очень много. Их надо предупредить обо всем этом. Хорошо, я поставлю на собрании стабилей этот вопрос. Если обстановка на Гетене к тому времени станет невозможной для туристов, возможно, мы завернем их корабли на Оллюль. Или будет принято другое решение, я не знаю. Жаль, если так.       Потом он поинтересовался, как дела у Суорда. Я рассказал, что он вот-вот начнет активно учиться по дистанционным курсам хайнских университетов.       — Молодец, — одобрил Размышление. — Я начинаю верить, что его миссия окажется способной сдвинуть на Шонсайне хотя бы что-то, хотя бы немного. Надо поздравить Елизавету с таким приобретением.       Суорду, как я и обещал, я звонил каждый вечер. По телефону говорить ему было крайне трудно, но все же он рассказывал хорошие вести. Обучение было организовано, ему прислали материалы, которые он тщательно изучает. Его беспокоило его знание шонсайнского языка.       — Я много читал и, как мне самому кажется, я знаю все необходимое, чтобы читать и писать. Как я уже говорил, шонсайнский язык легок по сравнению с ки’Отским. Но я не знаю произношения. Я только слышал в записи несколько проповедей Шилжулэна. Этого мало. Там же были не все слова, к тому же Шилжулэн говорит с произношением Ердина, это его родина, а в Ердине довольно особое произношение, не такое, как, скажем, в Санахой и по всей остальной планете. У этой страны довольно сложная история, там много диких племен… Мне нужен какой-то аудиокурс общего шонсайнского языка. Я ничего подобного в сети не нашел. Обычно это можно найти на каналах для туристов или на канале правительства страны — так я учил хайнский — но туристов на Шонсайне не бывает, а планетарного правительства там нет, там есть только временные коалиционные правительства, которые распадаются при каждой новой войне…       — Ты спрашивал об этом у Елизаветы?       — Нет.       — Ладно, я спрошу сам.       Связался с Елизаветой, она задумалась. Потом ее осенило:       — Есть же архивы исследователей Шонсайна. Там будут записи языка, которые они делали. Я подниму эти архивы. Позвоню вам сама, или вы позвоните дня через три-четыре.       Я усмехнулся. Когда-то я сам учил кархайдский по таким записям исследователей. Они обычно сделаны очень старательно, но кархайдский мне пришлось доучивать на месте.       Впрочем, другого выхода, вероятно, не было.       Потом мне самому пришла в голову одна идея, и я связался с Бао.       — Бао, правильно ли я понял, что вы в курсе, какие колонии Шонсайна есть сейчас на О?       — Ну, — осторожно ответил он, — кое-что на этот счет я знаю.       — Нет ли среди них новоприбывшей? Которая сейчас живет еще в первом поколении?       — Таких даже две. Одна в Окете, неподалеку от Киоота. Занимаются в основном земледелием, пока до процветания им далеко, но они получают приличное пособие от Экумены. Вторая в горах Кер’рота.       Вторая не подходила, а вот с первой, по-моему, стоило попробовать пообщаться.       Я перезвонил Суорду и рассказал о новоприбывшей колонии, недалеко от столицы, в которой все переселенцы, конечно, знали родной язык. Он воспринял это предложение без всякого энтузиазма, но, по обыкновению, сказал:       — Если таково ваше мнение, я готов повиноваться.       — Поговори с ними, — предложил я. — Вдруг ты найдешь там и единомышленников? Они же только что с войны.       — Мне же трудно говорить с незнакомыми, вы знаете, — сказал он. — Но хорошо, я это сделаю. Мне нужно еще месяца три провести в Меруо. Найти себе преемника, обучить его. Потом я буду свободен. А где и как я буду жить в Киооте?       — Где — это место ты знаешь, а как — пусть это тебя не беспокоит.       Он поклонился, я помахал ему рукой, и на этом решение было принято.              Терем тем временем дописал книгу про О. Они с Хадри тоже постоянно перезванивались, и, как я слышал краем уха, не испытывали трудностей телефонного общения. Хадри перевел главное содержание на ки’Отский, прислал нам по сети, и я нашел в столице небольшое книжное издательство и оплатил из своих денег тираж в 500 экземпляров. Книга носила название «Планета О глазами планеты Гетен». Издана она была, на мой взгляд, небрежно, но это в традициях О. Со всей тщательностью они издают только свои сакральные книги, так называемые «Дискуссии». Остальное у них примерно такого же качества, как газеты, которые они любят больше книг.       Зато фильм о Гетене нас впечатлил. Мы оба смотрели, не отрываясь. Он начинался с заснеженных видов гор, ледников, в это время голос по-ки’отски рассказывал о географии планеты Зима и ее климате, потом шли картины весны и лета. Потом были сняты города — и Эренранг, и Мишнори, потом Рир и его цветущие окрестности, потом очаги и, наконец, люди — стоящие и идущие по улице, улыбающиеся и озабоченные, одетые просто и нарядно. Запечатлены были и процессии в Эренранге во главе с королем. К сожалению, лица короля было нельзя разглядеть, он был снят издали; видимо, на близкую съемку не успели получить разрешения. Потом съемки, как приземляется какой-то корабль — это было явно сделано уже после нас, вероятно, это был хайнский корабль, прилетевший, когда мы уже улетели. Показана была и наша лаборатория. Все это комментировалось голосом, и текст был простой и трогательный. Фильм кончался видом памятника, который поставил Аргавен 16 нам с Теремом, и торжественными словами о том, что отныне Гетен, несмотря на его удаленность, является полноправным и уважаемым членом экуменического сообщества. Смотря на себя на памятнике, мы с Теремом чуть не прослезились. Как постарался Хайн! Они не только собрали массу записей и смонтировали цельную картину, но и успели найти человека, говорящего по-ки’Отски! Я-то думал, что придется делать субтитры.       К сожалению, этот прекрасный фильм, скорее всего, должен был сыграть ту же двусмысленную роль, что и наша Энциклопедия. А именно, поскольку его делал Хайн, ему, конечно, предстояло распространиться по всей экуменической сети. И количество желающих попасть на Гетен после просмотра могло только возрасти. И, скорее всего, возрасти очень прилично.       С таким фильмом прием в посольстве получился отличный. Мы пригласили туда всех послов на О, и человек 50 приняли приглашения, остальные прислали поздравительные письма, сославшись на дела. Приглашали и всех подряд — послов усадили за стол в доме нашего посольства, а во дворе поставили десяток столов с фуршетом. Показывали фильм и в доме, и на экране, выведенном во двор. Дарили всем Энциклопедию Гетена и книжку «Планета О глазами планеты Гетен», на которой значились два автора — Эстравен и Хадри. Энциклопедия большого интереса уже не вызывала, а книжка привела читателей в восторг. Все экземпляры моментально расхватали. Скоро, подумал я, можно будет начинать торговлю.       На Хайне большим интересом пользовался тот вариант, что написал Терем. Хотя кархайдский там менее известен, чем ки’Отский, они его тут же перевели и разослали по всем планетам. Вероятно, раздел про гомосексуализм Терему в конце концов удался. На Гетене печатью тиража занялось посольство Экумены. Там тоже не часто читают книги, так что много они не печатали, но все-таки Терем был рад, что успел закончить свой труд до того, как беременность и роды отвлекут на себя все его внимание.              Переговоры с Оллюль взял на себя Яков — это было последнее, что он собирался делать перед отпуском — а насчет туристических баз в Оргорейне пришлось говорить мне. Тема, по понятным причинам, мне крайне не нравилась. Я связался с премьер-министром Кархайда. Это был уже не Фрайт, с которым я говорил в прошлый раз. Новый премьер мне не понравился. Поэтому вся моя дипломатия свелась к тому, что я — простой посол Гетена на О, а туризм на Гетен — это прерогатива Экумены, и тем более не мое дело вмешиваться в отношения Кархайда и Оргорейна. Премьер был прекрасно осведомлен о том, что я имею авторитет среди стабилей Экумены по вопросам планеты Гетен и о том, что они будут спрашивать мое мнение. Но я уверял его, что это вовсе не так. Говорил он намеками и лестью, как это принято в придворных кругах Кархайда, и мне это было неприятно. Я предпочел бы поговорить с самим королем. Но, конечно, такую ансибль-аудиенцию можно было запрашивать только по серьезным причинам. Я доложил премьеру, как идут дела в посольстве, он равнодушно покивал, и на этом мы расстались. Про книгу он ничего не сказал. Очевидно, и без того недолюбливал всех инопланетян как первертов, но уж гомосексуалисты казались ему первертами из первертов, какими-то немыслимыми сверх-первертами. И смотря на вещи гетенскими глазами, а я не утратил этот взгляд, я его хорошо понимал.              Мы с Теремом уставали в посольстве — я от дел, он от обилия народа и от того, что я все время был занят. Вернувшись домой после разговора с премьером Кархайда, мы оба были невеселы.       — Хочу на Гетен, — сказал я. — Мне надоело здесь.       — А что мы будем делать там, прилетев во время войны?       — Жить в Эстре, — ответил я. — Растить Ротве. До Керма война не дойдет. Солеке же сказал про южный Кархайд. В Керме будет полно беженцев. Будем помогать им.       Мы улеглись и обнялись под одеялом. С аппаратом искусственной почки все анализы у Терема, которые он регулярно сдавал, были нормальные. Я погладил его живот. Он был уже большой. Кончался третий месяц.       Утром я стал свидетелем преоригинальнейшего зрелища. У Терема его небольшой аккуратный мужской орган стоял вертикально, как будто был готов к эрекции. Мало кто из беременных переживал нечто подобное! Сам Терем смотрел с ужасом, а меня это позабавило. Я пощекотал его рукой, как нужно, быстро добился отдачи и уложил орган назад, в его мешочек. Терем закрыл лицо руками от стыда.       — Ротве, видимо, принялся формироваться как мальчик, — предположил я. — Вот и поделился с тобой своими гормонами.       — Какой ужас, — жалобно прошептал он. — На что я похож, о святые!       — На гермафродита, беременного мальчиком, — засмеялся я.       Я прижал его к себе, мой смех его успокоил. Но он все еще прятал лицо.       — Ну давай спросим наших врачей.       — Да мне будет стыдно спрашивать такое!       — Хорошо, я спрошу.       В больнице полностью подтвердили мое интуитивное предположение, взяли еще штук десять анализов на гормоны, и анализы подтвердили, что плод интенсивно выделяет мужской гормон, как и положено земным мальчикам на этом периоде развития. Терема это несколько успокоило, но он по-прежнему стыдился своего вида.       — Глупый ты, — сказал я ему. — Любой твой вид для меня прекрасен. Давай отдохнем сегодня от посольства.       Вытащили свои уже позабытые велосипеды и поехали по Киооту. Ехали медленно: с большим животом Терему стало уже трудно быстро ездить. Впрочем, у Федо был живот еще больше, а они с Ази катались вовсю. Но они были моложе нас.       Насладились видами столицы всей планеты, в которой не было домов выше пяти этажей, и то мы таких насчитали только два — это был крупный бизнес-центр. Зато все двухэтажные особнячки были красивые и на вид какие-то традиционные, как будто заново здесь ничего не строили, только укрепляли и чинили то, что уже было. Даже столичный город дышал полным спокойствием. Интересно, какими сонными были деревни? Или за фасадами этих домов, как и во всем мире, кипели страсти?       В большом супермаркете рядом с бизнес-центром нашли все продукты, которые видели в Садахане, купили все необходимое для салата Гаума и пяток видов новых сыров на пробу. Вернулись домой голодные и набросились на еду.       Хадри позвонил и сказал, что ему заплатили денег за книгу — за тот ее вариант, который написал Терем и который перевели на Хайне. Он был подписал двумя именами (и правильно, без Хадри Терему неоткуда было бы узнать о гомосексуализме). Большую часть денег он отдал в Меруо, себе оставил только на одежду, когда собирался трогаться в путь вслед за Суордом. Елизавета выполнила обещание, нашла в архивах записи шонсайнской речи и по сети переслала их Суорду и Хадри. Мне по-прежнему казалось, что это не лучший метод. Но пока они интенсивно занимались.       Утренние эффекты мужских гормонов у Терема появлялись еще два раза. Я по-прежнему обходился с ними так же: возбуждал его, получал ответ и укладывал орган назад. Терем прятал лицо у меня на груди и шептал:       — А мне это приятно…       Это и мне доставляло удовольствие. Где-то в глубине души я всегда воспринимал Терема не только как женщину, но и как мужчину. Даже, может быть, больше как мужчину, чем как женщину, несмотря на наши отношения. Да это было трудно объяснить. Он был мне дорог просто таким, как был. Я по-прежнему помнил ледник и полгода в Эстре.       Иногда мы слушали и смотрели сны друг друга. Терему больше никогда не снился ни склон горы со стреляющими ружьями, ни воровство в Туруфе. Его сны стали спокойными, часто снился Ротве, движения которого он уже начал слышать во сне, хотя наяву пока не слышал. А вот мне однажды приснился грузовик на Пулефен. Когда-то он снился мне каждую ночь. И на этот раз в мой сон вмешался голос Терема. Он говорил мне, что мы давно приехали. Я видел того человека, который умер, но потом перестал его видеть. Голос Терема меня успокоил, и я проснулся, видя вокруг себя нашу заснеженную палатку.       — Вот ты и снова спас меня, — сказал я другу. Он гладил меня. Картины снежной палатки перемешались с картинами комнаты, и я проснулся.       — Как же странно видеть сны… — задумчиво сказал Терем.       — Тебе не страшно, что я подсмотрю что-то?       — Да ты уже все видел, — усмехнулся тот. — Нет. Мне давно ничего не страшно. Мне сразу после долины теней перестало быть страшно все, что связано с тобой.              Две недели мы провели за работой в посольстве. В больнице сказали, что иммунный тест не показал несовместимости тканей, и это очень хорошо. Но за работой почек надо продолжать наблюдать. Мы и наблюдали. Суорд и Хадри у себя в Меруо занимались по хайнским учебникам и подготавливали отъезд. Я не спрашивал, как к этому отнеслись их жены.       Однажды к нам зашел какой-то человек и сказал:       — Я видел у вас собаку не хайнской породы.       — Фред — породы ездовая лайка, это порода с Земли.       — У меня собака с Шелта. Они по своему происхождению тоже с Земли. И у меня сука. Может быть, попробуем их свести? У моей как раз сейчас течка.       Мы согласились, и он привел нам свою собаку. Похожа она была, по моему мнению, на крупную дворнягу, но вполне возможно, на Шелте такие породы.       Это был первый в жизни раз, когда Фред нам изменил. Не слушая наших голосов и не обращая на нас никакого внимания, он кинулся к суке и завертелся волчком вокруг нее. Сука сперва смотрела на него очень подозрительно и даже скалила зубы. Но ее хозяин проявил недюжинное умение, и очень скоро две собаки уже мирно играли друг с другом. Мы познакомились, хозяина собаки звали Охремистрой, он сам был шелтец, но женился на ки’Отке и переехал сюда. У них даже было седорету, так что ему пришлось принять на себя вечернюю касту. По специальности он был инженер, работал в горном институте. Собаки были его хобби. Много раз он пытался свести двух своих сук с хайнскими собаками, которых иногда завозили на О, но щенки рождались мертвыми. Увидев собаку незнакомой породы, он решил попробовать счастья и с ней. Мы пожелали ему удачи.       Через месяц анализы у Терема снова ухудшились, и ему поставили вторую искусственную почку. Мы здорово волновались. Зато Ротве не проявил на этот счет никакой озабоченности. К пятому месяцу он стал двигаться. Раньше, чем гетенские дети, и не так активно, но вполне чувствительно. Плавал в околоплодных водах и трогал стенки своего жилища. В больнице взяли полный набор анализов и остались довольны. С двумя искусственными почками анализы опять стали нормальными.       У Федо ребенок уже успокоился и улегся как положено в ожидании появления на свет.       Два раза мы навещали в детском саду детей Торама и Кори. Детский сад был при посольстве Хайна, там же была и школа для детей всех посольств на О. Детей в саду было немного. Вели они себя как все дети: катались на горках, играли в прятки и визжали. И Карот, и Пиус были посреди всей этой компании. Не надо было особо расспрашивать, чтобы увидеть, что их принимали наравне со всеми. На всякий случай мы поговорили с воспитательницей. Она пожала плечами:       — Их считают за мальчиков. Ведь они мочатся как мальчики. А дальше никто, знаете ли, не заглядывает.       — Но они могли сами проговориться…       — Ничего подобного не слышала. По-моему, их самих в этом возрасте это не волнует. Но даже если проговорятся, мне кажется, не произойдет ничего особенного. Некоторое время все будут удивлены, а потом начнут играть, как играли.       Во второй раз дети уже знали, что Карот и Пиус гермафродиты. Мы поговорили с ними, но оба были совершенно невозмутимы, только Пиус спросил:       — А когда наши родители вернутся?       — Тебе тут надоело? Плохо? — насторожились мы.       — Не, мне не надоело! Мы играем в больницу! Я — врач! Как Торам! Я знаю все болезни. — Он говорил с нами по-кархайдски, но уже был слышен акцент. Скоро хайнский станет его родным языком. А может быть, ки’Отский.       Карот, сын Кори, вообще был молчалив, как и его родитель.       Когда мы собирались уходить, к нам подошла какая-то девочка лет пяти и сообщила по большому секрету:       — А Карот и Пиус — это мальчикодевочки!       — А ты? — спросил я.       — А я девочка! — гордо заявила она.       — А мальчиком быть не сможешь! — Я засмеялся и в шутку дернул ее за косичку. Девочка крепко задумалась, а потом решила:       — А я и не хочу.       — И правильно. Все такие, какими их сотворил Бог. Ты слышала про Бога?       Она кивнула и серьезно ответила:       — Бог все сотворил.       — Умница! — восхитились мы. И нам этом проблема показалась нам исчерпанной, тем более что Кори и Торам возвращались уже скоро.       Однако, откуда дети хайнского детского сада могли знать о Боге? Жаль, мы не спросили девочку, с какой планеты ее родители. На вид она была повыше среднего хайнского роста, но по детям мало что можно сказать насчет их планеты.              Ази, который занимался организацией ансибль-связи с Гетеном, сделал передачу о работе нашего посольства, и пригласил нас с Теремом выступить. Передача, слава Богу, шла в записи, так что получилось, что мы говорим гладко и без запинки. Я рассказал о том, как были установлены дипломатические отношения, о правительстве О и его демократически-простой работе, о приемах в нашем посольстве, об успехе Энциклопедии, о фильме. Терем добавил о работе над книгой «Планета О глазами планеты Гетен». Про гомосексуализм, конечно, упоминать не стал. Рассказал еще про то, что наш математик Шорст нашел здесь целую школу талантливых учеников и сейчас занят преподаванием. Оба мы прибавили, что посольство работает успешно, и сами мы немногим больше чем через год намерены возвращаться домой, на Гетен, и что мы по нему очень скучаем.       Когда передачу увидели на Гетене, нам пришло письмо от самого короля, Аргавена 16.       «Дорогие мои подданные, лорды-герцоги Терравен и Эстравен! — писал король. — Я видел вас по ансиблю и вспомнил так хорошо, как будто вернулся в годы своего детства. Я очень доволен вашей работой на О. Вы были теми, благодаря кому Гетен вступил в Экумену, и продолжаете успешно делать это дело. Надеюсь, и с личной жизнью у вас все благополучно. Желаю вам всяческих дальнейших успехов! А когда вы сочтете ваше дело выполненным, планета Гетен с радостью раскроет вам свои объятия! Я велю щедро наградить вас по прибытии. Ваш король Аргавен 16».       Ах, знал ли король будущее собственной планеты? Да нет, откуда бы ему это знать. При всех его достоинствах — а мы искренне любили Аргавена 16 — он, как и вся его династия, не отличался проницательностью. Может быть, он даже не догадывался о будущей борьбе двух своих сыновей за престол. Нам оставалось только вздохнуть. Мы представляли себе свое будущее на Гетене куда менее радужным.       Мы обнялись. Мы были вместе. Что бы нам ни грозило, мы встретим это бок о бок. И сделаем все, чтобы защитить нашего Ротве. Возможно, ему придется когда-нибудь оправдать свое имя и стать миротворцем на Гетене?              Прошел еще месяц, в течение которого анализы у Терема не ухудшались. Мы проводили время в посольстве до обеда, а потом шли гулять или ходили по разным местам, вроде университета, горного института, голографических кинотеатров, просто театров. В университете познакомились с расписанием лекций — у них было неплохое образование в области логики, математики, истории своей планеты и юриспруденции. Но большая часть курсов была посвящена изучению сакральных книг. Это немного напоминало средневековые университеты Земли. Школяры — так называли себя сами студенты — вели бесконечные диспуты на схоластически-религиозные темы. Вход был свободный, но мы туда не пошли. В Бога на этой планете не верили, и поэтому их религия в форме дискуссий нас не интересовала. Мы предпочитали молиться.       В горном институте был прекрасный музей минералов, который мы с удовольствием посмотрели.       Представление в театре мы с трудом выдержали до конца. Драмы там не было, было что-то среднее между оперой и балетом. И танцевали, и пели ки’Оты хорошо, но при этом как-то необъяснимо скучно.       Самое большое удовольствие и Терему, и мне доставил зоопарк. На почетном месте мы увидели там нашего чонки: его еще не забрали на Хайн. Вокруг толпился народ. Но мы на него любоваться не стали, а смотрели на всяких инопланетных существ. Чуть ли не половина была с моей родной Земли. Я показывал Терему медведей, выдр, лис, зайцев, тигров… Как обычно, животные приводили Терема в восторг. Ему нравились птицы, а птиц там было великое множество. Зоопарк был оборудован хорошо: клетки были просторные, со всем, что нужно каждому виду животных. Многие клетки были устроены так, что проход для зрителей был посередине, отгороженный стеклом, прозрачным только в одну сторону, так что звери и птицы видели минимум людей. Рыбы в аквариумах тоже были захватывающим зрелищем.       — Как это прекрасно! — повторял Терем. — Я все не могу поверить, что такое разнообразие существует в живой природе.       — Ну не в такой концентрации, конечно, — отвечал я. Но, действительно, при бедности флоры и фауны Гетена поверить в такое множество разнообразных живых существ трудно.        Еще Шонсайн       Однажды утром я проснулся рано. Терем еще спал. В посольство торопиться было не надо, и я решил посмотреть немного про Шонсайн. Вышел со своего телефона в экуменическую сеть и стал искать какие-нибудь по возможности нейтральные каналы. Вспомнил это сложное имя: Шилжулэн Байр Шуулах. Набрал его по-хайнски, и поиск быстро вывел меня на его канал. На портрете был изображен типичный шонсайнта: смуглый, красивый, стройный, горделивый. Он казался молодым, хотя вряд ли был так уж молод. Впрочем, возможно, на Шонсайне редко доживают до старости.       Канал был хорошо организован: там можно было посмотреть проповеди Шилжулэна в видеозаписи (он прекрасно держался, говорил ясно и спокойно), тут же прочитать их текстом на шонсайнском и тут же — в переводе на хайнский. На хайнском я стал читать. Первая же проповедь был посвящена войне между Ердином и Гарчигом. «Борьба ведет лишь к умножению ненависти, — говорил пацифист. — Завоевать Гарчиг для нас означает превратиться в него и стать вторым Гарчигом. Сейчас мы ведем справедливую войну, но если победим, то превратимся в жестоких завоевателей, недостойных милости Санала. Ибо Санал Болгогдсон Хаягууд обещает победу всем — и это значит, нас, в свою очередь, победят. Нам нужно стремиться к другому, мы должны жить в мире. Вот это и будет настоящая победа, обещанная Саналом всем народам. Но рядом с Гарчигом в мире жить мы не сможем, ибо он тотчас восстановит свое господство над нами. Нам надо уйти из этого мира. В Экумене есть множество планет, на которые мы можем улететь. Они пригодны для жизни, хотя и не идут ни в какое сравнение с нашим дорогим Шонсайном, который все мы так любим. Но не правда ли, что больше планеты следует любить людей? Из любви к людям мы должны покинуть эту планету и начать строить жизнь на новом месте, без войн и вражды…»       Шилжулэн проповедовал не эмиграцию маленькими группами. Он хотел просить Экумену выделить всему Ердину часть какой-нибудь малозаселенной и пригодной для жизни планеты. Как он собирался перевозить туда целое государство, со всеми людьми и скарбом? Это была какая-то утопия. Впрочем, вспомнил я, Шонсайн очень богат. Возможно, им хватит денег оплатить сотню кораблей, особенно если планета будет недалеко.       В целом, этот убежденный пацифист мне понравился. Я попробовал поискать другие каналы государства Ердин, на которых можно было бы посмотреть отклики людей на его проповеди. Нашел только один, молодежный и милитаризованный. То есть милитаризованных каналов было сколько угодно, но был только один, где упоминался Шилжулэн. Его называли там не иначе как сумасшедшим и предателем. «Мы никогда не покинем Шонсайн, эта планета принадлежит нам!» — писали люди. — «Мы будем бороться до конца! Рано или поздно Гарчиг смирится с тем, что мы свободные люди и больше не являемся его рабами!»       А ведь Шилжулэн сказал умную вещь — завоевать Гарчиг означает превратиться в него. Я вывел на экран карту Шонсайна. Сначала физическую. Там был только один материк, как бы опоясывающий планету вдоль экватора, на север и на юг простирающийся до умеренных широт. По полюсам были океаны. Было много гористых местностей, треть экватора была в горах. Остальные две трети — равнины, покрытые лесами. Тропические саванны были пересечены огромными реками, из-за чего почти не было пустынь. В умеренных широтах было много внутренних морей и больших озер, впрочем, и там были горы. Климат везде был жаркий, в том числе и в умеренных широтах. По крайней мере, по сравнению с Гетеном и даже с О. От данных по полезным ископаемым просто кружилась голова. Железо, медь, масса цветных металлов, везде золото и серебро, месторождения алмазов, драгоценных камней… Понятно, что улетали оттуда люди только совершенно отчаявшиеся. Но вот зачем воевать, если богатств достаточно на территории любой страны? Чтобы иметь их еще больше? Я чего-то по-прежнему не понимал в Шонсайне.       Потом вывел политическую карту. Нашел Ердин и Гарчиг: Ердин был государством в южном полушарии, компактным, довольно большим, захватывающим и экватор, и южные умеренные широты. Было помечено, что там есть скотоводство и земледелие. Гарчиг — еще больше, раскинулся длинным серпом почти от южного до северного океана. Про промышленность ничего сказано не было. Золота было достаточно на обеих территориях. На взгляд дилетанта, никаких военных шансов у Ердина против такого гиганта не было, но на Шонсайне были военные стратеги, а это совсем другое дело. Они могли, например, разрезать серп на части в районах гор… Я отмахнулся от военных мыслей. Еще не хватало мобилю Экумены планировать военные действия.       По равнинным областям экватора и тропиков раскинулись два обширные красавца — государства Ширенген и Тулхур. Я вспомнил, что Суорд рассказывал о непримиримой вражде между ними. Говорил, что Тулхур обречен, но по карте я этого не понял. Слава Богу, военное мышление у меня еще не появилось. На вид они были равны по территории и силам. Я вызвал военную сводку, долго искал в ней, наконец нашел: нет, Тулхур пока не побежден, хотя армия Ширенгена продвинулась в глубь страны. На некоторых фронтах, писали хайнские аналитики, имеются продвижения армии Тулхура. Снова полюбовался на них на физической карте. Скотоводство и земледелие, добыча руд и драгоценных металлов, развитое производство… Про производство я поинтересовался подробнее. Тулхур производит военные самолеты. Очень развито было производство истребителей. В Ширенгене преобладало строительство танков.       Были и виды городов, но я не стал их смотреть. Какие могут быть города в постоянно воюющих странах?       Поискал Салгах, родину предков Суорда. Нашел довольно большую область Санахой, почти всю расположенную в тропиках южного полушария, примерно половина ее — в горах. Именно в горах и нашел маленькое государство Салгах. Никаких фронтов рядом отмечено не было. В Салгахе разводили скот и добывали руду. Производство было в основном мирное, автомобили и высокоточные станки, но ряд заводов выпускал и самолеты. Что это были за самолеты, мирные или военные, указано не было, но я уже автоматически представлял себе на Шонсайне в основном военную технику. Однако, странно. Солеке сказал, что через 4 года Салгах будет завоеван. Кто же его мог завоевать? Он граничил только с Санахой, а эта страна вроде бы не была его врагом. Впрочем, что ей стоило лишь захотеть лишить его независимости.       «Суорд, — написал я в Меруо. — А как ты сам объясняешь, почему ваши люди так склонны воевать? Ведь богатств на вашей планете, казалось бы, хватит на всех.»       Утром Суорд не ответил. Вероятно, рыбачил. Письмо от него пришло вечером, когда мы с Теремом были в посольстве и занимались там, вместе с Ази, программой передач на Гетен на следующий месяц. Это была радостная работа, потому что вещание развивалось. Предстояли две совместные конференции ученых университета — по медицине и по горному делу. Две дискуссии школяров с О и логиков из университета Кархайда. Слава Богу, налаживалась связь и с Оргорейном: там готовили передачу про демократию, а нам, на О, надо было подготовить ответную. Ази сказал, что уже связался с двумя политологами из университета.       И тут снова Шонсайн. Я с трудом мог скрыть горечь, хотя сам затеял этот разговор.       «Господин Аи, на этот вопрос вряд ли кто-нибудь сможет ответить. Кто я такой, чтобы даже пытаться предлагать ответ? Сам я перебирал в уме многие возможности, вплоть до того, что раса шонсайнта была создана хайнцами искусственно, с повышенной агрессивностью (как раса гетенцев была создана гермафродитами). Но это, скорее всего, фантастика. Вероятнее всего, так исторически сложилась культура этой планеты. И еще мне кажется, что ваши слова насчет богатства Шонсайна — это один из ключей к пониманию агрессивности. Богатство ведь развращает. Сколько бы его ни было, его хочется еще больше, особенно когда у тебя самого достаточно, чтобы построить танк и самолет. Но это не объясняет дикую жестокость завоевателей по отношению к побежденным. Им выгоднее превратить их в рабов, а они их уродуют. Увы, где-то в глубине души я сам чувствую себе эти гены, гены насилия. Но наша культура, культура бедной колонии, заставляет нас держаться друг за друга. Свою агрессию мы обращаем на борьбу с обстоятельствами. Увы, это все, что я могу сказать.       Кстати, сегодня вечером пришла новость по новостному каналу Гарчига. Проповедник-пацифист Шилжулэн Байр Шуулах был убит сегодня во время проповеди на границе двух государств.       Вы позволите мне приехать через две недели? Я закончил все дела в Меруо. Я вновь повторяю свою огромную просьбу помочь мне с каналом вещания на Шонсайн. Боюсь, что я чисто технически не в состоянии это сделать, не говоря уже о содержании. О, прошу вас, будьте так добры!»       Я даже порадовался его скорому приезду.       «Постараюсь, если позволят дела, прилететь за тобой, » — ответил я.       Вот, значит, и еще одного пацифиста убили. Я полистал новостные каналы Хайна. Информация подтвердилась. Естественно, убили его с изощренной жестокостью. Я до сих пор не мог заставить себя смотреть на эти картины.       — Знаешь, после эксперимента хайнцев на Гетене я ничуть не удивляюсь предположению, что они поэкспериментировали и на Шонсайне, — сказал мне Терем, прочитав письмо. — У нас они создали расу, которая почти не знает войн. Возможно, они испытывали и противоположные варианты: какая должна быть планета и какая раса, чтобы войны были постоянными. Тогда миссия Суорда, судя по всему, обречена на провал.       — Ты знаешь, о доисторическом периоде Хайна очень мало известно. Но кое-какие данные о том периоде все-таки сохранились по разным планетам. И предположение, что они специально выводили агрессивную расу, не вяжется ни с какими данными.       — Слава Творцу и святым, — прошептал Терем.       На следующий день ему сняли один из двух аппаратов искусственной почки, и мы несколько дней находились в озабоченности. Ротве — ничуть, он вовсю двигался, заметно рос и передавал Терему мыслями свое хорошее настроение. Хербор тоже передавал когда-то, но не так ясно. У Ротве были явно выраженные способности к телепатии. Особенно активен он был по вечерам. Мы с Теремом долго не могли заснуть, гладили его живот, а сын в ответ поглаживал его со своей стороны. Каждый день Терему делали анализы, но они не показывали отклонений. Кажется, почечный кризис миновал.       Приближалось время и Федо рожать ребенка. Ази, естественно, отвлекся от работы в посольстве, и основная тяжесть легла было на меня, но тут приехали Торам и Кори.       Они прекрасно отдохнули. Суорд свозил их на рыбалку в море, как и нас, только на этот раз ловили сетью. По скупым рассказам Кори можно было понять, что рассказы Суорда о Шонсайне произвели на него естественное гнетущее впечатление. А намерение Суорда отправиться туда показалось безумием.       — Он не вполне нормален, — твердо сказал Кори. — Он не отдает себе отчета в безнадежности своих действий.       — Солеке считает иначе, — заметил Терем.       — Лорд Эстравен, — твердо сказал Кори, — насколько адекватен Солеке, судить не мне, но проповедь пацифизма на Шонсайне обречена на провал, это ясно без всяких предсказаний.       Интересно, знал ли Кори, что Суорд собирается проповедовать не пацифизм? Насколько я понял, не знал. Оставшись одни, мы с Теремом поговорили мысленно, какие отношения могли сложиться у Суорда с Кори, и пришли к выводу, что, скорее всего, довольно натянутые. Рассказывал он ему про Шонсайн по нашей просьбе, да и возил в море, скорее всего, чтобы доставить удовольствие нам, а еще, скорее всего, гораздо теплее отношение у него было с Торамом. Недаром Торам промолчал, когда Кори говорил, что Суорд ненормален. Но я не стал выспрашивать мнение Торама. Я не привык вызывать несогласия между кеммерингами. Тем более, что Кори был беременен. Океан, видимо, вызывает это событие. Кори ведь собирался давно, а случилось это сейчас, в отпуске.       Впрочем, первым делом эта парочка кинулась забирать из детского сада своих детей.              Слетать за Суордом мне не удалось, и он приехал на поезде — впрочем, именно через две недели, как и обещал. Хадри не было. Он пока оставался с женой. Она чем-то болела, и оставить ее он не мог.       Мы были дома, когда Суорд пришел. Уже был вечер. Он предупредил нас, что приезжает. Когда пришел, выглядел как-то особенно мрачно, почти все время молчал, смотрел вниз, низко поклонился, но не дотронулся, вопреки ритуалу, до моей ступни. Мы приготовили ужин, напоили его вином (пил он, впрочем, очень мало, а Терем не пил совсем, так что основная доля досталась мне), покурили. Терем пошел писать письмо Хадри, а мы с Суордом остались наедине в его комнате. Немного он все-таки выпил, и это развязало ему язык.       — Что с тобой? Устал? — спросил я его.       — Нет, — ответил он тихо. — Но я сейчас не имею права ни смотреть на вас, ни касаться вас… — И продолжал с видимым трудом: — Мне снились эротические сны… Когда я без Хадри, мне иногда они снятся. Но такого… Я чувствую себя недостойным даже быть рядом с вами.       — Сны? — удивился я. — Но ведь это только сны.       — Полу-сны, полу-фантазии, наверное, — ответил он. — Хотя это было во сне. Я… я был с вами.       И он замолчал, опустив голову.       — Наяву это невозможно, — сказал я, стараясь говорить как можно мягче. — Ты женат, и я женат…       — Боже, да наяву мне и мысли такой не может прийти! — воскликнул он и закрыл лицо руками.       — Так и забудь об этом сне.       Он помолчал и добавил:       — Вы спрашивали, откуда в нас жестокость. Я не знаю, откуда, я думаю, что это гены… Но мне снилась именно она. Она была обращена на меня. И я получал от нее удовольствие. Это… Это я не могу забыть, это было ужасно…       — И все же забудь, — повторил я. — Вот ты рассказал, облегчил душу. Ну и все прошло.       Он встал передо мной на колени, по-прежнему с опущенной головой.       — Простите меня, — прошептал он.       Я искренне пожалел этого несчастного человека.       — Если тебе это так важно, то я тебя прощаю, — сказал я.       Он наконец поднял голову и посмотрел на меня.       — Благодарю вас, — сказал он. — Я должен больше молиться. Как вы видите, тьма объемлет меня. Я погружен во тьму. Но рядом с вами я начинаю видеть свет…       — Ложись спать, и пусть тебе снятся добрые и хорошие сны. Хочешь, мы еще раз вызовем по ансиблю Солеке. Он что-нибудь скажет тебе.       — Благодарю вас! — воскликнул он. — Без вас я не решился даже написать письмо блаженному Аше. А у меня накопилось много вопросов… Но и вы, я надеюсь, не откажетесь ответить на многие из них.       — Завтра, — пообещал я, велел ему спать и пошел к себе.       Терем смотрел на меня, усмехаясь.       — Ладно тебе смеяться, — сказал я. — Он несчастный человек и, конечно, отчасти больной. Но похоже, насчет генов Шонсайна он прав. Это у них, что называется, в крови. Впрочем, ты сам однажды хорошо сказал: надо верить не в гены, а в святых и молиться им.        Терем меня все-таки ревновал, и мне пришлось долго мыслями говорить ему, что я не испытываю к Суорду никаких чувств. Он был сжавшийся и какой-то неуверенный. Даже к Осторожности он ревновал меня не так остро. Я побоялся, что сегодня ночью ему будут сниться плохие сны, и почти всю ночь не спал. И думал: как же различаются чувства Суорда, действительно все время какие-то темные, при самых его лучших намерениях, и наши с Теремом светлые и теплые чувства!       Но никаких плохих снов у него я не уловил. Он спал крепко, и сновидения проскакивали картинами без сюжетов — мы с ним едем в поезде, ходим по Киооту, сидим в посольстве, он говорит с Хадри по телефону и так далее. Я шептал ему в ухо: «Террем, я люблю тебя!» И он отвечал во сне: «Дженлли… Я люблю тебя….» И мое сердце делалось теплым.        В середине ночи я встал в туалет и, выйдя на улицу, заглянул в окно к Суорду. Тот стоял на коленях, сложив руки у груди. Ясно было, что сон он отложил на потом.              На следующий день Торам пошел работать в больницу — я уже писал, что он работал там на полставки — и мы с Теремом пошли туда же на очередные анализы. Там мы встретились, и я спросил Торама, что он думает о Суорде.       — О, это очень хороший человек, — тотчас ответил лорд Хонт. — Очень искренний и в то же время сдержанный и владеющий собой. Я смог несколько слов сказать с ним мысленной речью. Это было, когда он приглашал нас на рыбалку вместе с ним. Я спросил его: «Вам ведь этого не хочется?» И он ответил: «Да, не особенно хочется, я люблю выходить в море вдвоем с Хадри, но мне хотелось бы доставить приятное вам и господам Аи и Эстравену, а я знаю, что им это придется по душе». А вот голосом мне разговаривать было с ним было тяжело. Я не владею этими шестыми и седьмыми ступенями. А Кори, наоборот, был очень доволен, что они говорят так вежливо.       — Вам не показалось, что он сумасшедший?       — Нет. Мне показалось, что он зациклен на своей идее, на своей миссии. Но он смотрит на нее реалистично. Я видел, как он занимается. Я еще раз проверял его аппаратом ЭЭГ на эпилепсию во время этих занятий. Эпиактивности вообще почти не было, а занимается он с исключительным прилежанием. Характер у него, конечно, эпилептоидный. Но это не болезнь.       — Но с Кори вы не спорили?       — Ну, я сказал свое мнение, но знаете, мы с Кори в основном говорили совсем не об этом. — Торам улыбнулся. — У него же будет ребенок, вы знаете. Мы говорили об этом.       Значит, Тораму удалось разбудить у Суорда умение мысленной речи. Я подумал, что этим стоит воспользоваться. Впрочем, днем тот спал. Видимо, не спал всю ночь, да и в поезде порядком устал и измучился этими своими снами.       Анализы у Терема были не блестящие, но за рамки нормы не выходили. Нам велели наблюдаться дальше.       — Больше нам в отпуск не поехать, — грустно сказал он.       — Родишь Ротве, и поедем, — предложил я.       Он повеселел. И принялся готовить салат Гаума. Этот салат нам даже во вкусном варианте планеты О уже успел надоесть, но мы честно ели его, вознаграждая себя рыбой, запеченной в сметане. Терем осваивал разнообразные молочные продукты.              Через пару дней утро началось с того, что прибежал Охремистрой.       — Искрихен родила! Семеро, и все живые! Четверо абсолютно здоровы, трое чуток слабенькие, но посмотрим! — Он был в такой искренней радости, что заразил и Терема, который только что проснулся и был не склонен к бурным эмоциям. Суорд на кухне готовил завтрак, выглянул, удивленно посмотрел на посетителя, но, видимо, быстро понял, о чем речь. — Я приведу к вам Авескворт, вы не возражаете? У меня же две их.       — Приводите, — посмеялись мы.       Так Фред стал родоначальником породы собак, единственной, выживавшей на планете О. В честь него ки’Отское название этой породы звучало Фре’хеддан. Охремистрой умело скрещивал потомство между собой и получил вполне устойчивую породу. Лайку она не напоминала совершенно — большие карие глаза, хвост висел, поджарая, длинноногая — зато была наделена охотничьими качествами. Количество волков в городах и деревнях со временем явно должно было уменьшиться. Насчет чонки мы сомневались, но и на них можно было натравить собак, если приучить их охотиться сворой и при этом, конечно, иметь с собой ружье.       Кстати, как раз через несколько дней на связь вышел Трудолюбие и передал, что экологическая комиссия Экумены разрешила на пробу выпустить пестри в один из северных лесов. Мы, естественно, подумали о лесе Уруун, о том, что недалеко от Садахана. Комиссия согласилась, и вскоре туда должны были привезти стайку пестри. Они уже прекрасно адаптировались к климату О. Летом шерсть у них была редкая, а зимой становилась такой же густой и красивой, как на Гетене. Теперь предстояло выяснить, выживут ли они в соседстве с волками и чонки. По расчетам экологической комиссии, при достаточном начальном количестве должны были выжить.              У Федо родился ребенок. Рожал он дома, по гетенскому обычаю, хотя после рождения согласился на осмотр врачей. Естественно, молодой и здоровый организм был в полной норме, а младенец даже превышал гетенские стандарты роста и веса. Федо назвал его Фейксом, как и хотел. Мы пожалели, что в религии святых нет обряда крещения. У них вообще не было обрядов. А может быть, и стоило.       Днем мы по-прежнему работали в посольстве, радуясь присутствию Кори, а по вечерам или гуляли вдвоем, или разговаривали со Суордом. Поселили мы его к себе, в одну из наших четырех комнат, и он взял на себя все домашние дела. Жил он на наши деньги. Я перевел ему на счет достаточно приличную сумму. Мы чувствовали настоятельную потребность помогать ему всем, чем можно. Он поклонился, поблагодарил и возражать не стал. Впрочем, почти все время сидел дома, только ходил в магазин, так что тратил, кажется, на одни только продукты.       Наши разговоры поначалу сводились к тому, что он расспрашивал нас о том, что прочитал в учебниках. Все, что касалось истории Экумены и ее устройства, я ему подробно рассказывал. Терем тоже слушал внимательно: кое-чего он не знал. Не могу назвать себя хорошим преподавателем, но в дополнение к книгам вроде получалось неплохо. Суорд регулярно, почти каждую неделю, писал контрольные и отсылал их на Хайн. Я нанял ему на Хайне личного тьютора, и контрольные возвращались с большим количеством замечаний, но эти замечания неизменно заканчивались похвалой. У него давно выработалось юридическое и политическое мышление, ведь он несколько лет проработал в администрации и правительстве, а это не часто встречается у обычных студентов университетов. Ему было достаточно легко учиться, особенно учитывая его способности и прилежание. Мы и сами многому научились тогда вместе с ним.       Однажды он сказал нам:       — Мне снились святые… Это первый раз со мной. Дело в том, что у меня не идет из головы история Гаума, родителя святых Солеке и Мелча. И вот то ли во сне, то ли полусне мне явился кто-то… Мне показалось, это святой ясновидящий Аше. Я спросил его о судьбе Гаума, и он сказал: когда его сын, святой Мелч, придет туда, к нему, он освободит его от тьмы и сделает святым, покровителем больных детей. Детей, родившихся больными из-за грехов родителей.       Мы с Теремом синхронно подумали, что это очень похоже на правду.       — Я в первый раз увидел святых, — повторил Суорд о своем. — Может быть, это была и фантазия, но и фантазий таких до сих пор у меня не было.        Канал «Свет»       Прежде чем организовывать канал вещания на Шонсайн, мы решили посоветоваться с Солеке. Я умел делать такие каналы, мобилей этому учат, но Суорд был в нерешительности, да к тому же и всем нам не вреден был совет. Я написал письмо Аше: «Если можно, пожалуйста, попроси Солеке встретиться с нами по ансибль-связи. Нам очень нужен его совет относительно канала вещания на Шонсайн. Если это невозможно, то попроси его в ответ на наши молитвы послать нам поучение, как это сделать». Очень скоро Аше ответил: «Это возможно. Святой Солеке будет свободен сегодня после обеда».       По времени Киоота это была ночь, но мы заперлись в посольстве и собрались вокруг ансибля.       Когда появилось лицо Солеке — уставшее, но по-прежнему прекрасное — Суорд встал на колени, а мы с Теремом низко поклонились.       — Как радостно видеть свет в тебе, о человек из ада, — сказал тот. Аше стоял рядом и переводил на хайнский. — Посмотри на меня, Хэрэгтэй Тамичлэх. Ты вошел, и твой камень стал легче.       — О, да, — тотчас ответил Суорд. Он стал смотреть на Солеке, не отрываясь.       — Ты будешь входить в свет, вместе со своим другом, — продолжал Солеке. — Он уже вошел в него. И те блаженные, которые сейчас с тобой, мои друзья, Дженли и Терем, они вошли. Разгляди их свет и войди в него; тебе поможет молитва. И тогда приступай к созданию канала вещания. Я скажу тебе, что там должно быть. Рассказы о доброте и справедливости. Истории мирных договоров. История Экумены. История планеты Хайн. Великие произведения искусства — живописи, музыки, литературы, театра. Найди эти записи в экуменической сети. Тебе будут помогать твои друзья. Не вещай ни про религию святых, ни про мир — про это ты будешь говорить, когда сам окажешься на Шонсайне. Сейчас ты должен предстать перед ними просто таким человеком, который несет свет.       — Благодарю тебя, святой Солеке, — проговорил Суорд пересохшим языком и склонил голову до земли.       — Вы вошли, наконец, — обратился Солеке и к нам. — Какая это для нас радость! Вы попадете на Гетен в трудные времена. Вы будете делать там добрые дела. Религия святых никогда не угаснет на Гетене, но поддерживайте ее в трудные времена, умоляю вас.       — Ты нас умоляешь! — воскликнул Терем. — Это мы умоляем тебя помогать нам!       — О, я всегда буду с вами. Я буду помогать вам через порог.       Он сделал свой жест рукой, как бы благословляя нас всех, и связь отключилась. Мелча не было. Видимо, он был сильно болен. Возможно, скоро он уйдет.       Суорд поднялся с колен.       — Войди в свет, — задумчиво повторил он. — В ваш свет, о блаженные Дженли и Терем. Но как, как мне войти в него?       — Давайте для начала помолимся Богу и всем святым, а потом пойдем спать. Терем уже падает с ног, — предложил я.       Мы покинули посольство, пришли домой, помолились на ночь и свалились спать. То есть свалились мы с Теремом. Суорд, скорее всего, продолжал молиться.              Утром в посольстве было делать нечего, и мы открыли канал покойного Шилжулэна. Портрет его был уже в черно-белых тонах, на черном фоне — так изображают в Экумене умерших — а рядом мы увидели протрет молодого человека и следующий текст:       — Шилжулэн Байр Шуулах погиб геройской смертью за то, что говорил правду. Да упокоит Санал его прах! Но его дело не погибло. Меня зовут Сандаргах Байр Жавхаатай, я племянник и ученик Шилжулэна. Я буду продолжать его дело, насколько хватит моей жизни. Шилжулэн умер, но дело его живет!       — Интересно, Солеке говорил, что от Санала осталось какое-то учение, ныне забытое, — сказал Терем. — Оно осталось в каких-то монастырях.       — Кстати, у нас обычно даже во время самых жестоких завоеваний монастыри не разоряют и монахов не трогают, — заметил Суорд. — Санала почитают, в общем-то, все. Правда, в обмен на то, что монахи будут молчать. Если монах возьмется проповедовать за какую-то из сторон или за мир, то он перестает считаться монахом, и его убьют так же, как обычного солдата. Укрывать солдат и население они тоже не имеют права, исключение делается только для богаделен, в которых доживают жизнь одинокие старые инвалиды. Даже наши негодяи не трогают больных стариков в монастырях — считается, что Санал накажет за такое кощунство. Правда, эти богадельни в основном в женских монастырях. Мужских монастырей у нас вообще мало, почти все мужчины воюют. Но, мне кажется, почему-то, что если где-то и сохранилось учение Санала в неискаженном виде, то это именно в мужских монастырях. Там люди умеют читать. При мужских монастырях открывают школы для детей. У нас ведь большая часть населения и читать-то не умеет.       — Ну, в каналах экуменической сети кто-то пишет, — заметил я.       — Да, тот, кто учился в школе. Это, если я не ошибаюсь, примерно десятая часть населения.       — Как же делать просветительный канал, о котором говорил Солеке? — с недоумением спросил Терем. — Похоже, передачи должны быть чисто устные.       — Мне теперь кажется, что вы были совершенно правы, когда говорили, что я должен познакомиться с колонией новоприбывших, — сказал Суорд. — Не только чтобы учиться языку, но и чтобы нанять там дикторов, которые бы озвучивали эти передачи.       — Это хорошая мысль, — похвалил Терем.       — Вы дадите денег на это?       — У тебя на счету лежит более, чем достаточно. Посмотри сам.       — Я и не смотрел, — усмехнулся Суорд. — Расплачивался за продукты, и все. Благодарю вас. Я отправляюсь в эту колонию.       — А нам стоит ехать с тобой, как думаешь? — спросил я.       — Но вы принимаете решение, как считаете нужным, — ответил Суорд. — Как я могу вам указывать?       — Давайте свяжемся со стабилем Елизаветой, — предложил Терем.              Елизаветы на месте не было. Мы оставили ей письмо, где подробно излагали свои планы. И на следующий день поехали в колонию новоприбывших. Бао подсказал нам, как туда добраться: поездом с пересадкой. За один день успеть туда и сюда было почти невозможно. Выход был один: лететь на электролете. Мы решили приземлиться подальше от поселка, чтобы не пугать переселенцев. На всякий случай запаслись наличными деньгами.       Колония Эсиган представляла собой обычный поселок планеты О, большое поле с пасущимся стадом льям, одноэтажные домики с плоскими крышами. Неподалеку за полем начинался лес. Стояло лето, и все было в зелени и цвету.       Когда мы подошли, никто не вышел нам навстречу. Суорд усмехнулся.       — Не удивлюсь, если они просто спрятались, — заметил он. — Они еще не отошли от воспоминаний о Шонсайне.       Мы отвергли мысль постучаться в первый попавшийся домик и прошли в середину поселка, там, где должна по идее располагаться администрация. За все время никого не встретили. Постучались в самый на вид респектабельный особняк, но нам никто не открыл. Тогда пошли по поселковой дороге наудачу и, наконец, встретили живого человека. Это был почтенный пожилой шонсайнта. Он был слегка сгорблен, а левая рука у него безжизненно висела. Но даже будучи пожилым инвалидом, он не утратил осанки и правильных черт лица. У него была гордо посаженая голова, даже на сгорбленной спине.       — Санбайну, — приветствовал его Суорд. Человек вздрогнул. Он, конечно, тотчас узнал в Суорде своего соплеменника.       — Кто вы? — испуганно спросил он на довольно ломаном ки’Отском.       — Мы пришли как гости и друзья, — заговорил я. — Может быть, вам легче говорить по-хайнски? К тому же с нами человек, который владеет шонсайнским.       — Спасибо, — ответил человек на хайнском. — Да, так мне легче. Что касается родного, то мы забыли его. Мы никогда не говорим на нем. Шонсайн умер для нас.       — Для нас нет, — сказал я. — Хотя, как вы видите, двое из нас с других планет. Мы хотели бы поговорить с вашими людьми. У нас к вам есть предложение работы.       — Говорите со мной, — предложил этот человек и представился: — Хар’рад. Я администратор поселка Эсиган. Когда я узнаю ваше предложение, я скажу вам, к кому обратиться.       Хар’рад — типично ки’Отское имя. Интересно, как его звали на самом деле. (Харуулах, позже узнали мы).       В дом он нас не пригласил, и мы так и стояли на поселковой улице.       Мы рассказали ему о наших делах — о канале вещания на Шонсайн, для которого нужны будут дикторы, и о том, что Суорд хочет изучить шонсайнский язык в совершенстве, для чего ему надо общаться с носителями языка. Я представился как мобиль Экумены, а Терем — как ее гражданин.       — Экумена уже не раз пробовала вещать на Шонсайн, — задумчиво сказал Хар’рад. — Но никогда не привлекала для этого колонистов. Это ведь безнадежная затея, знаете ли.       — Угуй горь тазарсан, — пробормотал Суорд. И перевел на хайнский: — Не бывает ничего безнадежного.       Хар’рад живо повернулся к нему и что-то быстро и убежденно сказал ему на их языке. Суорд в ответ промолчал.       Администратор думал какое-то время, потом тихо сказал:       — Конечно, многие из нас помнят и любят родной язык. Да, вы найдете дикторов среди наших людей, и найдете учителя шонсайнского языка. Денег мы за помощь не берем.       — Позвольте тогда перевести вам их в подарок, — сказал Терем. — Ибо мы делаем то, к чему мы призваны.       Хар’рад пожал плечами.       — От подарков нигде не принято отказываться, — сказал он. — Приходите через три дня. У нас будет праздник — годовщина нашего появления здесь. За это время я найду вам тех, кто вам нужен.       Мы поклонились ему по пятой киотской форме, а Суорд — по шестой, и распрощались.       — Барта, — тихо произнес он нам вслед, и Суорд оглянулся и отозвался так же.              Пришло письмо от Елизаветы. Она писала, что Глобаль подписала бумаги о статусе мобиля Экумены на Шонсайне для Суорда, и заодно обеспечила ему гражданство Экумены, так что отныне Суорд был официальным лицом. Ему также перевели первую часть гранта от совета мира, так что теперь у него еще и были деньги, кроме наших. В том, что у нас что-то получится в колонии, Елизавета сомневалась и советовала быть очень осторожными. Шонсайнта в первом поколении могли быть достаточно опасны. Я сказал это друзьям. Кори, который сначала хотел ехать вместе с нами, тут же передумал. Остальных это не испугало. Меня тоже. Я уже много повидал опасных мест в своей жизни.       Когда мы прилетели в Эсиган, мы увидели там примечательное зрелище. Шонсайнта стояли около одного из домов и пели. Это было удивительно красивое пение. Оно напоминало звучание огромного органа. Суорд умоляюще обратился к нам:       — Вы позволите мне покинуть вас ненадолго?       Мы кивнули, и он тотчас присоединился к поющим. Мы тихонько подошли сзади и слышали его голос, красивый и сильный. Да тут у всех были такие голоса. Музыка была такая трагическая, что хотелось слушать ее, замерев и сдерживая слезы. Поющие пели на четыре или пять голосов — видимо, у всех был прекрасный слух. Терем потихоньку достал свой блокнот и принялся зарисовывать поющих. Вряд ли им это понравилось бы, но он сумел встать так, что его никто не видел. Я, также тайком, достал свой ансибль и включил диктофонную запись. Такую возможность дает и телефон, но качество записи на ансибле намного лучше. Уж не знаю, почему мне так захотелось это запечатлеть на память.       Как можно говорить о делах после такого высокого искусства? Собравшиеся пели около получаса, потом из дома вынесли угощение, и все стали есть, усевшись прямо на землю. К нам подошел Хар’рад и приветствовал нас.       — Я нашел, кого вы просили найти, — сказал он.       И познакомил нас с тремя людьми из своего владения. Один был совсем юноша, двое других — наоборот, пожилые люди, мужчина и женщина.       — Я хочу быть диктором и вещать на Шонсайн! — воскликнул юноша по-ки’Отски. — Меня зовут Одрай, а по-шонсайнски звали Цэцэг. У меня хорошее произношение. Только я бы хотел, чтобы вы сначала рассказали, что именно вы собираетесь вещать. (Что ж, похвальная осторожность).       — А нам уже поздно учить другой язык, — сказал мужчина из пожилой пары по-хайнски. — Мы готовы преподавать шонсайнский и тоже начитывать тексты. Нас зовут Дагавар Охин Эрзелгуй, это моя жена, и Ариун Шударга Сэргэг, это я.       Суорд заговорил с ними по-шонсайнски, каждое предложение переводя для нас (под конец речи я уловил значения некоторых шонсайнских слов). Он рассказал о канале вещания, который будет передавать на Шонсайн в основном художественные и образовательные передачи. Мальчик был полностью удовлетворен, пожилая пара покачала головами и ничего не сказала. Шрамов на них не было видно, но судя по тому, как они двигались, у них были перебиты кости. Мы договорились о том, что переведем им деньги, Одрай будет ездить к нам для записи передач, а к Дагавар и Ариуну будет приезжать Суорд. В заключение мы выразили восхищение шонсайнским пением.       Это неожиданно растрогало пару, и они сказали:       — Надо же, вам понравилось, как мы поем! Мы видим, что вы не льстите. Вы (он обратился к Суорду) пели с нами вместе.       Суорд тихо запел какую-то мелодию, они ее подхватили, сделали мне рукой знак, чтобы я подпевал. Терем предпочел спрятаться за мою спину: кажется, он вдруг застеснялся. Или побоялся, что заплачет от торжественности печали этой музыки. Я же уловил мелодию быстро и пел самую простую партию, которая кончалась на тонике. Остальные подстроились ко мне и стали петь другие партии. Не могу передать, какое я получил удовольствие от этого прекрасного совместного пения.       Смягчились и мои собеседники.       — С какой же вы планеты? — спросили они. Мы рассказали им про Землю и про Гетен. Землю они, конечно, знали. Гетен произвел на них впечатление, и это при том, что мы ни словом не обмолвились о гермафродитах.       — А вы откуда? — в свою очередь спросили мы. — Из какого государства?       — Из Тулхура, — печально ответили они. — Ширенген прогнал нас с нашей родины…       Мы расстались друзьями и пообещали, что прилетим к ним на днях. В Эсигане, в отличие от Меруо, был телефон, так что было легко договориться.       В электролете я еще раз сказал Суорду:       — Какая прекрасная музыка! Неужели на Шонсайне все так поют?       Он покачал головой.       — На войне поют другие песни. Это пение, скорее, побежденных… А случается, что так поют и на войне, когда тоскуют по дому.       — Это же шедевр, — сказал Терем. — Эх, если бы можно было вытащить Шонсайн через его музыку! А кто ее сочиняет?       — Мне кажется, почти все умеют ее сочинять, это ведь импровизация, — ответил Суорд. — Даже мы в Меруо, живя на О уже почти 500 лет, иногда поем так.       Можно ли сочинять на такую музыку гимны святым? Суорд поймал эту мою мысль.       — Не слишком ли она темна для этого? — спросил он.       — Гимны святым могут быть и покаянными.       — Хадри пишет стихи, — сказал Суорд. — Если вы позволите, я спрошу его, может ли он попробовать.       — Но он же не верит в религию святых.       — Да как сказать… Он не религиозен по характеру. Но однажды одна святая явилась ему не во сне, а в жизни.       Когда мы прилетели и ужинали, Суорд рассказал удивительную историю о том, как Хадри явилась давно умершая женщина и утешала его, когда он был в депрессии. Эта женщина умерла 300 лет назад, но не покидала Меруо, охраняла людей в нем, наставляла их.       Мы слушали его, потрясенные. Святые являлись на О! Впрочем, они являлись к шонсайнта. Эта женщина и сама была из шонсайнта. А может быть, они и на Шонсайне вот так же являлись к людям?       Мы поискали по всем каналам, посвященным Шонсайну, записи их музыки и пения. Этого нигде не было. Что в Экумене знали про Шонсайн?       Мы решили сделать им передачу про их музыку. И выложить запись на музыкальные каналы Экумены, которых было множество — музыка со всех планет, даже с тех, на которых умели петь только на одной ноте, и то фальшиво — и ни одной записи с Шонсайна!       Записи с Гетена, кстати, там тоже были. Были и хоралы из Цитаделей, и распространенные у тамошней молодежи танцевальные песенки, и записи серьезных музыкантов из королевского музыкального училища, и орготские песнопения. Ну, а уж что касается Земли, она была одним из признанных лидеров оркестровой музыки и пения. Суорд, кстати, земной оркестровой музыкой заслушался. Естественно, когда я нашел ему орган, он слушал в восхищении. Он попросил у нас точку входа в сеть и слушал ее, кажется, всю ночь. Что ж, если ему это понравилось, то имеет смысл сделать такую передачу и для Шонсайна.       По крайней мере, контур музыкальной части вещания начинал вырисовываться. В музыке я разбирался, а также разбирались Кори с Торамом (они сами играли и пели), так что я не сомневался, что мы найдем много подходящего для шонсайнских слушателей.       Литературная часть была сложнее. Суорд читал много, но вряд ли у него сложилась система словесного творчества различных планет и жанров. Я тоже много читал в свое время, и тоже чувствовал себя не в силах составить литературную программу. Вероятно, приходилось полагаться на помощь профессоров университетов Хайна. А может быть, и Земли. Что касается живописи, то это дело было, конечно, для Терема. Я попросил его посмотреть все доступные в экуменической сети экспозиции галерей — точнее, смотреть их до тех пор, пока ему не надоест (целиком это было дело не одной человеческой жизни). Мы не знали вкусов шонсайнта в живописи, и приходилось полагаться на мнение наших знакомых и собственный вкус.        Работа над каналом       — Как мы назовем наш канал? — спросил Терем на следующее утро, еще даже толком не проснувшись. Он увлекся! Я даже засмеялся от радости. Так хорошо было увлекаться чем-то вместе.       Суорд был уже на кухне и готовил завтрак. Но все было слышно, и он предложил просто:       — Свет. — И тут же оговорился: — Простите, что высказываюсь раньше вас. А может быть, спросить совета у святого Солеке?       Но его мысль нам так понравилась, что мы единогласно решили не беспокоить Солеке и принять это название.       — Как это будет по-шонсайнски?       — Хэрэлтэх. Свет, а также нечто освещенное или светящееся.       — Отлично! — воскликнули мы.       Написали Елизавете о наших делах, попросили ее содействия в установлении отношений с профессорами литературы, которые могут понять наши задачи. Рассказали о пении шонсайнта и о своем восхищении. Она в ответ обещала все сделать и попросила записи. Мы послали ей то, что я записал ансиблем.              Терем засел за просмотр галерей и тут же пропал. На Гетене он не видел ничего похожего, да и на О я как-то не догадался показать ему эти сокровища. Рисовали везде, и, конечно, на Гетене тоже рисовали, но там были распространены довольно простые по технике портреты и пейзажи карандашом. Даже цветные карандаши были редкостью, а красками не рисовали почти никогда. Это была планета графики. Когда он смотрел на картины маслом и пастелью, на живопись реалистов и импрессионистов, на художественные фото и на абстрактные картины, он терял дар речи от восхищения. Я начал сильно сомневаться, что он в состоянии выбрать что-то из этого, такое впечатление на него производило буквально все. Но сомневался я зря. Выбирал он очень хорошо. Он ни на секунду не забывал о своей задаче и о возможных вкусах планеты Шонсайн.       Однако в перерывах он мне говорил:       — Я хочу научиться рисовать красками. Наверное, надо долго учиться, но сам процесс этот страшно привлекает меня.       Услышав это, Суорд без лишних слов пошел в магазин, купил несколько наборов красок и кистей, бумагу и холсты, три самоучителя и принес ему.       — Спасибо тебе! — воскликнул Терем. А пока его не было, говорил мне:       — Я пытаюсь передать эти картины Ротве… Не знаю, видит ли он что-нибудь. Он ведь пока не умеет видеть. Но, может быть, какие-то образы…       Эти его слова натолкнули меня на мысль, и я сказал Суорду, когда тот вернулся и занимался какой-то уборкой:       — Ты ведь теперь владеешь мысленной речью, верно?       — Да, лорд Хонт говорил со мной.       — Давай я тоже попробую?       Он выпрямился и стал слушать.       — Суорд, — окликнул я его.       — Да, — тотчас откликнулся он. — Я слышу вас, господин Аи.       — Мысленная речь тебя не пугает? Она не кажется тебе вторжением в твою душу?       — Нет, — подумав, ответил он. — Меня пугает любая речь, мысленная не больше устной. Но я не боюсь вас, мистер Аи.       — Хорошо, — вслух сказал я. — А Хадри ей владеет?       — Может быть, я не спрашивал.       — Она, вероятно, пригодится вам на Шонсайне. Научи его, если он не умеет. Или я попробую научить.       Суорд кивнул.       Я отобрал у него тряпку и послал заниматься. Еще не хватало делать его прислугой. Он послушно пошел и уселся за свои учебники.              Дождавшись, пока Терем немного устанет от обилия зрительных впечатлений, я подошел к нему. Он посматривал на меня, как часто в последние дни, с ревностью. Ему было обидно, что я при нем мысленно разговаривал с Суордом. Я обнял его, уложил в постель и стал ласкать. Мысленно я говорил ему, что люблю его. Он сначала отстранялся, но я был настойчив, я уговаривал его и объяснял ему, как безосновательна его ревность. Ведь он сам говорил, что мы должны помогать Суорду. Мысленной речью нельзя солгать, и он мне поверил. В конце концов он расслабил ся.       Мы сели рядом, обнявшись, и стали набрасывать программу нашего канала.       Художественная часть.       Музыка. Шонсайн, пение; Земля, оркестровая и хоровая музыка; Гетен, хоралы; Хайн, песенная культура; Шелт, оркестровая электронная музыка; Джь, этническое пение… — Я всего этого знал много, надо было только сверяться со вкусами Шонсайна, но это мы надеялись сделать с помощью наших новых знакомых из Эсигана.       Художественная литература. Аудиозаписи, рекомендованный профессорами Хайна.       Живопись. Графика; реалистические картины, портреты, пейзажи; импрессионизм; абстрактная живопись; художественная фотография; живопись планеты Чиффевар (там были уникальные по технике картины); анималистическая живопись планет Кейрем и Джь…       Архитектура. Она развивалась на многих планетах, надо было только найти эти фотографии в сети.       Просветительская часть.       Натуральная история. Общая физика и космология. Устройство Вселенной. Физические особенности планет, пригодных для жизни людей.       История. История планеты Хайн. История планеты Гетен. История планеты О.       Политика. История войн на планете Земля и ее объединение. История зведных войн и образование Экумены. Ее юридическое устройство, политические функции и деятельность, ее особенности как координационного центра. Международная этика, сложившая после периода звездных войн.       Этическая часть. Общие законы этики. Истории спасения людей при несчастных случаях. Истории спасения кораблей, потерпевших крушение. Истории спасения животных и животными людей. Помощь и взаимопомощь — различные примеры.              Общий план набросал Терем. У него было настоящее систематическое мышление. Я только дополнял. Но в конце концов обоим стало ясно, что своими силами мы явно не обойдемся. Впрочем, скоро должен был приехать Хадри, и еще у нас был Федо. Он, конечно, был поглощен своим младенцем, но сидя дома, вполне мог написать пару текстов исторического характера. Правда, он не в совершенстве владел хайнским, но зато свободно болтал по-ки’Отски, и мы надеялись, что Одрай сможет перевести на шонсайнский. Хадри прекрасно написал бы сопровождение к художественным программам. И еще у нас было время. И мы с Теремом, и Суорд оставались на О еще не меньше года, а то и больше. Спешки же с каналом никакой не было. Мы решили подготовить по крайней мере десяток передач, прежде чем начинать вещание. И делать не больше, чем по одной передаче в неделю. И вообще, Суорд появится на Шонсайне через 4 года. Вещание надо было растянуть на все это время. Пока он был на О, он, конечно, нашел бы темы. Но около двух лет ему предстояло лететь в стазисе. Надо было еще найти надежных людей, которые будут поддерживать вещание без нас. 50 передач в год и четыре года — это 200 передач. Художественного материала хватало, а просветительского надо было добавлять. Солеке запретил проповедовать религию, но, может быть, стоило сделать цикл передач про историю религий? Впрочем, подумав, мы отказались от этой мысли. История религий и сама религия несовместимы. Чего будет стоить проповедь религии святых, если на нее будут возражать: а вот на планете Хайн в святых не верят? С другой стороны, намеренное умолчание — тоже не лучшая стратегия. Историю религий, если ее рассказывать, надо подавать так, чтобы она не противоречила самой идее истинной религии. А это почти неразрешимая задача. Терем считал, что принципиально неразрешимая. Я не был так уверен, но и решения не знал.       Суорд пришел готовить обед, мы взялись ему помогать и за этим делом прочитали ему наш план.       — Я сейчас учил как раз теорию устройства Вселенной и планет. Там очень много материала, гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Про это можно рассказывать хоть целый год, — успокоил он нас. — Тексты я постараюсь списать из учебников и сделать популярными. А ведь, наверное, есть и популярные книги про это — про устройство Вселенной? Тогда их нужно только перевести на шонсайнский.       Хорошая мысль. Популярных книг в экуменической сети хватало. Правда, далеко не все они были должного качества.       — Ты бы, конечно, сделал лучше, — заметил Терем. — Одну популярную книгу про Гетен я уже видел. Уж не знаю, откуда авторы вообще взяли то, что там написано.       — Я ее тоже видел, — усмехнулся Суорд. — После этого и стал читать вашу энциклопедию. Кстати, по вашей энциклопедии про Гетен можно сделать передач 20, если подобрать достаточно иллюстраций, а у вас в посольстве их, кажется, достаточно. По вашей с Хадри книге про О тоже можно сделать передач 10-15. Мне кажется, материала более чем хватит. Историю звездных войн я видел в сети в трех томах. А историю Экумены — в пяти. Это нужно еще сокращать и сокращать, если я правильно понял.       На этом мы успокоились относительно содержания канала и принялись за еду. Поев, покурили, послали Суорда учиться, а сами пошли в посольство, проверить, как дела. Там были Кори и Ази. Кори выдавал кому-то визу на посещение Гетена. Перед ним лежала большая стопка документов — он серьезно проверял досье всех желающих, как будто Гетену от них что-то грозило. Впрочем, кто знает. Кори можно было только похвалить за дотошность. Я подписал готовую визу. Ази готовил завтрашнюю конференцию медиков. Посвящена она была хирургии. Я в этом понимал мало, так что мы покинули посольство, будучи в уверенности, что оно в надежных руках.       Потом прихватили Фреда и пошли гулять. Наступал вечер, небо было усыпано звездами. Луны видно не было, и звезды казались яркими, как мерцающие фонари. Долго гуляли по засыпающему городу. Он был тихий и темный и вселял в душу умиротворение. Вернувшись, немного поужинали вместе со Суордом и улеглись спать. Обнялись под одеялами (Терем закрывался тремя). Изящная голова гетенского лорда лежала у меня на плече. Я обнимал его милое округлое миниатюрное тело. И слышал движения в его животе. Они, впрочем, ничуть не помешали ему уже через несколько минут крепко заснуть.               Елизавета порылась в своих архивах, и ей удалось найти запись шонсайнского пения, сделанную старыми исследователями. Это, похоже, была единственная запись в Экумене, кроме моей, нелегальной. Нелегальную запись я выкладывать не хотел, а старую, судя по всему, можно было выложить. Исследователи уговорили какую-то группу шонсайнта спеть именно для них. Я попросил Суорда перевести. Речь там шла о женщине, которая дожидается любимого с войны, но ей не суждено увидеть даже гроба, в котором он похоронен. Потому что никто его не клал в гроб и никто не хоронил, а бросили на поле боя на растерзание зверям. Пусть лучше она не знает, как все было, — был припев. Было так грустно, что Терем и Федо заплакали. Но, в самом деле, какая глубокая душа нужна, чтобы писать такие песни? Я совершенно не понимал Шонсайн. Он весь состоял из каких-то противоречий.       А вот Суорд — его типичный представитель. Это был человек одновременно и несчастный, и асоциальный, и способный, и рвущийся к свету. Отдал бы он свои страдания за более спокойную жизнь? Я был уверен, что нет, и к тому же, если бы даже это и произошло, он утратил бы большую часть своих лучших качеств — и способностей, и жертвенной верности, и стремления к свету. Ведь к свету можно стремиться только из темноты. В нее и войти надо, поначалу отказавшись от света, ради того, чтобы ее понять, в ней что-то увидеть. А осветить ее можно? Или из нее можно только вытащить, как я Терема когда-то? Я очень хорошо понимал покойного Шилжулэна. Он знал, что даже при победе над Гарчигом с тьмой ему не совладать. Он предлагал бежать из нее. Понимал я и тех, кто на него ополчался. Они не видели тьмы, они не понимали ее силы. А вот он, видимо, как-то понял.       Я запросил Елизавету, нет ли в ее архивах упоминаний о посещений исследователями древних мужских монастырей Шонсайна и об учении Санала Болгогдсона Хаягууда. Имя Санала было ей знакомо, но и только. Она даже записывала его неуверенно, по-хайнски, сверяясь с моей диктовкой. А ведь это был главный святой всей шонсайнской религии!       Что на Хайне много чего не понимают в культурах планет Экумены (считая себя, естественным образом, выше их) — это я заметил давно. Например, там плохо понимали религию. Религия — это потребность души, а они с трудом удерживались на том, чтобы считать ее частью культуры, а не простым пережитком прошлого. Понятно, что их мало волновали взаимоотношения света и тьмы. Меня удивило, что они напрочь проглядели музыкальное искусство Шонсайна. Похоже, что эту потребность души они тоже скоро будут считать частью культуры, а потом и пережитком прошлого…       Впрочем, взаимодействие с Елизаветой, тем не менее, радовало. И все-таки они была землянка, не хайнка. И очень охотно шла во всем мне навстречу.       Мое чутье меня не подвело. В архивах нашлась рукопись на шонсайнском, с хайнскими пометками исследователей: «записи речей Санала», «Апокрифы учеников Санала», «Речи Санала о войне и мире», «Речи о победе». Переводить на хайнский полностью они не стали. Я попросил Елизавету сделать мне копию и переслать ансиблем.       Когда я зашел в свою комнату, я услышал опять пение. Тихо пел Суорд, еще тише ему подпевал Федо. Федо держал на руках спящего младенца. Пели они по-хайнски. Терем молча слушал, облокотившись подбородком на руку. Я сел невдалеке и тоже заслушался. Мелодия повторялась и варьировалась, певцы пели часто в терцию, но иногда Федо на тонике, а Суорд импровизировал по разным ступеням. Если можно представить себе джаз с органной торжественностью мелодии, то это был такой джаз. Хайнские слова были самые простые: «Где ты, мой дом, где ты, моя любовь, где ты, мое мирное детство, где ты настигнешь меня, смерть от врага». «И у врага моего есть дом, и у него тоже есть любовь, и он помнит мирное детство, и смерть настигнет его от меня». Потом Суорд изменил тему: «Ни он ни я не хотим воевать. Но нам сказали, таков наш долг. Мы будем биться до смерти всегда. Только святые помогут нам». На этом они остановились.       — Это действительно можно петь бесконечно, — прошептал Терем. Перед ним лежал листок бумаги, на котором были изображены Суорд и Федо поющими. Видимо, сначала он попросил их просто спеть, чтобы он мог нарисовать с натуры (он прекрасно рисовал и по памяти, но с натуры любил, конечно, больше), а потом они увлеклись и стали петь уже для себя. Не знаю, почему Терем не присоединился к ним. Мне было грустно, что они замолчали.       — Я спел бы вместе с вами, — вздохнул я. — Правда, в голову должны еще приходить слова.       — Слова приходят, прямо когда поешь, — прошептал Федо. — Особенно если петь в мысленном контакте. Я немного изменял по ходу то, что придумал Суорд.       — У вас прекрасно получалось, — тихо сказал Суорд.       Общую тишину нарушил младенец, потребовавший есть, а потом еще колыбельной.       — Буду ему петь один, — с улыбкой сказал Федо, направляясь в другую комнату, чтобы покормить его.        Так сказал Санал       Я показал Суорду свой сегодняшний улов у Елизаветы: апокрифы и записи речей Санала. Он отреагировал спокойно — я давно заметил, что он не фанат Санала, — но, уловив мое желание, стал читать и переводить.       — Сложный, старый язык, — сказал он. — Я понимаю примерно половину.       «Так сказал Санал: Когда двое братьев ссорятся, ни один не добьется победы. Но когда нападет третий враг, они объединятся против него. И тогда вместе добьются победы.»       «Так сказал Санал: Враждуют не люди, но враждуют война и мир. Война враждует с миром. И поскольку на ее стороне сила, она побеждает мир. Но она не несет победы. Пока война будет побеждать, победы не будет. Победа неотделима от мира. Прежде всяких побед мир должен победить войну».       «Так сказал Санал: Не за победу стоит воевать, но только за справедливость. Справедливость не требует победы. Именно поэтому только справедливость и есть настоящая победа.»       «Так сказал Санал: Несправедливая победа обманчива. Она всегда рано или поздно закончится поражением. Все победят только если все будут справедливы, а это означает, что они победят несправедливость».       (Из другого манускрипта)       «Тайные слова, сказанные Саналом Болгогдсоном Хаягуудом его ученице Хурээлэх Дурлал Энэрэл. Все войны — внутри нас. (непонятно). Мы должны победить сами себя. Вот победа, о которой я все время говорю. Мы воюем сами с собой. Это справедливая война. Я пришел, чтобы дать победу в этой войне над самим собой. Но ее не хотят брать у меня. Они воюют друг с другом, вместо того, чтобы обратить свой взор на себя и победить внутреннего врага. С моей помощью они должны могли бы это сделать. (Непонятно). Но им легче убивать других, рискуя жизнью, чем бороться с собой, убивая лишь только свои грехи. О жестокий народ! И даже женщины взялись за оружие. Это извращение божественных законов (непонятно). Но все-таки на женщин одна надежда. Женские монастыри сохранят милосердие. И на прощание я дам вам любовь.»       Суорд устал, побледнел, но хотел переводить дальше. Я отнял у него манускрипты.       — Давайте покурим, — предложил я.       Терем давно не испытывал пристрастия к табаку и почти не курил, но тут и он взялся за сигарету. Закурил и подошедший Федо с маленьким Фейксом, который вновь крепко спал. Суорд, по обыкновению, курил жадно и выкурил две сигареты, пока успокоился.       — Жаль, Солеке запретил вещать проповеди, — сказал я. — Это же ведь произвело бы потрясающий эффект.       — Я догадывался, что Санал говорил нечто подобное, — прошептал Суорд.       — Будешь говорить это на самом Шонсайне. Если мы здесь это переведем, мы это издадим на свои деньги, и ты возьмешь книжки.       — О, благодарю вас, — сказал он. — Мне это не пришло в голову. Но я не смогу перевести все. Очень много непонятных мест на старом шонсайнском языке.       — Может быть, поймут носители языка. Или надо будет связываться с филологами с Хайна.              Вечером Терем засел за свои любимые галереи художественного искусства, Торам и Кори пошли к себе, Федо тоже ушел с Ази, а я стал рыться в каналах университетов в поисках упоминаний о старом шонсайнском. Насколько старом? Я ведь даже не знал, когда приходил Санал. В учебниках общей истории Экумены, в которых были главы про Шонсайн, о нем просто ничего не было сказано. Иногда странности экуменических историков меня просто поражали. Можно не верить, что Христос был сын Бога, но как можно написать историю Земли вообще без упоминания этого имени? Императоры тоже называли себя богами, а фараонами — детьми солнца, но это не повод про них не писать в истории? Так же и Саналом. Он сыграл роль в духовной жизни целой планеты, а я не мог найти дат его жизни.       Пошел в комнату, где Суорд сидел над своими книгами, и спросил его, когда примерно жил Санал.       — Примерно три тысячи лет назад, — ответил он. — На Шонсайне отсчет времени ведется от даты его рождения. А там сейчас идет три тысячи сто первый год.       Я выругал себя за то, что не догадался до такой простой вещи. На Земле же тоже отсчет времени шел от Рождества Христова.       Теперь, по крайней мере, было ясно, какую историю шонсайнского искать. Трехтысячелетнюю. Удивительно, что Суорд умудрился понять там хотя бы несколько слов!       Я, не дергая Елизавету, нашел в одном из гуманитарных университетов Хайна профессора, который специализировался на шонсайнском языке, и спросил его, насколько реально перевести текст трехтысячелетней давности. Он сразу проявил интерес к такому тексту и спросил, где я его взял. Когда я рассказал, как через Елизавету нашел апокрифы Санала Болгогдсона Хаягууда, он страшно удивился и обрадовался. Оказывается, в ученых кругах они считались утерянными. Интересно, подумал я, почему ученым кругам не пришло в голову обратиться к Елизавете? Видимо, наука и политика на Хайне иногда миновали друг друга.       Он предложил мне сделать все переводы в обмен на свободное использование этих текстов в научных целях. Я владельцем не был, так что готов был разрешить все что угодно, но засомневался. Елизавета переслала мне эти тексты без всяких условий. Но если они получат широкое распространение… И дойдут до Шонсайна… А Солеке запрещал проповедовать… Впрочем, кажется, это не связанные вещи. Прежде чем ответить профессору, я написал письмо Аше с просьбой спросить у Солеке, можно ли отдать ученым апокрифы Санала. «Можно, » — был краткий ответ. И я отослал тексты профессору, и через пару недель получил полные переводы. Они, впрочем, мало отличались от того, что перевел Суорд. Санал проповедовал умные вещи — мир, справедливость, победу над собой, над своей жадностью и агрессивностью. Не удивительно, что его учение оказалось извращено.        Генные исследования       Позвонил Размышление и познакомил меня с новым стабилем района Оллюли, который будет заниматься в том числе и всеми делами Гетена, назначать послов от Экумены и так далее. На Оллюли, как я уже говорил, большая часть жителей — бывшие земляне, остальные хайнцы, но этот был, как ни странно, с Антарреса. Жители этой планеты только недавно вошли в Экумену, и уже стабиль! Мало кто из них мог даже отрешиться от жесткой идеологии своей планеты — того самого мира, которому предлагал подражать покойный Шилжулэн. Впрочем, когда я увидел нового стабиля на экране посольского ансибля, я успокоился. Имя его было Хадвер, он был немолод — как я узнал из биографии, около 60 лет. У него был спокойное и мудрое лицо. В таком возрасте человек, если у него есть способности, может научиться мыслить экуменическими масштабами.       — Рад познакомиться с вами, Аи, — сказал он спокойно. На Антарресе не употребляют вежливых обращений, но как мобиль он, конечно, владел принятыми манерами Экумены. Однако обратился ко мне без титулов. Это было мне приятно.       — Взаимно, Хадвер.       — Предваряя ваши вопросы, скажу. На Гетене пока правит Аргавен 16, все мирно. Думаю, так будет продолжаться еще лет 15 — на мою жизнь хватит, — он усмехнулся. — А вот на вашу…       — Мы уже готовы к разным вариантам испытаний, — уверил я его. — Хадвер, а что насчет вхождения Гетена в валютную систему Экумены?       — Это произойдет месяца через три-четыре, — ответил он. — Согласовать осталось совсем немного. Условия займов, первоначальный размер государственного налога и так далее.       На мой взгляд, это было много (чем Гетен будет платить этот свой налог?), но стабиль сказал четыре месяца, а на эту должность не берут людей, которые бросаются словами. С Гетеном связь установить не удалось, в посольстве Земли никого не было. Я послал письмо, как всегда, Аше, на этот раз с просьбой связаться не с Солеке, а с Темдивом. Через полчаса на наш личный ансибль пришло письмо от него: «Я рад слышать вас, дорогие родители!» Я кратко написал Темдиву о том, как мы обустраивали лабораторию 55 лет назад, что там была в том числе и возможность делать генетический анализ, и спросил, что стало с этой лабораторией сейчас. Я не удивился бы, если бы оказалось, что с нашим отлетом она закрылась.       Оказалось, ничего подобного. На Гетене еще очень долго оставалась Осторожность и возглавляла эту лабораторию, а когда она отошла от дел, лаборатория вошла в состав биологического факультета королевского университета. Она по-прежнему была оборудована по последнему (на 17 лет назад) слову техники, поддерживали ее Оллюль и Хайн. Я написал, что хотел бы переговорить с кем-нибудь из генетиков, желательно не с Гетена. Темдив через несколько дней соединил меня через университетский ансибль с профессором по имени Оксана Марковна Лель, явно с моей планеты. Это была серьезная черноволосая дама с очками на носу. Я спросил, придерживаются ли до сих на Гетене гипотезы, что генотип гермафродитов был создан искусственно. Он кивнула и сказала, чтобы были найдены и подтверждения этого. Косвенные, конечно, но достаточно убедительные. И тогда я изложил ей свою гипотезу, что у гетенцев нет летальных аллелей, и потому дети от близкородственных браков не рождаются там ни больными, ни уродами.       — Мы это заметили сами, — она кивнула головой.       — А как вы думаете, что будет, если отменить закон о запрещении браков между братьями?       Она удивилась:       — Но ведь на Гетене нет такого закона.       Оказывается, она полагала, что инцест на Гетене разрешен, она не знала о законе расставания братьев, если у них родился ребенок. О высокой частоте любви между братьями она тоже ничего не знала. Все это она выслушала с интересом.       — Это явление иногда наблюдается в изолированных популяциях, и если инбридинг продолжается два-три поколения, он перестает приводить к неблагоприятным последствиям, наоборот, способствует выживанию.       А ведь любовь братьев наблюдалась именно в таких очагах — в течение долгих тысячелетий, пока не были изобретены современные средства связи, зимой они были изолированы друг от друга.       А законы изобретались, возможно, в городах. Хотя Оксана была права — законов как таковых на Гетене было очень мало. Были древние обычаи, которые неукоснительно соблюдались. Расставание братьев было из таких обычаев.       Я сказал, что финансирую исследования по рождаемости детей от братьев. Меня интересовали все возможные генетические аномалии. Через 4 месяца, сказал я Оксане Марковне, Гетен будет вступать в денежные расчеты с Экуменой, и я переведу им деньги. Договор я готов заключить прямо сейчас через посольство Земли, или, возможно, Экумены. Кроме того, я выразил готовность помогать любой литературой и информацией с Хайна, не только по этой теме, но и по любым. Она, конечно, и сама была в контакте с Хайном, но поблагодарила. Согласилась на такие условия и сказала, что будет с учениками собирать материал. Генетиков на Хайне не мог не заинтересовать этот вопрос.       Терему я про это ничего не сказал. Ему было тяжело говорить на эту тему, и Арека он постарался забыть. Вот если будет доказано, что для детей инцест безвреден… вот тогда имело смысл побороться. А пока это лишнее волнение, а роды уже скоро.       Анализы, кстати, были нормальные. Ротве, в отличие от гетенских детей, на пятом месяце не очень досаждал, зато продолжал активность и на шестом, и на седьмом. Терему изготовили бандаж, поддерживающий живот. Околоплодных вод было по-гетенски много, а вкупе с постоянными движениями ребенка живот дергался и болтался, и Терему было трудно сохранять равновесие. С бандажом он снова обрел возможность гулять. Остальное время, кроме прогулок, он полусидел на своей кровати и листал картины. В подборке для нашего канала уже набралось их больше сотни. Он читал и про художественные стили, и про теорию живописи. Пробовал сам рисовать красками, но пришел к выводу, что учиться этому ему поздно. Зато у него хорошо получалась графика черной кистью на цветном фоне. Это было интереснее, чем карандашом. Хотя, пожалуй, карандашом было более выразительно эмоционально, потому что он рисовал наброски и успевал схватить выражение лиц. Кистью он водил медленнее, и получалось ближе к портретам. Впрочем, я все равно восхищался.       Весьма часто он демонстрировал свое искусство на мне, и один из портретов меня насторожил. Сначала это было интуитивное чувство. Дело в том, что я смотрел на нем куда-то в сторону, и смотрел очень внимательно. Куда, на что? Это изображено не было. Я спросил Терема, он пожал плечами и ответил:       — Так ты смотрел однажды.       Я этого не помнил. Но и сам портрет, и его голос мне не понравились. Это была ревность. И я предполагал ее причины.              Однажды я случайно зашел поздно вечером в комнату Суорда. Он спал на постели в одежде, закрывшись одной простыней. Когда я встал, он сразу вскочил. Я подумал, что он спит в одежде, потому что ему холодно, и уже собирался показать, где регулятор центрального отопления, но он покачал головой.       — Нет, мне не холодно.       — Почему же ты спишь одетый?       Он помолчал, опустив голову, потом ответил мыслями:       — Потому что тогда мне не снятся эти сны. Эротические сны, в которых я с вами. Я не имею права видеть их.       Он стоял в своей легкой рубашке и в джинсах, опустив голову, такой несчастный и униженный. Он страдал. Я поддался порыву и обнял его.       Он задрожал у меня в руках крупной дрожью, сначала хотел отвернуться, но потом сполз по моему телу вниз, на колени, низко согнувшись и прижавшись трепещущими губами к моим ботинкам.       — Я люблю вас, — сказал он и некоторое время был неподвижен. Я смотрел на него с состраданием. Ему ведь нелегко стоило признаться в этом даже самому себе. А тут он был готов изменить Хадри, заставить меня изменить Терему. Его руки были на джинсах как будто он был готов в любой момент снять их, сделать для меня все что угодно — он потерял себя в страсти ко мне. Насколько я могу судить, такое происходило с ним очень редко.       Наконец он встал, отошел к окну и закурил. Я в последний раз позволил себе полюбоваться его красотой, прежде чем забыть об этом случае.       — Оставьте меня сейчас, умоляю вас, — тихо вслух сказал он. И я ушел.       Вышел на крыльцо и курил там.       Вот тогда я так единственный раз смотрел на Суорда. Я мог бы поклясться, что я никогда не смотрел на него так в присутствии Терема. Он уловил это где-то в моих снах или в моих мыслях, в которых я сам не отдавал себе отчета.       На следующий день Суорд подошел ко мне, тихо сказал:       — Благодарю вас, — и отошел. Он благодарил меня за то, что я не воспользоваться его признанием, ничего не сделал с ним. Ведь он не вырвался, когда я его обнял, он был у моих ног. Мне оставалось только промолчать.              Терему в ответ на его рисунок я тоже только сказал:       — Ну пусть будет так. Только пусть это будет только один такой рисунок. — И он и остался одним. Терем заметно повеселел. Во время беременности настроение у него вообще менялось.       Вскорости позвонил Хадри, что приезжает.       — Дуун (жена) была очень сильно больна. Но пришла Ан’над и вылечила ее.       — Мы тебя ждем. Мы уже готовы загрузить тебя работой, — сказал я.- И учеба тоже ждет тебя. Суорд тебя уже обогнал по всем предметам.       — О, он всегда меня во всем обгоняет, — засмеялся Хадри.       Я спросил у Суорда:       — Кто такая Ан’над?       — Это та самая святая, которая являлась Хадри, — ответил тот. Мы стояли на крыльце и курили, чтобы не отравлять в комнате воздух Терему. — Значит, она снова явилась ему в трудное время.       — На Гетене святые никогда не являлись воочию, помогали только из-за порога. На Земле я слышал рассказы, но не особенно верил им. Но вам с Хадри я не могу не верить. Значит, шонсайнта они тоже являются воочию. Вы избранный народ.       — Я ее не видел, — сказал Суорд. — И никто из наших про нее никогда не рассказывал. Она являлась только Хадри. А он не шонсайнта. Правда, если бы кому-то из наших она и явилась, он бы, скорее всего, промолчал, так что, может быть, я просто не знаю.       Хадри, приехав, тотчас засел за учебники шонсайнского. Эти учебники в сети были, потому что Шонсайн вел активную внешнюю торговлю. Они были насыщены терминами «вес нетто», «прибыль» и «открытая оферта», и в них не было таких слов, как «святые» и «тьма». Эти слова Суорд выписывал ему в отдельный словарик. Между двумя супругами явно было охлаждение, но Хадри не давал себе впадать в уныние. По вечерам он сидел с Теремом, они о чем-то говорили. Я обычно старался выскользнуть. Когда Терем немного выговаривался без меня, он потом был много искренней со мной.       Кроме шонсайнского, мы с Теремом развернули перед Хадри план канала вещания. Он писал вводные передачи и показывал нам. Все было хорошо. Даже по Суорду не видны были его проблемы — видимо, присутствие Хадри все-таки действовало на него благотворно.       К нам стал часто приезжать юноша Одрай из Эсигана. Он хорошо говорил по-хайнски и, наверное, по-шонсайнски, а по-ки’Отски довольно неважно, и они с Хадри принялись учить друг друга. Вот тут Суорду настала бы очередь ревновать, если бы он об этом думал. Ибо не надо было долго наблюдать — мне потребовалось недели две — чтобы понять, что эти двое на волосок от того, чтобы влюбиться друг в друга.       Ничего удивительного. Одрай прилетел с колонией шонсайнта всего несколько лет назад — впрочем, нет, позже я узнал, что они с родителями прилетели на разведку раньше остальной колонии, почти десять лет назад, так что Одрай жил на О с восьми лет. Он мог впитать в себя обычаи О. Сейчас ему было 18. Хадри, как говорил Суорд, было 22, но он выглядел моложе, потому что был очень хрупок. Если бы эти двое были с Гетена, они очень скоро стали бы кеммерингами. Но они, можно считать, были оба с планеты О. Поэтому между ними могла возникнуть гомосексуальная любовь. И будь я полный дурак, если она не возникала на моих глазах.       — Суорд, а ты не ревнуешь Хадри, — спросил я как-то. — Ведь ты его любишь? Или уже нет?       — Наверное, люблю, — ответил он. — Хотя вы и знаете мои чувства. Но моя любовь к вам и моя любовь к нему — это очень разные вещи. Нет, не ревную. Будет лучше, если на Шонсайне мы будем друзьями, а не супругами. Гомосексуализм там запрещен, и мы им только скомпрометируем наше дело.       — Он полетел за тобой из любви к тебе, — напомнил я.       Суорд опустил голову и тихо ответил:       — С этим я не знаю, что делать. Любить друг друга как любят друзья — это же тоже любовь.       Когда Одрай приезжал, они с Хадри проводили друг с другом долгие часы, уча друг друга. Ночевать Одрай оставался у нас, потому что не успевал на пересадку до Эсигана. Очень скоро Суорд стал присоединяться к ним, тоже учась шонсайнскому. Спали все по разным комнатам. У нас их было четыре, и еще две с другого входа.       Наконец вводный цикл передач был готов. Мы с Теремом писали план каждой передачи — художественный цикл, просветительский цикл, исторический цикл, этический цикл, а потом Хадри и Терем писали полный текст примерно на час вещания, и еще на полчаса подбирали иллюстрации. Суорд переводил на шонсайнский, а Одрай, когда приезжал, проверял перевод. Обычно не вносил никаких поправок. Суорд хорошо знал письменный шонсайнский, ему было нужно только произношение. Остальное время Суорд и Хадри учились и занимались домашним хозяйством. Когда их стало двое, мы на них его переложили полностью. Наша одежда заблестела и разгладилась, в доме не было ни пылинки — оба были очень чистоплотны — и нас всегда ждала вкусная еда. Терем тоже был чистоплотен, но я не разрешал ему ухаживать за мной, мы все делали вместе, и из-за моего непременного участия получалось куда хуже.       Я каждый день наведывался в посольство, а Терем сидел за своими художественными сокровищами. В посольстве царили Кори и Ази. Мне оставалось только выслушивать доклады и подписывать бумаги. Иногда туда приходил и Федо с детьми, однажды, когда там нечего было делать, он рассказал им про шонсайнское пение и прокрутил мою запись. Они все увлеклись, даже Торама звали из его больницы, когда он был там свободен. Кори и Торам давно умели петь на два голоса и научили этому Федо и Ази. Вскоре по всему посольству планеты Гетен на планете О звучала музыка планеты Шонсайн. Когда я туда приходил, я тоже пел вместе с ними. Меня поздно было учить петь многоголосием, и я пел только одну партию, но вся молодежь легко подстраивалась ко мне. Они сочиняли не столько грустные слова о войне, сколько любовные — о чем еще могут петь молодые люди! Впрочем, одна песня у них была про другое и получилось очень хорошо — про Гетен, на котором они родились, встретились и который они никогда не забудут. Им подпевали даже Карот и Пиус, и подпевали ничуть не фальшивя, насколько с малолетства им были присущи музыкальные способности родителей. Мы ее записали и несколько раз прокрутили в наших передачах на Гетен. Там оценили музыку, и музыканты из королевского музыкального училища переложили ее на инструментальное исполнение. На одном из праздников эту песню, в исполнении профессиональных музыкантов и певцов, исполнили самому королю. Мне, конечно, страшновато было представлять, как там звучали госсиворы, но король, должно быть, привык. Король написал нам несколько теплых строк, как ему было приятно, что мы не забываем Гетен и пишем о любви к нему такие прекрасные песни.              Тогда Терему пришло в голову сделать позывные для нашего канала. Это должна быть примерно такая же песня, с примерно такой же музыкой, только о любви к прекрасной планете Шонсайн.       — Я слышал подобные мотивы от родителей, — задумчиво сказал Суорд.       Обычно, сказал он, он не писал стихи. Но на него нашло вдохновение, полагаю, источником которого было чувство ко мне. И на следующую ночь он написал очень красивый текст. Там шла речь о жемчужине, скрытой во тьме, поглощенной тьмой и ждущей света. И о тысячах людей, таких же жемчужин, также ждущих света во тьме. «Краткая прекрасная остановка на бесконечном пути, миг счастья, взгляд Бога; Шонсайн, невозможно забыть твою красоту и тепло, » — заканчивалась песня. Мы собрались все вместе: Суорд, я, Хадри, Одрай (ему песня очень понравилась) и посольская молодежь. Только Терем не стал петь с нами. Он нас рисовал. Я сомневался, что получится хорошо, все-таки это была чистой воды импровизация, но получилось, по крайней мере, трогательно и искренне. Текст был короткий, а для позывных мы выбрали только первый куплет с последней строкой. Целиком песню можно было прокручивать в конце передач.       Странно, что после всего, что Суорд знал о Шонсайне, он ассоциировался у него с теплом. Разве что с жарким климатом, но речь была явно не об этом. Какое-то тепло там было, хотя Суорд про это никогда не рассказывал, а уж Одрай тем более (впрочем, он вряд ли мог хорошо помнить Шонсайн).       Через несколько дней мы слетали на электролете к Дагавар и Ариуну, той пожилой чете, которая согласилась помогать нам в передачах. Мы отправились с Суордом, Хадри и Кори. Тот по такому случаю даже оставил посольство, объявив там неприемный день. Он давно хотел посмотреть на колонию шонсайнта. Показали ему поселок, познакомили его с администратором, с Дагавар и Ариуном, или, по-другому говоря, супругами Сэргэг. К нам присоединился и Одрай. Мы сели на траву, по их обычаю, и спели в четыре голоса нашу песню. Сэргэги тотчас присоединились к нашему пению. Они пели свои партию, но попадали в полную гармонию с нашими. Пели все так здорово, что из соседних домов вышло несколько человек и стали слушать, а потом и петь. Мы повторили эту короткую вещь четыре раза, и все пели. После этого долго молчали, а потом один из шонсайнта сказал:       — Вы чужеземцы, но как будто проникли в нашу душу.       В устах этого народа высшей похвалы не стоило и ожидать.       Потом мы показали чете Сэргэг тексты наших вводных передач, и они согласились это начитать. Мы улетали довольные.       — Вы спрашивали, какое тепло может быть на Шонсайне, — тихо сказал мне Суорд (я его не спрашивал, но давно привык, что он читает мысли). — Там, где есть люди, какие бы то ни было люди, всегда есть тепло. Я раньше не понимал этого. Думал, этого нет в негодяях, которые воюют. Но благодаря вам я начал понимать, что люди сотворены из тепла и из света. Они могут пребывать во тьме, но только как какое-то исключение, что ли… По действию какой-то внешней силы, может быть…       — Боюсь, что Терем скажет, что люди сотворены не только из света, но и из тьмы, — ответил я. — И тьма и свет борются внутри человека. Раньше он даже не говорил, что борются, а просто пребывают, как два начала, как правое и левое.       — Да, вы правы, наверное, так и есть, — ответил он. — Но, конечно, борются.       — По учению ханддары, тьма лежит как бы в основании всего, — сказал Кори.       — Не смею судить, что Господь Бог положил в основание всего, — довольно мрачно отозвался Суорд. Я буквально услышал в его мыслях неприязнь к Кори. — Святой Мелч учил, что Бог — это сам свет, источник всякого света.       Кори пожал плечами. Он считал Суорда нездоровым и спорить с ним не хотел. А что касается Мелча, то он не был для Кори очень уж авторитетен. Остаток пути мы с Кори обсуждали идею снова отдать Карота и Пиуса в хайнский детский сад.       Мы прилетели и рассказали Терему о нашей поездке.       — Позывные для нашего канала уже есть. Теперь надо придумать художественную заставку, — весело сказал он.       Когда мы вошли, Фред, по обыкновению, нас радостно приветствовал. Будь моя воля, я сделал бы заставкой морду собаки. Но на Шонсайне, где знали только диких собак седгейхин, этого не поняли бы.       — Сменяющиеся виды природы, — предложил я. — Или, например, к художественным передачам — какую-то красивую картину, к просветительским — виды вселенной, и так далее…       Мы еще долго перебирали варианты и в конце концов отложили это дело. Устали от поездки и легли спать.       — Пара людей, которые любят друг друга, — прошептал Терем, засыпая.       — И ждут плод их любви — ребенка, — ответил я.       И тоже заснул.       Суорд то ли услышал наши мысли, то ли тоже думал о том же, но наутро и он предложил:       — Изобразить любовь, верность, милосердие, искренность. Любящих людей. Любовь против войны. Конечно, я не знаю, как именно.       Это мы придумали так. Мы сделали ряд чередующихся фотографий, где были изображены играющие дети, девушка, перевязывающая раненого, потом они вдвоем, как у них рождаются дети, а потом как они постепенно взрослеют и стареют, и последний кадр — двое пожилых людей, обнявшись, смотрят вдаль, и кажется, что они видят тьму, но в их глазах свет — это блестят их слезы. На последнем кадре Терем прослезился, а мы с Суордом отвернулись, чтобы скрыть свои чувства. Это все было грустно, но светло.       Мы записали на пробу обращение Суорда к зрителями Шонсайна по поводу нового канала, а также одну вводную художественную передачу, которую снабдили художественным материалом, который подобрал Терем.       Отослали Елизавете программу канала, тексты вводных передач, пробную передачу, позывные и заставку. «Я покажу Глобалю, » — был ответ. Ответа пришлось ждать несколько дней — оказывается, Елизавета собрала совещание стабилей и прокрутила им заставку, позывные, пробную передачу и представила всю программу канала.       — Это будет только на шонсайнском? — спросили ее с завистью.       — Мы оплатим перевод на хайнский, если они не сделают его сами, — предложила Елизавета. — В Экумене не меньше десятка планет, которым нужен такой канал вещания. По крайней мере, частично. Да даже их родной Гетен!       Глобаль согласилась, не говоря ни слова. Кажется, она тоже прослезилась.       Так мы снова прославились, уже теперь с нашим каналом. Нам опять перевели денег, уже теперь как за общеэкуменический проект, и мы все их отдали чете Сэргэг, чтобы они распорядились ими как хотят на пользу всей колонии. Они нам низко поклонились. А потом с удвоенной энергией взялись за работу. Мы параллельно писали два текста. Сначала мы с Суордом набрасывали общий план каждой передачи (за исключением передач про живопись — это было дело только Терема). Потом Хадри и Одрай согласовывали каждое предложение друг с другом и с Суордом, а если я присутствовал, то и со мной, а потом Хадри писал по-ки’Отски, а Одрай — по-шонсайнски. На Хайне, если захотят, найдут сотню переводчиков с ки’Отского, поэтому Хадри не писал на хайнском, хотя и мог. Озвучивали вводные передачи Сэргэги. У них, как и всяких пожилых шонсайнта, было достоинство старости, они были исполнены спокойствия и в то же время удивительной доброжелательности. Мы не замечали ее в них, когда говорили с ними. Она появлялась перед экраном! В начале передач появлялся Суорд. Он представлялся своим шонсайнским именем Хэрэгтэй Тамичлэх Херэл.        Объявлял названия, ведущих и кратко содержание. Кажется, с произношением дела шли на лад. Во всяком случае, так уверял Одрай, да и мы понимали все знакомые слова.        Рождение Ротве       Терем временно отошел от дел. На восьмом месяце его положили в больницу. Я и молодежь (Торам, Ази и Федо) все время вертелись вокруг него, а он безмятежно улыбался, гулял, дремал и, полулежа, смотрел живопись. Ему поставили еще какой-то аппаратик типа капельницы — боялись осложнений во время родов. Предложили и кесарево сечение, но тут сама Зинаида Александровна воспротивилась:       — Тазовые кости прекрасно разошлись. Связки крепкие, эластичные. Матка, по всем признакам, в прекрасном тонусе. Ненужное хирургическое вмешательство никогда не идет на пользу природе.       Я какими-то отдаленными мыслями пребывал в посольстве, так что Кори, улыбаясь, мне сказал:       — Сидите уж в больнице, лорд Аи. Я буду приносить вам все бумаги на подпись сам. Когда мне подойдет срок рожать, а это будет через полгода, вы меня тоже подмените.       — Несомненно, — с благодарностью отозвался я. Мне понравилась вдруг появившаяся добрая улыбка на лице этого сухого человека.       Я и сидел в больнице целыми днями, смотря вместе с Теремом картины, гуляя с ним, а когда он дремал, набрасывая планы будущих передач. Вечером приходил домой и обсуждал их с Суордом. Мы с ним вели себя как близкие друзья, хотя он не забывал о своих чувствах. Он даже не прятал их. Он был как бы просто постоянно благодарен мне за дружбу.       Потом Хадри и Одрай писали полностью тексты, некоторые из них начитывал сам Одрай, но чаще мы летели к чете Сэргэг, и начитывали они. Они чередовались — мужской голос и женский — и получалось красиво. У них был отличный вкус. Сделанные передачи мы отсылали Елизавете вместе с текстами. Этику мы пока не трогали. Я полагал, что будет лучше, если о ней будет говорить Суорд, но пока он все же не чувствовал себя достаточно уверенно в шонсайнском произношении.              Так прошли полтора месяца. Мы успели сделать полностью пять передач и подготовить еще десяток. Дело это оказалось медленное и кропотливое. Надо было искать еще помощников, но я отвлекся. У Терема наступили роды.       На этот раз он перенес их тяжелее. Он лежал в родильном отделении посольской больницы. Схватки начались утром. Я держал его за руки, целовал его. Схватки были болезненные, он с трудом удерживался, чтобы не кричать. Ротве был крупнее гетенских младенцев. Какое-то время казалось, что он отказывается покидать свою уютную родительскую каморку. Но и он в конце концов родился на свет. Попал в руки профессиональных акушеров и тут же завопил что есть мочи. Терем кормил его, мы все его по очереди качали и убаюкивали, а он орал. Выражал свои чувства он очень энергично. Пуповину пришлось отрезать: у земных младенцев она сама не отлетает.       Наконец мы все смогли его рассмотреть. Это был действительно чернокожий однополый мальчик, с кудрявыми волосами, с монгольскими скулами и плоским, как у меня, носом. На меня он был похож больше, чем на Терема. У него были большие черные глаза с голубыми белками. Терем не отпускал его от себя ни на минуту и непрерывно улыбался ему. Ротве в ответ только морщился и плакал. Однажды он подумал: «Хочу назад, » — так явственно, что услышали мы оба с Теремом.       — Привыкай, дитя, — вздохнул Терем. — Теперь все время будешь уходить откуда-то и не возвращаться.              С Ротве мы вполне узнали опыт родителей новорожденного, которого не знали с Хербором. Ночами он просыпался и плакал не только от голода и мокрых пеленок, но и, так сказать, от желания пообщаться. Мы просыпались оба и по очереди носили его на руках. Сосал он так жадно, что, казалось, должен стремительно расти или хотя бы умнеть, но рос и развивался он медленно, мы уже отвыкли от земных стандартов среди гетенских детей. Педиатры уговаривали нас, что все нормально. Ки’Отские дети развиваются еще медленнее. Да, но они хотя бы не такие беспокойные.       Наши милые Ази и Федо днем забирали его к себе, чтобы дать нам отоспаться. Рядом с малышом Фейксом Ротве почему-то успокаивался и лежал, глядя на сверстника и причмокивая. Тот улыбался ему во весь рот и тоже причмокивал. Федо иногда даже кормил обоих, а иногда обоих кормил Терем. Старший ребенок, сын Ази Дженри, чувствовал себя воспитателем и с серьезным видом покачивал обе коляски и возил их по комнате. Он уже начал говорить. Фейкс подражал ему, а Ротве внимательно слушал его лепетание. Потом, когда начались дела в посольстве, на ночь Ротве у нас стал забирать Суорд. С воспитанием новорожденных детей он был знаком (его младший ребенок родился без него, но старший сын и вдобавок ребенок Хадри, чья жена сильно болела — достались ему), правда, у него была жена. Он приносил нам его только кормить. Так что у Ротве была целая группа воспитателей.       Тем не менее Терема он выделял безошибочно и смотрел на него во все глаза, как только научился смотреть. Это не мешало ему хныкать, но он хныкал, хныкал, а в один прекрасный день, когда ему было не было и месяца, очень ясно сказал ему мысленно: «Я тебя люблю». Терем засмеялся от радости, подошел ко мне, переложил его мне на руки и спросил: «А отца любишь?» Ротве посмотрел на меня серьезно: «Тебя тоже люблю». И разревелся.       Четырехнедельный младенец владеет телепатической речью! Когда вслух еще и лепетать-то не научился. Это переворачивало все мои представления о механизмах телепатии. Но это был факт. Ротве часто говорил нам что-нибудь.       Терем ни на секунду не раздражался, когда Ротве плакал и не давал ему спать. Даже я, хотя и очень хотел этого ребенка, готов был иногда отругать его, когда он будил нас не по делу. Но Терем только терпеливо забирал его к себе и начинал покачивать. Или, если я не мог заснуть, подбирался с ним ко мне, я обнимал обоих, и мы лежали втроем. Тогда Ротве затихал и к чему-то прислушивался. Может быть, к тому, как мы мысленно говорим.       Поздравили Терема все: и все знакомые стабили, и Сорве со Скири, и с Гетена все знакомые, пришло даже поздравительное письмо от короля. Поздравили Аше и Темдив. Может быть, что-то сказал бы даже Солеке, но в эти дни умер Мелч, и Солеке проводил все время в молитвах о его душе.       Пару месяцев после рождения сына Терем даже редко смотрел картины. Давно началась осень. В посольство вернулся Яша. Он умудрился без всякой помощи договориться с жителями Меруо и сходить с ними порыбачить в океан, а также арендовать лодку и вдоволь порыбачить еще и одному. Наелся свежей рыбы до отвала, но ему и этого не хватило, и он притащил с собой целый чемодан вяленого стахана — прекрасная закуска к пиву. Выглядел он довольным, потискал Ротве, узнал, что у нас нового и засел в посольство. Таким образом, я оказался на свободе и посвящал все время, что не отсыпался после ночных бдений, передачам канала. Суорд в основном взял на себя естественнонаучную часть, а я — историческую и музыкальную. Профессора хайнского университета выполнили заказ, и у нас был теперь вдобавок список литературных шедевров с текстами. Их было ровно 100. Они были по-хайнски. Надо было искать, кто начитает их по-шонсайнски. У нас, если бы даже мы и смогли, не было для этого времени. Нам оставался год, и, как я понял, мы успеем за этот год только подготовить основные циклы.       Одрай и Хадри, которые были теперь неразлучны (а Хадри признался Терему по секрету, что они влюблены друг в друга, но между ними ничего нет; «пока нет?» — подумалось мне), предложили поискать людей в других колониях шонсайнта, возможно, на других планетах. Передать тексты по ансиблю труда не составляло, а деньги для расчетов у нас были. Я связался с Елизаветой и спросил, на каких планетах есть новые колонии шонсайнта, не забывшие родной язык и испытывавшие материальные трудности.       — Только недавно к нам на Хайн прилетела одна, — ответила Елизавета. — Для ваших целей хорошо то, что там есть образованные люди, они отлично говорят и по-хайнски, и по-шонсайнски, у них не будет трудностей с переводом.       — А откуда образованные люди на Шонсайне?       — Из монастырей, при некоторых монастырях там дают довольно хорошее языковое и литературное образование.       — А из какого шонсайнского государства?       — Из Оронсая — это небольшое государство в горах неподалеку от Цоохондой. Эти монастыри, о которых речь, в основном только и остались в горах.       Тогда я написал Сорве и Скири пространное письмо, в котором описывал все наши дела, подробно рассказывал про наш канал «Свет» и в конце просил их съездить в колонию шонсайнта на Хайне, заплатить им деньги и попросить сделать переводы на шонсайнский хотя бы нескольких десятков литературных шедевров. Пока я писал это письмо, лежа на кровати на животе, Терем сладко дремал рядом со мной, а Ротве лежал между нами и внимательно смотрел, как я вожу ручкой по бумаге. Когда Терем рисовал, а рисовал он, конечно, Ротве, тот тоже внимательно смотрел, и на лице у него было явно более одобрительное выражение. Я и сам не часто писал ручкой, я предпочитал печатать, но такие большие письма я писал обычно сначала на черновик.       Перепечатал на ансибль и послал Сорве и Скири. В ответ на экране появились их милые, славные лица. Я уже давно жил не на Гетене, вокруг меня было полно ки’Отов, землян и хайнцев, но до сих пор я не утратил этого чувства — насколько красивы лица гермафродитов.       Прежде всего они потребовали брата, долго рассматривали его (мы показали со всех сторон) и смеялись его насупленной мордочке. Впрочем, услышав их смех, он тоже перестал хмуриться. Смеяться он еще не умел, но внимательно рассматривал брата и его кеммеринга.       Сорве сказал, что в курсе истории он изучал Шонсайн, но постарался пропустить этот материал, потому что было тяжело, и он решил, что это ему не понадобится.       — Знаешь, разговаривать с ними далеко не так тяжело, — сказал я. Послал ему запись музыки. И Сорве, и Скири ей заслушались. И обещали сделать все, что я просил.       Когда включилась Елизавета, она не могла скрыть восхищения.       — Я начинаю верить, что у вас что-то получится, — сказала она. — Может быть, вы не остановите войны на Шонсайне, но вы что-то полезное делаете для всех людей вообще.       — Если бы не Суорд, ничего этого бы не было, — сказали мы.       Она, кстати, тоже потребовала показать ей Ротве.       — На тебя похож, Аи.       — Да, у нас на Земле таких называли негритятами.       — Только скулы от Терема.       Ротве не понравилось, как его обсуждают, и он захныкал.       — Тоже такого хочу, — вздохнула Елизавета.       — Давай-давай, — подбодрили ее мы.              С Гетена связалась с посольством Оксана Марковна Лель, и Яша вызвал меня. Я повесил Ротве в клинге себе на грудь, чтобы прогуляться с ним и дать отдохнуть от него всем остальным, и пошел в посольство. Ротве уснул. С Гетеном была хорошая связь. Вот что она мне сказала:       — Мы проверили гены 150 детей, родившихся от братьев-кеммерингов. В 100 случаях братья были абсолютно родные, то есть их родил один родитель, отцом же был второй. В 50 случаях дело обстояло так, что одного брата родил один родитель при втором отце, а второго брата родил второй родитель при первом отце. Может показаться, что это разные вещи, но с точки зрения гетенской генетики это одно и то же, за небольшим исключением. Небольшая разница меду группами выявилась. Ни один из детей не родился с уродствами и болезнями, но в первой сотне продолжительность жизни детей была на два с половиной года больше, чем во второй полусотне. Всего же продолжительность жизни детей, родившихся от братьев, летзначимо не отличалась от средней продолжительности жизни на Гетене (70 лет). Мы также проверили умственные способности детей, родившихся от братьев, и нашли, что в первой сотне они значимо превышают (!) средний уровень интеллекта гетенцев, а во второй пятидесятке превышают, но не так значимо. В целом можно сделать вывод, что дети от братьев не страдают болезнями и по ряду показателей даже превышают средний уровень.       — Вы были удивлены результатами? — помолчав, спросил я.       — Нет. Я ведь говорила, что в ряде случаев инбридинг полезен. Здесь именно такой случай.       У меня еще были деньги, и даже немало, и я перевел ей очередной аванс.       — Пожалуйста, продолжайте ваши исследования. Постарайтесь найти таких детей, родившихся от братьев, которые сами были бы братьями кеммерингами. Другими словами, что происходит в третьем и, может быть, удастся найти, в четвертом поколении инбридинга?       Она согласилась поискать. Результаты я ей разрешил публиковать в любых научных журналах, а это были интересные результаты, к которым оказалось бы неравнодушно научное сообщество. Я только поставил условие, чтобы они были опубликованы и на Гетене. Некоторые профессора, особенно такие, которых зовут Оксана Марковна Лель, имеют тенденцию публиковать свои научные результаты только в центральных научных журналах Экумены — на Хайне, Земле, Оллюли, Чиффевар… А что этим планетам до Гетена, когда судьбы рушились именно там?       Ночью Суорд, как часто делал, забрал у нас Ротве, сел заниматься, листал экран одной рукой, другой покачивал коляску — все было тихо, и мы заснули. Но посреди ночи он нам принес его кормить, мы проснулись, накормили Ротве, и я рассказал Терему о результатах генетиков на Гетене.       — Думаешь, это чему-нибудь поможет?       — Уверен, что в будущем этот обычай будет если не отменен, то раскачан. А в городах, среди образованной молодежи, скорее всего, и отменен.       Интересно, попал ли в выборку профессора Лель ребенок Аше и Темдива? Вряд ли: они хотя и были братья, но не «настоящие» гермафродиты: они были детьми гермафродита (самого ребенка гермафродита и земного мужчины) и земной женщины. Однако мне вдруг захотелось познакомиться со своим правнуком. Я даже не знал, как его зовут.       Терем вздохнул.       — Почему ты это делаешь, Дженли? — спросил он.       — Потому что ты когда-то любил Арека. Потому что я собирал легенды о таких случаях. Потому что Аше и Темдив не могут сейчас жить вместе нормальной жизнью. Потому что это горько, понимаешь? Это несправедливо, понимаешь?       — И если ты бы мог отмотать назад прошлое, ты отдал бы меня Ареку?       Я задумался. Отмотать назад прошлое было трудно. Все, что было после долины теней, была уже другая жизнь. Но я помнил ледник. И я помнил последние слова Терема, когда его расстреливали на склоне.       — Отдал бы, — ответил я. — Не сейчас. А тогда, на леднике, на склоне — тогда отдал бы.       — Не надо, — прошептал Терем, прижался ко мне и заплакал.       Ротве насосался и заснул.       — Сейчас ты его и не помнишь. Но когда помнил, ты любил его.       Я прижал к себе Терема и стал его гладить. После вторых родов у него до конца не втянулся живот, и, как он ни старался, его фигура заметно округлилась. Он стеснялся этого и говорил мне, что скоро я не смогу любить его такого. Сначала я в ответ шуточно хлопал его щеке, потом понял, что это серьезно. Я не знал, что с этим делать. Любят за многое и, бывает, за многое разом. Терем был тем человеком, которое я любил почти за все. Но уж точно не за форму его живота. Его утроба подарила мне двух детей. Разве это было наказание? Это была благодарность, это был знак, что это рождение было возможно.       Скоро у него снова будет кеммер. Я уже начал забывать, как это бывает. Мы долго не спали, дождались, пока Ротве снова захныкал, поменяли пеленки, я взял сына на руки, и мы пошли на улицу. Была ночь, небо было покрыто туманом. Терему больше не было холодно, он не носил шубу, для него погода была в самый раз. Зато холодно было мне. Он отдал мне свой свитер, который был мне, конечно, в плечах узковат, но стало теплее. Мы долго гуляли под осенним небом Ки’Ота.       — Я не хочу теперь уже отсюда уезжать, — сказал Терем. — Давай пошлем еще кого-нибудь отдыхать в тот наш домик. Я увлекся составлением художественного цикла и даже уже придумал план. — Я обнял кеммеринга и поцеловал его. Ротве на воздухе тоже успокоился, и когда мы вернулись, мы все трое крепко заснули. Конечно, не очень-то надолго.       Спросили Ази и Федо, не хотят ли они пожить у океана, несмотря на осень.       — Осенью отличная охота, — со вздохом сказал Федо. — Но с ребенком на руках не очень поохотишься. Да и за вашим надо иногда присматривать. Нет, теперь уж на следующий год.       Мы вздохнули и махнули рукой. Все равно Терему больше не холодно, и он не будет лежать в своем уголке на печке. А без этого уголка домик терял половину своей привлекательности.              За завтраком мне показалось — я не мог бы объяснить, чем именно — что Суорд какой-то странный. Я спросил у Хадри, что случилось, но он ничего не замечал. Мне почему-то не захотелось отпускать его из вида, и когда он пошел на кухню мыть посуду, я пошел туда же, сделав вид, что убираюсь в кухонном шкафу.       — Я уберусь, зачем вы это делаете, господин Аи, — пробормотал Суорд. — Я с вашего разрешения немного полежу, потом приду и уберусь на кухне.       Но не успел он сделать двух шагов, как покачнулся и стал медленно падать на спину. Я, однако, не ошибся. Успел подхватить его, он пронзительно вскрикнул, и его тело выгнулось судорогой. Слава Богу, на кухне ложек было достаточно. Судорога длилась долго, потом он стал биться у меня в руках, и я так и отнес его, бьющегося в судорогах, в его комнату на постель, прямо в одежде, только снял ботинки. Терем спал и ничего не видел. К Хадри приехал Одрай делать очередной перевод. Я присел рядом с ним на постель и стал ждать, когда он очнется. Но в этот раз он не приходил в себя долго. Припадок перешел в сон, и я заподозрил, что причиной его на этот раз было то, что он очень уж сильно недосыпал. Он не только учился по ночам и молился, но и занимался нашим ребенком. Раньше он отсыпался днем, а сейчас днем мы постоянно были заняты составлением передач. Я укорил себя за невнимательность.       Наконец он проснулся и открыл глаза. Долго смотрел на меня, видимо, ему было трудно сосредоточиться.       — Полежи-ка ты сегодня весь день, — решил я.       — У меня был припадок? Я упал там, на кухне?       — Я тебя поймал, — усмехнулся я. — Я подозревал. А сам ты чувствовал, что будет припадок?       — Тоже подозревал, — ответил Суорд. — Но не знал точно когда. Вы поймали меня, не дали мне упасть… и перенесли сюда. — Он закрыл глаза.       — Куда же было еще нести? — откликнулся я.       — Вы можете еще немного посидеть со мной?       — Пока Терем не проснется. Иначе ему будет больно, что я с тобой, а не с ним.       Суорд вздохнул.       — А ведь я люблю его… Совсем не так как вас. Но люблю. Не как человека. Как… блаженного.       — Почему не любишь как человека?       — О, нет, нет, я не правильно выразился. Просто я не испытываю к нему как к человеку такого влечения… — Суорд совсем тихо закончил: — как к вам. — А потом спросил: — Если вы позволите задать вам личный вопрос… Хотя я не уверен, что с моей стороны это хотя бы немного допустимо.       — Обещай лежать сегодня весь день, и я позволю тебе задать какой угодно вопрос.       — Конечно я буду лежать, ведь вы уже велели мне.       — Ну задавай.       — Вы любите гермафродита… Я пытался представить себе и так и не понял, как это возможно.       — Как возможно… Знаешь, там, на леднике, все было возможно. Там не было нормы и аномалий. Пока ты находишься в среде себе подобных, непохожий на тебя человек кажется ненормальным. А когда ты один на один с ним, и вы вдвоем против такого огромного одиночества, холода, голода, страха… Вы делаетесь очень похожими, знаешь ли.       Суорд кивнул.       — Я часто думаю о том, как вы там были, на этом леднике, — сказал он.       — Еще не известно, что нам предстоит на Гетене, — сказал я. — Может быть, еще один такой же ледник. Мы его не переживем, конечно. Второй раз такое не выдерживают. Ну, в любом случае придется умереть.       Он опять кивнул.       — Благодарю вас, господин Аи.       — Лежи, — повторил я в третий раз и покинул его.              Терем еще спал, но Ротве уже готов был запищать. Из комнаты Хадри доносились тихие и серьезные голоса: там шло написание очередного текста.       Я взял сына на руки, сел к ансиблю и написал Аше: «Не мог бы ты рассказать о вашем с Темдивом ребенке? Я даже не знаю, как его зовут! Сколько точно ему сейчас лет? Как он развивается, здоров ли он?»       «Роке здоров, ему год. Он гермафродит, но похож не на нас с Темдивом, а больше всего на нашу мать Ядвигу. Говорит на кархайдском, терранском, орготском и хайнском, хотя часто смешивает все языки в одном предложении, так что мы его не всегда понимаем. Когда будет видеосвязь, покажем вам его!»       Роке… Не кархайдское имя… Ах, да это же Локе, имя покойного Гаума! Вот, значит, как. Темдив дал имя сыну в честь родителя святых, которым поклонялся!              Днем я подошел к комнате Суорда и увидел открытую дверь. Из-за нее раздавались голоса — его и Хадри. Я не смог совладать с искушением подслушать, о чем они говорили.       — Не скрывай от меня, что ты больше не любишь меня, — говорил Хадри. — Ведь и сам я влюбился в другого.       — Серьезно у вас? — спросил Суорд с печалью в голосе.       — Не так, как было с тобой. Мы с ним… как бы равны. С тобой я вечно чувствовал твое превосходство.       — А я твое…       — Я знаю. Мы не понимали друг друга, Суорд. Но я до сих пор люблю тебя. Только уже не так. Когда ты влюбился в Аи… Я понял тебя вдруг намного лучше. Не знаю, как сказать, что я понял. Что ты не эгоистичен, может быть. Хотя нет, я раньше знал это. Не знаю. Прости меня.       — У нас с ним ничего нет и никогда не будет. Хотя я люблю его.       — И у меня с Одрайем ничего нет. Мы ведь расстанемся с ним: я с Одрайем, ты с Аи. И мы вместе с тобой полетим на Шонсайн. Пусть и у нас больше ничего не будет. Пусть мы останемся только друзьями.       — Мы никогда не сможем быть просто друзьями после того, что у нас было.       — И не надо «просто». Пусть мы будем необыкновенными друзьями.       Суорд долго молчал. Я не мог дальше подслушивать и зашел, не постучавшись, поскольку дверь была открыта. Суорд лежал, Хадри сидел рядом. Рука Суорда лежала у него на коленях.       Когда я вошел, Хадри встал и сказал:       — Одрай ждет, и я пойду к нему. Мы пишем текст по твоему плану про солнечные системы Экумены.       — Покажите потом, что у вас получилось, — сказал Суорд ему вслед.       Я сказал:       — Я слышал ваши последние слова. Тебе грустно?       — Нет, — ответил Суорд. — Вы стоите рядом со мной, как мне может быть грустно?       — Пойдем ты поешь, а потом снова ляжешь и постараешься заснуть. Если хочешь, я дам тебе слабенький транквилизатор.       Суорд поднялся и пошел за мной.       Мы поели, как будто ничего не произошло. Но мне было несколько тревожно. Суорд сказал про меня «Не было и не будет». Хадри сказал про Одрай только «Не было». Значит, он не исключал, что будет. Какие драмы развернутся здесь, когда Суорд и Хадри полетят на Шонсайн?       Терем, который хорошо знал чувства Хадри, с моими опасениями соглашался.       — Да они вот-вот станут любовниками, — сказал он мне. — Хадри говорил мне, что они уже признались друг другу, что думают друг о друге день и ночь.       — Два маленьких гея, — пробормотал я. — Вот ведь угодно было Богу послать нам этого Одрайя.       После обеда я сделал Суорду укол легкого транквилизатора, которым снабдил меня Торам, заставил его лечь под одеяло раздевшись, и он наконец уснул. Я почувствовал хоть какое-то облегчение. Уселся рядом с Теремом, который качал Ротве, и стал писать план очередного исторического выпуска. Он был посвящен истории открытия планетой Хайн планет Земля, Шелт и Джь.       — У Суорда был припадок? — спросил Терем.       — Да. Я боюсь, что он недосыпает. Уколол ему транквилизатор. Пусть выспится. И надо его заставлять спать ночью. Хадри говорил, что он мог спать только после любви. А сейчас они не живут вместе, и я уж не знаю, как сделать, чтоб он спал.       — Эх, он спал бы, если бы ты любил его! — усмехнулся Терем, но тон его был шутливый.       Я сделал вид, что намереваюсь дать кеммерингу гневный подзатыльник.       — Не волнуйся, — сказал тот. — Я же знаю, как ты к нему относишься. С заботой, почти как к собственному сыну.       Это было сказано точно. Конечно, я был не вполне равнодушен к его красоте, может быть, я бы даже в иных условиях не отказался его поцеловать, но я не мог представить себе, как я сплю с ним. Это не имело отношения к Терему. Просто о Суорде надо было иногда заботиться, как о душевно страдающем человеке, но никак не принимать ту любовь, которую он предлагал: рабски-униженную, или, лучше сказать, извращенно-шонсайнскую. Он превратил шонсайнскую агрессивность в нечто прямо противоположное, но это было совсем не то, что требовалось. Требовался свет, а это был все еще вид тьмы. Ему нужен был, прежде всего, покой. Ему было нужно ровное и любовное отношение ко всем людям. Да слишком много чего было ему нужно, чтобы подумать обо всем сразу.       Я зашел в комнату, проверить, спит ли он. Под действием транквилизатора он спал, но когда я вошел, открыл глаза.       — Я знаю, — прошептал он.       — Что ты знаешь?       — Что моя любовь к вам недостойна называться любовью, что вы никогда не будете любить меня, что это вид тьмы, извращенный Шонсайн во мне… я ведь и сам так говорил.       Вот ведь эффект: под действием транквилизатора он слышал мысли еще лучше, чем без него! Первый раз я встречался с таким. Я сделал вид, что рассердился:       — Я велел тебе спать, а не слушать мысли!       — Они звучали в моем сне, — вздохнул он. — Да. Я сплю. — И действительно закрыл глаза и, насколько я мог судить, уснул.       Вечером я сделал ему еще один укол, посильнее. Предварительно проконсультировался с Торамом, он дал согласие. Уколы я делал в бедро, чтобы не обнажать интимные места и не волновать Суорда. Иголки были тонкие, и это было не больно.       — Я не хочу спать, — сказал мне Суорд. — Но повиноваться вашим решениям — это единственная радость, которая мне доступна.       — Правильно, повинуйся. Я хочу, чтобы ты наконец выспался. А без укола от тебя этого не дождешься.       Он слабо улыбнулся и закрыл глаза. Через 5 минут он спал.              Хадри с Одрайем сидели в его комнате. Оттуда были слышны голоса. Очевидно, они что-то писали. Но Одрай оставался ночевать у нас, и что там происходило бы дальше, мы с Теремом не знали. Мы укачали Ротве и сели немного поработать — Терем писал общий план художественного канала, а я — доканчивал историческую передачу про планету Джь. Пришло письмо от Аше: «Солеке в глубоком горе. Уход Мелча сильно подкосил его. Он говорит, что не видит людей вокруг, только порог и как Мелч переходит через него и исчезает. Святые братья были очень близки в жизни. Оба они всю жизнь хранили целомудрие, но жили друг для друга. Помолитесь о упокоении души святого Мелча, пожалуйста».       Братья были близки в жизни и жили друг для друга… Впрочем, святым это естественно, как и сохранение целомудрия. Мы помолились о Мелче и о Солеке. И как будто увидели лицо Солеке перед собой. Это был маленький мальчик. Он плакал и говорил: «Он не здесь, он больше не здесь». «Не грусти, Солеке, — просили мы, — скоро мы все там встретимся».       Зачем, интересно, сюда вообще приходят люди?       — Здесь так хорошо, — ответил Терем, качая Ротве. — Природа, солнца, планеты… животные… А любовь, а рождение детей?       — А Шонсайн, — мрачно сказал я.       — А такие люди, как Суорд!       — Он, кстати, сказал, что любит тебя, как блаженного. Как сделать его более спокойным, более мирным, более расположенным к людям?       Терем сам говорил когда-то об этом.       — Ему дороги его тьма и его страдание. Я знаю это чувство. Когда-то я сам был такой. Но, Дженли, он же влюблен в тебя. На тебе ответственность за него. Учи его.       — Да если бы я знал, как!       — Придет в себя Солеке — посоветуешься с ним. Ты знаешь, кстати, что он просил у меня прощения за то, что тебя любит?       Я содрогнулся. Ну и характер! И этого человека надо учить быть более благорасположенным к людям? Он же видит только свои собственные чувства!       — И что ты сказал?       — Он предлагал мне наказать его. Я сказал, что не буду. Откровенно говоря, рассердился, хотя сейчас понимаю, что не стоило. Но я был тогда беременен, нервничал.       Ах, вот еще когда это было. Он не нашел ничего умнее для облегчения своей совести, чем дергать беременного.       — Это было в те дни, когда я ревновал тебя к нему, — примирительно сказал Терем. — Сейчас я могу только уважать его за то, что он тогда так сделал. Ничего другого он сделать не мог.       — И как научить его мочь делать что-то другое? — риторически спросил я. И убедительно ответил сам себе: — Думай, Дженли. Молись святым.       — С ним самим надо больше и чаще говорить об этом. Ты же для него как психолог. Торам говорил, у них в больнице есть психологи. Но мне кажется, не надо отправлять его к чужим, хотя можно посоветоваться. Но главный психолог для него ты. Он расскажет тебе все что угодно и выполнит все, что ты скажешь.       Зашел Хадри и тихо сказал:       — Терем, мне можно будет поговорить с тобой?       Ротве спал. Я встал и сказал Хадри:       — Говорите, пожалуйста, я прогуляюсь с Ротве и Фредом. Не стесняйтесь, вы нас нисколько не прервали. Мы успеваем наговориться и успеем еще.       Ротве спал. Я положил его в коляску, свистнул Фреду и пошел на улицу. Был теплый осенний вечер. Я думал о Солеке и Мелче. Мне не хватало их совета. И не сломается ли Солеке, хоть он и святой, потеряв брата? Заглянул в окно к Суорду — тот спал. Еще бы, я ему вколол довольно сильный транквилизатор. Интересно, сейчас от слышит мои мысли?       Ответа не было, но это еще ни о чем не говорило.       Когда я вернулся, Хадри как раз выходил из комнаты. Я обратил внимание — не в первый раз уже — что на душе делается светлее, когда его видишь. Он был печален, но это впечатление не пропадало. «А ведь от него исходит свет, » — подумал я.       Ротве требовал еды, Терем покормил его, и он успокоился.              Пришел ответ от переводчиков из хайнской колонии шонсайнта — два десятка аудиотекстов на шонсайнском языке. К ним же прилагались и распечатки текстов, и хайнские оригиналы. Переводчики работали быстро — видимо, им были сильно нужны деньги. А может быть, польстило, что их пригласили выполнить такую серьезную работу по их специальности. На Хайне без долгого обучения и переучивания в университетах им нечего было мечтать ни о чем подобном. Ансибль принял все это, но я читать уже не мог, не мог даже посмотреть, какие произведения они выбрали для первоначального перевода. Только вежливо поблагодарил в ответ и извинился, что на О сейчас ночь, и через приблизительно 12 часов я напишу более подробно. Они в ответ извинились и написали, что пока плохо умеют пользоваться ансибль-связью.              Утром Суорд выглядел гораздо лучше, чем накануне, и мы вместе с Теремом и с ним уселись завтракать. Суорд на завтрак приготовил пшеничную лапшу с сыром, кусочками мяса в сметане и какими-то то ли фруктами, то ли овощами, напоминающими оливки. Нечего и говорить, что все ели с удовольствием и благодарили его, а он в ответ только опускал голову. Наконец мы втроем засели читать литературу. Хадри и Одрай еще спали. Видимо, ночь у них прошла в каких-то серьезных объяснениях. А может, и в любви.       Выбрали переводчики классику. Там были и великие пьесы и романы земных авторов — Шекспир, Гете, Достоевский — были и знаменитые стихотворные баллады Шелта, и хайнские изящные рассказы, и лирические вещи Чиффевар — в общем, из ста предложенных им произведений они выбрали самые известные. Я попросил Суорда оценить перевод на шонсайнский. Он сначала собирался сравнивать — сначала читал хайнский «оригинал» (оригиналами, понятно, это можно было назвать только условно), потом перевод на шонсайнский. Но быстро увлекся, сравнивать перестал и стал читать только шонсайнский текст. Скорее всего, большинство классических произведений были ему известны, ведь он увлекался чтением с детства.       Через несколько часов такого чтения Суорда мы потеряли точно так же, как незадолго до того потеряли Терема. Он просто не мог оторваться от чтения. Отрывался только на хозяйственные дела и готовку еды, даже есть не хотел — читал и читал.       Я спросил его о качестве переводов.       — Видите ли, я не могу судить, — ответил он. — Могу сказать точно, что они сделаны без ошибок. А их литературные достоинства… Кто я такой, чтобы их оценивать? Я могу только сказать, что я готов это читать, не отрываясь.       Я почувствовал, что очередная ночь опять пройдет без сна.       — Я читал Достоевского по-ки’Отски, — задумчиво добавил он. — Дословно не помню, но помню некоторые места — там было не так. Оригинал сейчас вряд ли кто-то может прочитать… Но я могу точно сказать, и тот, первый вариант, и этот, второй, читаются с одинаковым впечатлением.       — Это, собственно, и есть то, что требуется, — заметил Терем.       — Между прочим, оригинал я тебе могу прочитать хоть сейчас, — усмехнулся я. — Этот язык, на котором писал Достоевский, был хорошо знаком мне в молодости, и я даже читал Достоевского в оригинале. Увы, но вот ни ки’Отский вариант, ни шонсайнский, ни даже хайнский я сравнить с оригиналом бы не взялся.       Суорд взглянул на меня с восхищением и сразу опустил глаза. Терем заинтересовался:       — Ты имеешь в виду, что в Москве, когда ты там учился, до сих говорят на том же языке, на котором когда-то, более 500 лет назад, писал Достоевский?       — Нет, конечно. Но его там все понимают, когда читают.       Суорд переписал к себе на телефон все переводы, спрятался в своей комнате и засел за чтение. Я счел, что его вкус достаточно надежный показатель качества, перевел оронсайским переводчикам оставшуюся сумму денег за переводы и аванс за следующую порцию. Написал, чтобы они по возможности разнообразили планеты и жанры, но, в общем, заключил, что целиком полагаюсь на их вкус.       «Мы намереваемся перевести все полученные нами тексты, » — пришел ответ. — «Или мы неправильно поняли вас?» Я подсчитал, сколько будет стоить перевод всех полученных текстов и позвонил Елизавете с просьбой найти способ разделить траты со мной.       — Да нет проблем, Аи, что ж ты раньше не сказал, — ответила она. — Это же экуменический проект. С какой стати ты вообще финансируешь это из своих денег?       — С той стати, что они у меня есть.       — Они понадобятся тебе еще на Гетене, — заметила она, и, похоже, довольно справедливо. — Я все тебе все возвращу из денег экуменического проекта.              Суорд читал по ночам, спал утром, а днем по-прежнему занимался каналом. Чем дольше он этим занимался, тем быстрее у него шло дело, и очень скоро он делал по одному плану передачи в день, включая и подбор иллюстраций. Он был неутомим, и, наблюдая за ним, я временами насильно заставлял его отдыхать — или спать со снотворным, или хотя бы весь день читать, но не работать. Я был занят меньше, потому что не читал. У меня тоже стал получаться примерно один план в день. Терем никуда не торопился. У него и без торопливости получалось в том же темпе, что и у нас, и это при том, что он большую часть времени проводил с ребенком.       Хадри и Одрай забирали у нас планы и работали раза в два-три медленнее, чем мы. Еще бы: я изучал историю планеты Джь в хайнском университете и экуменической школе, мне не трудно было написать план рассказа про нее, а они слышали об этой планете в первый раз в жизни. Им надо было искать все тексты в сети. Правда, в сети их было много. Смотрели они иногда друг на друга с душераздирающей нежностью. Одрай бывал у нас все чаще, пока совсем не переселился к нам. Впрочем, он почти каждый день звонил родителям. Когда набиралась стопка из десятка текстов, мы с Суордом и Одрайем садились на электролет и летели в Эсиган. Одрай шел проведать родных, а мы приходили к Сэргэгам, забирали у них готовые записи и оставляли им новые. Они начитывали их на профессиональную диктофон-камеру — десятиканальное устройство, на две кнопочки которого — «вкл» и «выкл» — мы научили их нажимать. Они читали очень старательно. Обязательно каждую передачу по нескольку раз: начитают, посмотрят, прослушают, выкидывают диск и опять начитывают. Этих одноразовых дисков для записи мы каждый раз привозили им десяток коробок. Несколько раз покатали их на электролете — Суорду пришлось что-то долго тихо говорить им, чтобы они не боялись, поскольку полет по воздуху ассоциировался у них с боевыми самолетами, слишком много видели они их на Шонсайне. Но в конце концов уговорили их слетать с нами в Киоот, там пригласили их в посольство, показали все его достопримечательности, хорошо угостили и отвезли обратно. В общем, можно считать, что мы подружились. Но они были удивительно замкнуты — как, впрочем, и все шонсайнта. Ничего не рассказывали о себе, мы даже не видели их эмоций. Они были очень вежливы и этим напоминали Суорда. Но он, хотя и был обычно сдержан, был все-таки куда эмоциональнее. Сэргэги, а судя по всему и все остальные шонсайнта, были как-то эмоционально заморожены.        Преображение       Однажды Суорд попал в больницу. Он был один в комнате, когда у него начался припадок, и при падении он сильно ударился об угол стола, сломав ключицу. Перелом это не тяжелый, его можно лечить и дома, в Меруо такие переломы наверняка лечили простой перевязкой. Но я решил иначе. Мы, конечно, сразу прибежали на крик, уложили его в постель, но синяк на плече был такой огромный, что я, даже не прощупывая, позвонил в больницу и попросил их приехать. Они приехали на электромобиле — первый электромобиль, который я видел на О, и даже Торам, который работал в больнице, тоже, кажется, увидел его в первый раз. Он приехал, пощупал, сказал про перелом ключицы и предложил лечить дома. Суорд был все еще без сознания.       — А можно, наоборот, в больнице? — спросил я. И тихо добавил: — Мне хочется, чтобы он сменил обстановку.       — Да даже лучше, конечно же, — ответил лорд Хонт. — Там мы МРТ и КТ сделаем, а тут у нас с собой только рентген. Мало ли что у него еще поломано, кто знает, сколько раз он падал. Обследуем как надо.       Полуочнувшегося Суорда положили на носилки и увезли в больницу. Я поехал вместе с ним, ожидая протестов и заранее придав лицу каменное выражение. Но он не протестовал. Спросил, что с ним, я сказал, что перелом ключицы, он потрогал ключицу, поморщился и больше ничего не сказал, только поблагодарил, что я с ним. Вряд ли он испугался этого перелома — он ведь чувствовал, что может ходить и двигаться. Скорее всего, он просто сам чувствовал, насколько сильно он устал. Как только ему вкололи обезболивающее, он тут же уснул.       Вся молодежь сначала приезжала к нему каждый день, но он попросил ее этого не делать. Он действительно хотел остаться один и отдохнуть. Только меня он ждал, но приезжать, конечно, не просил. Просто было видно, что когда я появляюсь, он весь как будто освещается. Молча смотрит на меня и видит каждое мое движение, слышит каждое слово. Странное это было ощущение, но у меня оно было. Я, впрочем, был там нужен еще и как переводчик с терранского. Это была больница в Киооте при посольстве Земли, и несколько врачей там были именно с Земли, они плохо говорили даже по-хайнски, уже не говоря о трудном ки’Отском. Так что я им все, что надо, рассказал на родном для них и для меня языке.              Этот перелом, которым закончилось чтение великих шедевров художественной литературы, сыграл с характером Суорда удивительную вещь.       Больница была построена давно и когда-то была рассчитана именно на сотрудников посольства. В ней тогда были комфортные палаты. Для больных были построены и библиотека, и спортзал, и бассейн, и многое другое. Но со временем эта больница стала принимать всех желающих. Сначала в нее переправляли трудные случаи из городской больницы Киоота — это естественная практика всех больниц всех планет Экумены. Потом люди стали приходить сами и платить деньги за хорошее лечение. Потом было принято постановление: нуждающихся обслуживать бесплатно. С увеличением потока больных больница разрасталась. Спортзал переделали в палаты, бассейн тоже. В конце концов в палате помещалось уже по шесть-десять человек, и никто не жаловался. Так получилось, что Суорда положили в палату, где кроме него было десять человек. Это было хирургическое отделение, у всех были переломы и повреждения, и у всех — много тяжелее, чем у него.       Среди этих больных он почувствовал себя более здоровым, чем они, и постоянно за всеми ухаживал. Сиделок, в принципе, хватало, но они ловили каждый случай отдохнуть, поспать ночью и вообще вели себя, естественно, как чужие люди. Суорд заменял людям сиделок. Ночами он привык не спать, так что ночью весь уход ложился на него. Отсыпался он утром и днем, когда приходили врачи, и все сиделки тут же оказывались на местах. Его тоже полностью обследовали и нашли язву желудка и отклонения в щитовидной железе — узлы, которые со временем могли превратиться в рак. Предлагали их вырезать, но отказался. Жить ему оставалось недолго. Он на эти свои болезни, кажется, даже не обратил внимания. Зато уход за больными как-то очень сильно повлиял на него. Если до сих пор он был довольно-таки асоциален, то с этими несчастными людьми всякая его асоциальность пропадала. Он чувствовал их боль. Приходя к нему, я буквально видел, что он становится в чем-то другим человеком. Он был мягче, спокойнее, даже, можно сказать, менее замкнут. Он разговаривал с ними, выслушивал, подбадривал. В нем исчезал «извращенный Шонсайн». Я вспомнил слова Солеке: «Когда ты попадешь в ад, твой камень станет легче». Больница — это маленькая репетиция ада. И было видно, что камень действительно становится легче.       Он пробыл в больнице почти месяц. Ключица давно не беспокоила, но Торам сдержал обещание проверить ему все на свете, и он не возражал. Кажется, ему даже нравилось — не что его обследуют, а находиться среди больных и помогать им.       Зато потом, когда вышел, внешне снова стал самим собой (хотя я чувствовал, что внутреннее изменение не исчезло) и с удвоенной энергией принялся за работу. Он сдал экзамены за первый курс университета, его перевели на второй. Он учился, писал планы передач, читал художественную литературу, помогал нам с Ротве. Терем моментально увидел происшедшую с ним перемену.       — В нем появился свет, — сказал он мне мыслями. И похоже, это была правда.       К этому моменту у нас набралось больше 20 начитанных Сэргэгами передач. Они были про то, про что мы писали планы: естественнонаучный цикл, исторический цикл, цикл живописи. Не было политики, этики, а из художественной части — литературы и музыки. Мы пришли к выводу, что для того, чтобы успеть запустить и раскрутить канал, пора нам всем переключаться на другую тематику.       Суорда, естественно, посадили за литературу, иное было бы жестоко. Я взял на себя музыку, потому что Терем не чувствовал себя в ней специалистом. Получилось, что ему досталась политика. Впрочем, это было не очень несправедливо. Он был лорд по рождению, правовед по образованию и когда-то — премьер-министр Кархайда. Теперь ему предстояло познакомиться со всей политикой Экумены. Я ему много про нее рассказывал, но он дотошно изучал учебники. Впрочем, Суорд закончил с литературой очень быстро. Пока было только 20 произведений. Он расположил их в порядке, в каком считал нужным, сам написал краткое введение с историей автора и произведения (он это делал для себя), а дальше шло само произведение, начитанное переводчиками Оронсая. Трудновато было придумать визуальный ряд, чтобы слушатель не смотрел на пустой экран. Но я предложил пустить бегущей строкой шонсайнский текст, и это предложение было принято.       Когда это было закончено, еще 20 передач были готовы, и Суорд присоединился к Терему, вместе с ним осваивая политику Экумены. Он уже сдал в университете несколько курсов про это, так что все необходимые учебники и конспекты у него были. Они быстро сделали десяток планов передач и навалили их на Хадри с Одрайем.       Мне было нелегко. Я наслаждался музыкой, но мало что мог рассказать про нее. Что можно вообще рассказать про музыку? Я мог сказать, с какой планеты и к какому веку относится какая вещь. Я мог приблизительно рассказать, на каких инструментах играют или на сколько партий голоса поют. Я мог объяснить, чем большое оркестровое произведение отличается от короткой песни, а та — от шонсайнской импровизации. Но этого было мало. Впрочем, может быть, много говорить и не стоило. Музыка ведь говорила сама за себя. Видеоряд к ней мы с Теремом подбирали, помимо изображений исполнителей, из художественных произведений и архитектуры. А иногда, к очень необычной электронной музыке планеты Эс (на планете Эс жили не люди, там были разумные существа, не похожие на людей, но у них было искусство и была музыка!) мы сняли электронный калейдоскоп.       Еще через полтора месяца по каждому циклу, кроме этики, набралось не меньше 15, а то и 20-25 передач — всего примерно 100. Почти все планы были закончены, ими были завалены Хадри и Одрай, а их текстами, в свою очередь — чета Сэргэгов. Мы опять перераспределились. Терем отправился писать тексты вместе с юношами, когда, конечно, не занимался Ротве. Я доканчивал оставшиеся планы — не все было сделано с политикой и историей. А Суорд занялся этикой. Он с большим искусством находил довольно сложные этические рассказы и комментировал их. Но для начала он набрал более простого материала, который нечего было даже и комментировать — истории спасения людей, самопожертвования, взаимопомощи, наказанного предательства и тому подобное. Про них он только рассказывал, где и когда это случалось. Но он сам писал тексты и сам читал их перед камерой. Его скрытая страстность, звеневшая в голосе, иногда вызывала просто-таки мурашки по коже.       Когда он сделал 10 таких передач, мы отослали весь имеющийся материал Елизавете. Сказали, что пока это примерно треть, еще очень много в планах, многое даже уже написано, но не начитано. Но, прибавили мы, для раскрутки канала можно начинать и с тем, что есть. Елизавета откликнулась не сразу. То ли решила сама посмотреть все передачи, то ли показывала их другим стабилям и Глобалю. Во всяком случае, когда пришел ответ, он был весьма благоприятный. Ки’отские тексты, которые писал Хадри, сразу были пущены в перевод на хайнский, а с него — на какие-то еще (но пока не на гетенский). Нам перевели еще денег, а Суорду — еще часть его гранта, на которую он должен был сделать техническую часть вещания. Для этого можно было нанять специалистов, но я это умел сам и был рад переключиться на новое дело с немного поднадоевших планов передач.       — Потрать эти деньги на свою больницу, — сказал я. — Чтобы сиделкам платили, чтобы они не спали по ночам.       Ки’Оты вообще, при всех их замечательных качествах, несколько ленивы и безответственны, особенно горожане, так что я не лелеял иллюзии, что можно найти очень уж хороших сиделок.        — Благодарю вас, — сказал Суорд и склонился к моим ногам. Но удержался, не стал становиться на колени и говорить что-то еще.       — Пойдем, я тебе покажу, как делаются каналы вещания.       Заняла техническая сторона дела — сам канал и его связь с Шонсайном и другими каналами Экумены — два дня, и еще неделю — художественное оформление. Мы призвали Терема и Хадри с их художественным вкусом. Они сделали скромно, без украшений, простой печатный шонсайнский шрифт, только в правом верхнем углу на темном фоне была изображена горящая свеча. Внизу — неяркими линиями — карта Шонсайна. И надпись «Хэрэлтэх» — «Свет».              Теперь предстояло запускать вводные передачи. Мы сделали некоторый перерыв, чтобы прийти в себя. Возились с детьми, пели на несколько голосов, рассказывали друг другу всякие истории. Мы с Теремом вспоминали Гетен, Суорд и Хадри — Меруо. Одрай рассказывал, что он помнит про Шонсайн из своего детства. Поговорили и о будущем — о будущем расставании, о том, что будем всегда помнить друг друга. Мы с Теремом улетали с О примерно через 9 месяцев. Суорд и Хадри — примерно через год. За это время надо было найти себе преемников в деле написания и вещания следующих передач.       Поскольку маленьких детей нельзя долго держать в стазисе, нам предстоял довольно необычный полет на Гетен: 50 лет и через каждые два-три года выход из стазиса недели на две, чтобы Ротве пришел в себя, отъелся, восстановил тонус организма. Слава Богу, Хайн обещал организовать такой полет. На О уже подготавливался подходящий звездолет. Мы договорились выйти из стазиса в тот момент, когда Суорд и Хадри окажутся на Шонсайне, связаться с ними и поддержать их. Но больше ничем мы им помочь не могли.       — Моя любовь к вам будет поддерживать меня сильнее всего, — тихо сказал мне Суорд. Он сказал это при всех, потому что все наши чувства давно уже не были тайной. — И молитвы. А дальше все будет уже как угодно Господу Богу.       Уже наступила зима. Фред катал детей на санках, в том числе трехмесячного Ротве, и ни разу не уронил его. Карот и Пиус великолепно освоили езду на его спине, Дженри не отставал от них. Орхемистрой подарил нам молоденькую сучку собственной породы, которую мы отдали Суорду и Хадри. Они собирались взять ее с собой на Шонсайн — на верную гибель, конечно, но ведь такова доля собаки. И назвали ее почему-то Садахан. Впрочем, я понимал, почему. Там когда-то встретились Суорд и Хадри, там встретились и я с Суордом, и Терем с Хадри, там был зачат Ротве и будущий ребенок Кори… Садахан был для нас счастливым местом. Но больше нам не суждено было увидеть его и наш домик в нем. Он был слишком близок от Меруо, а Суорд и Хадри не хотели больше видеть свой бывший дом, встречаться с родственниками. Они разорвали решительно эти нити. С рыжей ушастой Садахан возился в основном Хадри, но за главного хозяина эта сообразительная собака тотчас приняла Суорда. Он, впрочем, тоже иногда занимался ее дрессировкой. Мы с Фредом занимались меньше. Правда, Фред очень хорошо ловил наши мысли. С Садахан было наоборот: Суорд слышал ее мысли не хуже, чем мысли людей. Постепенно она тоже училась этому искусству.       Потом хайнские переводчики прислали очередную порцию начитанных и написанных литературных шедевров, и Суорд опять пропал. На этот раз я решил тоже почитать вместе с ним, да и Хадри с Одрайем выбрали себе по книге. Хадри достался старый земной поэт Пушкин (Хадри стихи любил). Одрайю — он предпочитал военные сюжеты — легенда в стихах о герое, спасающем мир от зла, современного автора с Шелта Бо Уга. Этим Бо Угом я, кстати, тоже зачитывался лет 15 назад. Стихи, даже в переводе на хайнский, у него были потрясающие. Суорд читал все подряд, кроме комедий — до такой степени настроение у него еще не поднялось. Я же взялся за литературу своей старой родины и читал Акутагаву. Нашел рассказ о собаке, показал Суорду. Мы прочитали его вместе. Подержались за руки и даже немного поплакали.       Только Терем был не с нами. Держа на руках Ротве, он продолжал листать картинные галереи. Показывал ему шедевры. Под них Ротве спокойно засыпал. Тогда Терем писал текст очередной передачи.              Наконец реклама на разных каналах сыграла свою роль, и на наш канал подписались на Шонсайне 5 человек. Для начала это было неплохо. Каналы становятся известными далеко не сразу. Мы посмотрели военные сводки с Шонсайна. Ширенген снова двинул войска в глубину Тулхура. Ердин отвоевал кусок своей бывшей земли у Гарчига. Самая близко касающаяся нас новость: в горах Салгаха открыли крупнейшее месторождение алмазов.       — Вот теперь Салгаху конец, — прокомментировал Суорд. — Санахой проглотит его в один присест.       — За три года, сказал Солеке, — заметил Терем.       — Да, жители Салгаха упорные люди, примерно столько они и продержатся против всего огромного Санахой, — согласился Суорд.       Понятно, что в такой политической обстановке мало кто будет слушать художественно-просветительский канал. Но Суорду, сказал Солеке, много и не надо. Ему нужно 12 учеников в тюрьме Салгаха и еще десяток-другой — по пути в государство-победитель (теперь ясно, что путь должен лежать в столицу Санахой город Чулуун). Мы постарались настроить каналы так, чтобы они вещали на эти области, но оттуда пока подписок не было.       Мы стали запускать по одной вводной передаче в неделю. Все их представлял Суорд (Хэрэгтэй Тамичлэх Херэл), каждую мы повторяли три раза и потом складывали в доступный архив, где каждый мог прослушать в любое время. В самой первой передаче было просто про наш канал, какие там будут передачи и что рассчитано на самый широкий круг зрителей. Кроме самого Суорда, в кадре появлялись только супруги Сэргэги, которые представились, и Одрай — то есть только шонсайнта. Мы, особенно Терем и я, не казали туда носа. Хадри выглядел, на взгляд шонсайнта, еще до какой-то степени приемлемо, хоть и не достаточно мужественно, а Терем мог рассчитывать показаться только после передачи про Гетен, как и я — после передачи про Землю.       Иногда молодежь в шутку стала звать Суорда Хэрэгтэй (второе слово никто выговорить не мог, а третье — не так интересно). Он в ответ каждый раз отвечал:       — Что именно необходимо?       Так мы поняли, что первое слово его шонсайнского имени означает «необходимость», что он нам в концов и подтвердил. Второе переводилось по-разному в зависимости от контекста — «идти на казнь, нести на казнь, быть казненным» и даже «нести в ад, быть в аду». Третье он велел разгадать, вспомнив название нашего канала. Я разгадал сразу, Кори тоже, остальные думали дольше, но в конце концов поняли — просто «свет».       — Это имя дал мне святой Солеке, — говорил он.       Но вообще-то шутки с шонсайнским именем он не любил, просил, чтобы его звали Суордом, как всегда. Только Солеке позволялось звать его как угодно. Мы получили от него письмо. «Святой Солеке передает приветствия милым братьям. Ему являлся святой ясновидящий Аше и утешил всех нас после ухода святого Мелча. Солеке передает Хэрэгтэю, что он вошел и внутренне изменился. Это радостная весть. Теперь он готов к выполнению своего дела. Св.Солеке уточнил, что он должен приземлиться в горах Салгаха неподалеку от селения Таг-Дулий, через три года и 7 месяцев от сегодняшнего дня. Передал слова святого Солеке Аше Эстравен».        — Таг-Дулий — небольшое село в долине, отрезанное горами, на другой стороне Салгаха от направления на Чулуун. Как же туда добираться через горы? — с недоумением пробормотал Суорд.       Я быстро связался с Размышлением и сказал, что через три года 7 месяцев Суорд должен быть на Шонсайне в месте, хоть и долинном, но окруженном горами. Надо каким-то образом найти звездолет, который сможет прилететь в это время в это место.       — На О такие звездолеты есть, — успокоил нас Размышление. — Сейчас я закажу у них рейс. Мы подсчитаем, сколько он будет лететь, и дадим вам дату вылета. Об этом не волнуйтесь. Больше волнуйтесь о себе. Вы сможете вылететь через только год, кстати, для Ротве это даже лучше, а для вас три месяца роли не играют. Кстати, знаете ли вы, кто летит с Хайна, чтобы вести ваш корабль с О на Гетен? Готовьтесь к сюрпризу. — На этом он попрощался.       Мы продолжали выкладывать в наш канал по одной передаче в неделю, а потом так же повторять и складывать в архив. У нас их было 100 — хватило бы на два года. Хотелось бы написать на все три года 7 месяцев, и материал был, так что мы снова взялись за работу. Терем, насмотревшись на живопись, стал добавлять архитектуру и скульптуру. Суорд снова взялся за естественнонаучный цикл, а также по-прежнему занимался в университете и много читал. Я доделывал историю и политику. Ротве рос, как, естественно, и остальные дети. У Кори родился ребенок, которого он назвал Теремом, как решил еще несколько лет назад. В посольстве в это время были Яша и Ази. Я туда заходил подписывать бумаги, но почти ничего не делал. Яша и Ази устраивали приемы, устанавливали дипломатические связи Гетена с другими планетами, выдавали визы туристам и ученым, организовывали совместные ансибль-передачи. Там были конференции ученых, взаимные трансляции художественного творчества, разнообразные дискуссии и так далее. Гетен получал признание в Экумене.       На Хайне докончили переводы литературы, и сотня передач только по литературным шедеврам нам была обеспечена. Еще столько же сделал Терем по изобразительным искусствам. Мы стали бояться, что уже не вместим весь материал. Кроме того, надо было найти того, кто будет заниматься вещанием, когда нас не будет. Техническая сторона могла быть доверена Одрайю, но одного его было мало. Тогда Ази и Федо — мы по-прежнему воспринимали их детьми, а они очень повзрослели за это время — сказали возмущенно:       — А мы-то на что?       Они до сих пор не принимали участия не только в подготовке канала, но и вообще в нашей шонсайнской эпопее. С Суордом они были знакомы не более чем как с человеком.       И так было решено, что они возьмут на себя просвещение планеты Шонсайн.              Через два месяца вещания, когда начались тематические передачи, число подписчиков выросло до 20, и мы получили первое письмо. Оно было, судя по адресу, из Ердина.       «Вы — просто пацифисты, которые прикрываются любовью к искусству и науке! — писал некто по имени Дарагдах, других своих имен он не назвал. — Если на Шонсайне все будут смотреть красивые картинки и изучать историю вселенной, враги захватят нас, убьют, изуродуют и изнасилуют наших жен и дочерей!» — и далее в том же духе. Автор повествовал о военной ситуации на Шонсайне, как будто мы этого не знали.       «Если на Шонсайне ВСЕ будут смотреть картины и изучать историю вселенной, то врагов на Шонсайне уже не будет, — ответил ему Суорд, у которого было все в порядке с логикой. — А наши передачи адресованы именно всем».       Но в эфире ничего про это говорить не стал. Солеке запретил проповедовать пацифизм.              Зато через пару недель мы получили другое письмо — от самого Сандаргаха Байр Жавхаатайя, преемника покойного Шилжулэна. Он писал, что мы делаем прекрасное дело, знакомя народ Шонсайна с вселенной, ее планетами и ее сокровищами. «Теперь каждый может увидеть, как прекрасен мир вокруг, как справедливо он устроен, и покинуть Шонсайн до тех пор, пока эта планета не станет готова к тому, чтобы быть достойной остальных, » — писал этот сторонник массовой эмиграции. Мы ответили ему, что ни к чему не призываем народ Шонсайна, в том числе не призываем и к эмиграции. Кажется, мы умудрились с ним не поссориться, но полной уверенности в этом у нас не было.       — Надеюсь, мне не доведется с ним встретиться, — заметил Суорд.              Однажды пришло письмо от Аше с кратким сообщением «Убит бывший премьер-министр Фрайт». Любимый кеммеринг короля Аргавена 16. Похоже, нелегкие события на Гетене начались…       — Если бы не Шонсайн, — тихо сказал мне Суорд. — Как бы я хотел быть там с вами!       — Мне тоже будет тебя не хватать, — искренне сказал я ему.       Сидя, он склонился лицом к моим коленям. Я обнял его за плечи.       Конечно, в каком-то смысле я любил его. Не так, как он меня. Но по-другому.       — Я люблю вас, — шептал он. — Мне больше ничего не надо. Только быть с вами рядом.       Я погладил его длинные темные волосы.       — Я не хочу ничего, совершенно ничего… От всех этих желаний Бог меня наконец избавил.       — Бог даст тебе больше того, что ты хочешь, — сказал я.       Когда он выпрямился, на его глазах были слезы. Овладев собой, он стал говорить мне:       — Я бы хотел не только увидеть Гетен своими глазами, хотя после ваших рассказов это желание становится очень сильным. Но я бы хотел помогать вам. Я знаю, что вы будете там помогать беженцам, не давать угаснуть огню религии святых, примирять ожесточенные сердца. Вы всегда делали это и всегда будете делать. Это и есть дело блаженных и святых. Рядом с вами я чувствовал бы себя уверенно. Сейчас я совершенно не уверен. Я боюсь… боюсь Шонсайна, боюсь того, что меня там ждет. Если бы мне хватало света, как вам! Я бы не боялся. Да, сейчас я выбрался из тьмы, но еще далеко не на свет. Мне так страшно! Страшно загубить свое дело, страшно погубить невинных людей, страшно за себя. Мне страшно даже за Садахан. Когда я думаю о ней, мне хочется плакать. За что пострадает она — это невинное существо, которое нас любит?       Я его снова обнял.       — Не бойся. Бог и святые будут помогать тебе. Во тьме страшно, да, но святые выводят на свет. Они вывели меня однажды. И, как я тебе уже говорил, они не забывают и о собаках.       Он положил голову мне на плечо.       — Побудьте со мной немного, — прошептал он, — умоляю вас.       — Я с тобой.       — Вы наполняете меня своей силой. И своим светом. Если вы не святой, то святые говорят через вас.       — Они тебе и непосредственно сказали: за порогом мы будем помогать друг другу. Мы будем вместе.       — Хорошо в это верить… Но полной веры в это у меня нет. Я слишком привык верить в волю Бога. А Бог может захотеть не того, что мы, но другого, и разного, и никто не знает, чего именно.       — Святые умоляют Бога. Мне говорил это святой Хербор.       Суорд помолчал, вздохнул и сказал:       — Как хорошо…       Я редко слышал, чтобы он так говорил.       Мы вместе помолились.              Изготовление передач шло полным ходом. Даже Сэргэги набили руку на этом деле и больше не переписывали записи по многу раз — хватало двух-трех. Каждую неделю к каналу подписывались несколько человек — особенно много было после выступления Сандаргаха, в котором он рассказал о нашем канале. У него у самого-то было не много сторонников, но, видимо, в сети были интересующиеся. Периодически мы получали письма. Некоторые были агрессивные, как самое первое, в них нас обвиняли в трусливом пацифизме и уверяли, что настоящим воинам, коими являются все шонсайнта, образование не нужно, а нужна храбрость и верность долгу. Большинство таких писем было из Тулхура, Ердина и других стран, проигрывающих в своих войнах. Иногда, когда нам казалось, что собеседник пишет мало-мальски вдумчиво, мы отвечали. Ответы наши были в том духе, что образование повредить не может. Истинную цель мы скрывали, и о том, что Суорд собирается на Шонсайн, не знал никто, кроме нас.       Обрадовало письмо из одного монастыря под названием Шутээн. Он был расположен на самой северной окраине материка, в небольшом горном государстве Цуглуулга. Это государство формально было завоевано большим соседним государством Зонхилохом, но имело автономию, видимо, потому, что в его горах пока не нашли особо драгоценных ископаемых. Письмо было на хайнском. Настоятель Шутээна по имени Лам Хувраг Унэгуй, сначала, как водится, описывал нам политическую ситуацию на Шонсайне (мы узнали о нескольких воюющих государствах северного полушария, но названия их запоминать не стали), потом благодарил нас за мирные и свободные, как он выражался, передачи, которые так много делают для просвещения бедных людей Шонсайна. «У нас забыли о свете добра, — писал он. — Пожалуйста, не прекращайте нести его своими передачами во тьму наших суеверий и нашей развращенности!».       Слова «свет» и «тьма» нас, конечно, задели. Мы с Теремом и Суордом переглянулись, и у всех промелькнула одна и та же мысль: этот человек понял нас. Говоря словами Солеке, «он вошел». Ему можно было бы открыться. Но стоит ли это делать? В конце концов, монастырь Шутээн расположен на другом конце материка от того пути, который предстоит проделать Суорду. С другой стороны, возможно, на пути Суорда встретятся другие монастыри, а все они могли иметь между собой связь…       Я написал письмо Аше, прося у него спросить совета у Солеке, когда тот сможет уделить нам время. Прибавил к письму текст письма Унэгуйя. Ответ пришел на следующий день. «Святой Солеке сказал: Этому человеку можно писать, но открыть ему свою миссию Суорд должен только перед вылетом.» Мы ответили в нейтральном духе, поблагодарили за теплые слова, выразили готовность вести свои передачи и дальше. Я не был уверен, что между нами завяжется какая-то переписка.              Наши идеологические противники, считавшие нас трусливыми пацифистами, перешли с теоретического фронта на практический быстро и решительно, как свойственно настоящим шонсайнта. Первым досталось Суорду. Правда, ему досталось легко, потому что он шел с нашими двумя собаками, а неприятели не приняли их в расчет — ведь на Шонсайне не было настоящих собак, а были только трусливые седгейхин. Был вечер. С обоих боков на Суорда набросились двое, схватили его за руки, заломили за спину и стали избивать, угрожая также и ножом. Они успели нанести два или три удара. После этого один из них лежал ничком, шея в зубах у Фреда, второй на спине, горло в зубах у Садахан. Суорд вскочил, оттащил обоих собак и стал спрашивать, кто были нападавшие и что им было надо.       — Заткни свое поганое радио! — выкрикнул один из них. — «Тамичлэх» нашелся! — добавил другой. Потом кто-то из них все-таки изловчился нанести удар ножом в плечо, после чего оба обратились в бегство. Спускать на них собак Суорд не стал. Пришел домой, Терем ему перевязал плечо, потом пришли Хадри, я и Кори, Кори позвонил Тораму, и Торам настоял, чтобы Суорд поехал с ним в больницу — в плече был поврежден сустав и разрезаны связки. Я тоже присоединился. Так Суорд оказался в больнице во второй раз, и опять в не слишком тяжелом состоянии. Ему сделали операцию, наложили жесткие держатели на плечо и уложили на сутки в кровать. После этого все должно было пройти. Впрочем, Торам сказал, что он не против провести еще кое-какие обследования — не ухудшилась ли щитовидка, как срослась ключица и так далее. Суорд только пожал плечами. Видимо, он не хотел возражать.       На следующий же вечер я оказался в той же больнице вместе с ним. Не знаю, как эти люди меня вычислили. Суорд показывался почти в каждой передаче, когда объявлял название, но мое имя нигде даже не упоминалось, не говоря о лице. Мне пришлось похуже, поскольку я был без собак. Правда, в отличие от Суорда, я владел кое-какими приемами рукопашного боя. Однако рукопашный бой не очень эффективен против ножа. Поэтому я какое-то время лежал в снегу и прощался с жизнью, надеясь только на одно — что друзья сделают наше дело без меня и что Терем выживет, вырастит Ротве, встретит меня за порогом. В такие минуты думаешь только о важных вещах. Потом Фред, который на расстоянии почувствовал, что со мной беда, привел Терема и Хадри к тому месту, где я лежал. Через полчаса я был в больнице, без сознания, а еще через несколько часов был там уже в сознании. У меня оказалось повреждено легкое.       После чего Яша и Кори по дипломатическим каналам связались с высшими чинами полиции Киоота (увы, в полиции этой планеты работали в основном шонсайнта), там объявили расследование. Пока оно шло, наши друзья собрались все в нашем доме и постановили без собак на улицу не выходить даже днем. Шонсайнта — люди отчаянные, они вполне могут рискнуть головой, если считают, что им надо убить недруга.       После того, как было совершено покушение на Ази, который шел с Фредом и вез коляску с младенцем Кори, расследование сдвинулось с места. На Ази напали трое. Коляску они отшвырнули: даже на Шонсайне не убивают детей. Самого Ази били и резали двое, в то время как третий прицелился из небольшого ружья во Фреда. Но погибнуть геройской смертью собаке не удалось: во-первых, Фред поразил неприятеля в горло быстрее, чем тут успел поразить его из ружья, во-вторых, вся наша компания находилась под наблюдением, и преступники были схвачены на месте преступления. Ази досталось довольно прилично (а он не имел никакого отношения к нашему каналу!), ему всадили нож в печень, живот и бок, а кулаками сломали два ребра и руку. Полицейские тут же доставили его в больницу, а преступников — в полицию.       Оказалось, невольным предателем был Одрай. Еще бы: вычислить, что канал вещает с планеты О было не сложно технически, на планете О главный город Киоот, в центре города находятся посольства и домики работников посольства, и вдруг в одном из них живет разношерстная компания: два шонсайнта, один из них совсем мальчик, один ки’От и несколько существ непонятного происхождения. Естественно, они выбрали шонсайнского мальчика. Именно у него они выспросили, кто делает канал, кто автор передач, откуда идет вещание, какие цели у авторов и так далее. На последнем вопросе Одрай заподозрил неладное и сказал, что не знает. Ему пригрозили и отпустили. Он не успел никому из нас об этом рассказать: покушение на Суорда было совершено в тот же вечер, а дальше он боялся.       Так мы трое оказались в больнице. Больше всего сломано было у Ази, но это для земной медицины были пустяки. На самом деле дольше возились со мной. Склеить разрезанное легкое требует довольно долгих манипуляций. К нам приходили следователи, допрашивали, давали опознавать преступников. Ази их не успел разглядеть, а мы с Суордом запомнили хорошо. Оказались, это были жители Ганцараа, одной из колоний Шонсайна на О. Почему они были против нашего радио, мы поначалу не поняли.       Суорд в основном проводил время со мной, ухаживая за мной, не подпуская даже профессиональных сиделок. Уступал только Терему, когда тот приходил. Терем оставлял Ротве с Кори и тоже за мной ухаживал (впрочем, посмеиваясь: «Я тебе не очень-то нужен!»). Я грозил ему из-под одеяла кулаком. Но он совершенно перестал ревновать меня к Суорду. Наоборот, сам постоянно проверял состояние его здоровья.       Суорд в свободное время сидел со мной, мы много разговаривали. Но у него далеко не все время было свободно. Он опять по ночам заменял сиделок всем больным в палате (на этот раз нас там было 8), и этот второй раз в больнице окончательно, как мне показалось, довершил изменение его характера. Он стал мягче и наконец-то спокойнее. Он переставал думать о себе, он старался облегчать чужие страдания. И это и было то, что нужно. Оказалось, он может быть отзывчивым и терпеливым человеком. Его любили все больные, когда им что-то было надо, они звали его, а не сиделок. Поэтому я потихоньку попросил Торама подержать его в больнице подольше. Мне просто нравилось смотреть на него такого.       — Ты стал светлее, теплее, — сказал я ему как-то раз.       — Если бы не вы, ничего этого не было бы, — ответил он. — Но я и сам чувствую, что могу быть другим человеком. Не таким, как был всегда. Но мне по-прежнему страшно. Я молюсь, чтобы Господь и святые избавили меня от страха.       У нас еще раз взяли показания, мы вынуждены были рассказать по канал «Свет», представив его как чисто просветительский от совета стабилей Экумены, за особой подписью Глобаля. Ки’Отских полицейских это не заинтересовало, и они остановились на экономической причине покушений. Якобы шонсайнта, решив, что у нас, как у посольских работников, много денег, совершили покушение с целью ограбления. Сами они на допросах отвечать отказывались. Так что посадили их по статье «разбойное нападение». На О тюремные наказания очень мягкие, но все-таки каждый из них заработал по году тюрьмы.       — И очень хорошо, — сказал Терем, сидя у нас в больнице. — Пусть будут разбойники. Чем меньше внимание к нашему каналу, тем лучше. Только вот мне непонятно, кто их направляет. Если появились одни, могут появиться и следующие.       — Вам вспоминается сейчас охота на вас убийц на Гетене? — спросил Суорд.       Мы кивнули.       — Хорошо хоть шонсайнта не трогают детей, — пробормотал я.       — Может быть, вам спрятаться ненадолго в ваш домик в Садахане? — предложил Суорд.       — А ты?       — Я буду здесь.       — Оттуда тоже можно вести вещание, — заметил я. — Только я посол, я и так мало работаю в посольстве, но совсем уезжать отсюда уже нехорошо.       — Давайте посмотрим, как будут развиваться события, — предложил Терем.       — А я бы, если мне будет позволено, предложил выяснить, что это за колония такая — Ганцараа, — сказал Суорд.       Я вышел с телефона в экуменическую сеть и набрал запрос. Ответ получил быстро. Это была торговая колония. Она базировались в Решуойе, принимали заказы с О на товары с Шонсайна и наоборот, заказывали торговые рейсы и т.п. Таких торговых колоний было много на всех планетах.       Почему торговая колония вдруг настроилась против просветительски-художественного канала?       — Потому что они могут быть и не беженцы. Они могут быть совсем не заинтересованы в мире на Шонсайне. Они могут, например, вести секретную торговлю оружием. Шонсайн собирает самолеты, а тем более звездолеты, по готовым чертежам из готовых блоков. Инженеров там нет. Решуой — насколько я знаю, довольно пустынная местность. Там легко построить маленький неприметный частный заводик с инженерной лабораторией при нем.       — Это возможно, — согласились мы. — Но как-то слишком дальновидно. По десятку художественных передач понять, что мы пацифисты, причем быть настолько уверенным в этом, чтобы пойти на преступление, возможно, даже на убийство?       — Про пацифизм мог проговориться Одрай.       — А давайте-ка я позвоню Елизавете, — предложил я.       С той аппаратуры, которая была в больнице, позвонить быть нельзя, но Федо быстро сбегал за посольским ансиблем. Он торчал при Ази почти сутками, пока тот явно не пошел на поправку. Иногда с ребенком на руках, иногда оставлял ребенка Кори. Вот что касается Кори, тот не спускал своего младенца Терема с рук даже ночью и никому бы не доверил его, кроме, конечно, отца ребенка своего кеммеринга Торама. Он был из породы сумасшедших родителей. Но с чужими детьми сидеть не отказывался, тем более с ребенком Федо, когда Ази был в больнице.       Я вызвал Елизавету, и она сразу откликнулась. Я показал ей ансиблем панораму больницы, нашу компанию и свою забинтованную грудь.       — Что случилось? — воскликнула она.       — Мы подверглись разбойному ограблению, — объяснил сидящий рядом со мной Терем. — У нас хотели грабительски отнять наш канал «Свет».       Елизавета недоуменно помолчала и попросила повторить.       — На нас напали, — объяснил я. — Чуть-чуть побили, а кое-кого и порезали ножом. При этом единственное требование, которое выдвигалось — чтобы мы закрыли наш канал.       Стабиль задумчиво наклонила голову.       — Ну, это звучит достаточно странно, — признала она. — Но вы же, мне кажется, уже поняли, что от Шонсайна можно ожидать всего, чего угодно.       Мы этого не поняли, и наше непонимание озвучил Суорд.       — Если можно, я бы попросил позволить мне высказать мое мнение, — поклонившись, произнес он. — От Шонсайна действительно можно ожидать многого, но это не планета сумасшедших. Шонсайн действует вполне рационально. Если они решили убрать наш канал, значит, у них есть веская цель. Вы же сами знаете, госпожа Стабиль Елизавета, что большинство колоний шонсайнта на всех планетах совершенно мирные, и никто не говорил, что от них можно ждать «чего угодно». От них можно ждать только естественной вещи — защиты своих интересов. Сейчас мы не понимаем, какие интересы могут быть у них в том, чтобы убрать наш канал.       — Кстати, Лиза, а не приходилось ли тебе слышать о такой колонии… — я забыл название, и пока вспоминал, Лиза успела ответить:       — Конечно приходилось — я знаю все колонии на всех планетах. Так о какой речь?       — Ганцараа, — тихо подсказал Суорд.       Елизавета расслышала и воскликнула:       — Ганцараа?! Так вы сцепились с ганцарата?       — Да.       — Вот ведь я дурища! — выругала себя Елизавета, — я совсем забыла, что эта несчастная Ганцараа действительно находится на О. И вас, соответственно, не предупредила.       — А что с ней такого? — Поинтересовался Суорд. — Я тоже о ней ничего не слышал.       — О, это обратная партия к партии покойного Шилжулэна. Они агитируют все колонии вернуться на Шонсайн и вступить обратно в войну. Одну колонию они уже наполовину вернули на историческую родину — с планеты Кейрема. Половина колонии осталась, но половина улетела на Шонсайн. Уж не знаю, как они потом их благодарили… Кроме того, славятся воинственными нравами, хотя до сих пор еще никогда не задевали местных жителей. Вероятно, потому, что в районе космодрома Решуойя, где они базируются, просто некого задевать. Постоянная работа на космодроме к тому же сдвинула и их здоровье, и, видимо, мозги.       — Но все-таки чем им не понравился наш канал?       — Они же в постоянном контакте с Шонсайном. Он не понравился кому-то там, и им было, соответственно, дано задание.       — Посоветуешь что-нибудь?       — Подумаю, — обещала Елизавета. — Сама с кем-нибудь посоветуюсь.       Через два дня меня выписали, вместе со мной, естественно, ушел и Суорд. Ази остался еще дня на три. Какая-то из костей раздробилась при ударе и срасталась медленно.       Колония Ганцараа притихла. Зато нас завалили письмами с Шонсайна без подписи, в которых обличали наш канал как пораженческий, пацифистский, проповедующий трусость и лишающий мужества. Письма были написаны в одном стиле и приходили хоть и с разных адресов, но из одной местности — с севера Гарчига, там, где он граничит с Цоохондой и Ирвэсом. На письма мы не отвечали.       Елизавета перезвонила через три дня и сказала:       — Мы выяснили, с кем на связи колония Ганцараа. Это известный в тех местах колдун, или, может, лучше сказать, экстрасенс. Зовут его Далдын Байх Харанхуй. Мы его сейчас немного отвлекли, так что работайте пока спокойно.       Больше эти люди нас так и не побеспокоили.              Садахан принесла щенков от Фреда. Щенков было шесть, все живые и здоровые, как две капли воды похожие на отца — типичные северные лайки. Только трое были белые, как он, а трое — рыжие, как мать. В посольство выстроилась очередь из желающих иметь щенка. Мы подумали, не взять ли себе одного, но везти их в космосе было достаточно дорого. Наши полеты и так дорого стоили, ведь мы везли Фреда. На Гетен летел огромный корабль с Хайна, который сейчас находился на подлете на О. Там были врачи, хайнские ученые, пассажиры на О и места для нас и туристов с О на Гетен. Нам предстояло вылетать примерно через 7 месяцев. С О на Шонсайн снаряжался корабль, находившийся сейчас на О. На нем были грузы на Шонсайн, всего два места для людей — Суорда и Хадри — и одно для собаки. На всякий случай были внушительные запасы еды, воды, установок для переработки мочи и сброса мусора — лететь почти полгода можно было без стазиса. И Суорд, и Хадри собирались в пути еще учиться, заниматься и готовиться к прибытию к цели. Они вылетали через год — всего через три месяца после нас. Мы все эти семь месяцев посвятили в основном каналу: доделали передачи на три года, Сэргэги их успели начитать, мы с ними еще раз щедро расплатились, Одрай в конце концов, тоже немало разбогатевший, отправился домой. Вещанием канала обещали заниматься Ази и Федо. Мы надеялись, что поклонники шонсайнского колдуна достигнут их с меньшей вероятностью, чем Одрайя. Да, собственно, заниматься было особо нечего. Все передачи были готовы, их надо было только выкладывать в сеть раз в неделю, а потом убирать в архив. За это им тоже заплатили, из того же экуменического гранта. Наш канал был продублирован уже на Эс, на Ш-19, на Кейрему, Буллон-1,4. Как его воспринимали на Эс, осталось загадкой. Там жили не люди, а разумные существа совсем другого вида. Но у них был язык, к экуменической сети их подключили. По поводу всего этого они не выражали эмоций. Или их эмоций никто не понимал. На остальных планетах его смотрели с удовольствием, а хайнские тексты передач читали и на весьма продвинутых планетах, на Оллюль, по крайней мере, они пользовались большим успехом. Хотя вроде бы там все это должны были знать. Но, может быть, не в такой упорядоченности?       Карот и Пиус снова пошли в хайнский детский сад, и с ними сын Ази Дженри. Сын Федо Фейкс для сада был еще мал, а Кори своего Терема никогда бы никуда не отдал. Так что количество детей в посольстве и нашем доме уменьшилось. Зато Ротве был с нами. После шести месяцев он наконец принялся расти не по дням, а по часам. Терем по-прежнему кормил его. И пока он его кормил, у него не наступали кеммеры. Он взглядывал на меня виновато, но я уже привык к воздержанию.              В конце зимы в посольство прибыла делегация. В главе шествовал наш великий математик Шорст — помолодевший, посвежевший, отдохнувший и вдохновленный. Его окружала толпа молодых людей, смотревших на него с обожанием и свободно говоривших по-кархайдски. Они совместно открыли какие-то важные математические и физические законы и собирались отправляться на Хайн. Это было правильное решение. На О в университете их достижения не оценили бы. Мы разместили Шорста и молодежь за счет посольских денег в нескольких домах неподалеку. Они с нами почти не контактировали: были погружены в свои исследования. Интересно, что там было пятеро юношей и три девушки. Одна из девушек, кажется, вот-вот готова была стать женой Шорста. Он был, конечно, гермафродит, но после 45 лет — а ему было примерно столько — кеммеры мужского типа наступают легче, чем женского. Но свадьбы их мы так и не дождались. Их любовные письма друг другу, вероятно, состояли в основном из математических формул, а таким образом признаваться в любви можно очень долго.       Несколько раз на связь выходили Сорве и Скири. Им нравилось на Хайне, и они пока не собирались его покидать — по крайней мере, не закончив университетов. Но зная, что мы летим на Гетен, говорили об этом с грустью. И я подозревал, что, когда они закончат свои университеты, они обнаружат, что на Хайне им осталось не так уж много дел.              Приближался день, когда на О прилетал корабль с Хайна, на котором мы должны были лететь на Гетен. После прибытия он еще месяц оставался на О — чиниться, заправляться, для отдыха команде и так далее. Мы жили в своем доме вчетвером — мы с Теремом, Суорд и Хадри. Окончательно дорабатывали наш канал, но часто просто сидели — курили и разговаривали. Была готова брошюра с переводами апокрифов Санала, мы отдали ее тираж Суорду и Хадри. Неизвестно, как она сочеталась с проповедью религии святых, но мы чувствовали необходимость донести до людей подлинные слова Санала. Суорд сказал, что он бы с удовольствием донес до людей еще и Евангелие, но этого было для одной проповеди уже слишком много.       Нарисовали Суорду его путь от Таг-Дулиийя до Чулууна, даже выяснили, где на этом пути тюрьма, куда его, вероятно, посадят. Через горы ему переваливать было не надо: она находилась с другой стороны гор, так что его, вероятно, доставили бы туда тюремным транспортом. Я вспомнил грузовик на Пулефен и рассказал ему о нем. Суорд вздохнул.       — Если не выдержим, умрем, — кратко сказал он.       Мы часто сидели и просто молчали. И так все было ясно. Расставаться всегда тяжело. А я уже тоже не слишком верил в эту «встречу за порогом». И все же она оставалась нашей единственной надеждой.       Написали письмо настоятелю монастыря Шутээна Унэгуйю, спросили, как дела. Он ответил кратко, но емко: «Тьма сгущается, но тьма всегда сгущается перед рассветом. Я надеюсь, что я увижу этот рассвет своими глазами». Перед вылетом Суорд собирался написать ему подробно про свою миссию: так велел ему Солеке.              Наконец прилетел корабль с Хайна, который должен был везти нас на Гетен. Мы все вчетвером полетели на электролете встречать его в Решуой. Долетели даже до самого космодрома. Где-то неподалеку располагалась колония шонсайнта Ганцараа, которая собиралась нас уничтожить, но ее представители не показывались. Корабль был огромен. На космодроме не было других подобных кораблей. Открылась дверь, и на вершине трапа показалась Хео Хью. Она ловко сбежала по трапу вниз, за ней более осторожно спускалась целая вереница пассажиров. Хео опять, как в первый раз на Гетене, не сразу узнала меня. Уж не знаю, как можно меня не узнать среди ки’Отов — я высокий и темнокожий, они невысокие и светлые — нет, это была особая способность этой женщины. Я окликнул ее, и она радостно бросилась ко мне и обняла меня. Потом вгляделась и узнала Терема.       — Дженли! Терем! Вы нас встретили, как это здорово! Хотя мы были на О, как вы помните, и мы отлично помним Решуой и Киоот!       — На этот раз поехать на поезде не получится, — усмехнулся я.       Суорд и Хадри стояли поодаль.       Наконец все пассажиры сошли, и последним корабль, как и полагается, покинул его капитан — адмирал космического флота Ойген Фишер. Он, на наш взгляд, ничуть не изменился. Он-то выделил нас из толпы сразу и быстрыми шагами подошел к нам.       — Мы встретились снова! — воскликнул он. — И теперь, надо полагать, надолго! Ну что, как вы тут?       Мы взяли Хео и Ойгена за руки, посадили на электролет, познакомили с Суордом и Хадри и взяли курс на столицу планеты О.       — Почему вас назначили простым капитаном, адмирал? — спросил я.       — Потому что это очень непростой корабль, — ответил тот. — У нас можно по пальцам пересчитать людей, которые умеют водить их. Первые три месяца все будут в особом типе заморозки. И под конец — скорость 0.8 световой. Следующие три месяца будет полегче. Всего же эта махина достигает 0.95 световой. Релятивистские эффекты будут сказываться, но в стазисе вы их не заметите. С торможением будет аналогично. На самом деле у меня два помощника. Один человек с этим справиться физически не в состоянии.       В Киооте мы поселили Ойгена и Хео в тот отсек нашего дома, в котором были две комнаты и отдельный вход. Накормили их, переодели и велели отдыхать. Ойген с кем-то все время переговаривался по телефону и ансиблю. После обеда они отдохнули, а вечером завалились к нам с ящиком вина. Впрочем, не все вино было крепкое. Ойгену, видимо, и самому было уже вредно напиваться.       Мы понемногу выпили, языки развязались, и мы просидели до полуночи — мы рассказывая о делах посольства и о миссии Суорда, Ойген — о своем назначении капитаном корабля, пересадке на него прямо в космосе и прилете на О. На Хайне он так и не побывал, но он там был достаточно, чтобы грустить об этой планете. Узнав о назначении на Гетен, он моментально согласился.       На две недели мы отправили Хео и Ойгена в наш домик в Садахане. Все-таки он нам пригодился еще раз. Они провели в космосе слишком много времени, и вид океана должен был их успокоить.        На Гетен       Наконец настал день прощания. Мы наняли пилота, и он отвез нас на космодром. Потом Суорду и Хадри предстояло вернуться. Суорд купил нам подарки: Терему очень красивую и дорогую золотую цепочку на шею с бриллиантом и изумрудами, четыре крупных изумруда в виде креста, окруженные мелкими. В виде креста! Мы почти никогда и не говорили про христианство. Мне он подарил мощный ансибль, с которого даже из летящего корабля можно было связаться с О и Шонсайном. Я ему подарил новейшую модель телефона с множеством функций, которая могла складываться до такой степени, что ее можно было спрятать в волосах (волосы у Суорда, как и у всех мужчин на О, были длинные, и он обычно собирал их в хвост — из телефона могло выйти нечто очень похожее на заколку для такого хвоста). Терем, держа на руках плачущего Ротве, отозвал Хадри в последний раз поговорить и тоже что-то подарил ему на память — насколько я успел разглядеть, свои рисунки. Мы с Суордом не говорили. Я в первый и последний раз поцеловал его — в его темные глаза, влажные от слез, и коснулся губами его губ. Он не решился так же поцеловать меня и целовал мои руки, прижавшись к ним лицом. Я перекрестил его по обряду своей земной религии.       — Я буду молиться о тебе все время, — сказал я ему, и слово свое сдержал.       На этом мы и расстались. Сверху трапа помахали в последний раз нашим друзьям, и электролет унес их обратно в Киоот. Мы вчетвером — Терем, Ротве, Фред и я — прошли в свою кабину. Очень скоро предстояло ложиться в суперстазис, и нам подали огромное количество калорийной еды. Я ел, а перед моими глазами была картина, как Суорд и Хадри летят сейчас на электролете в Киоот, Суорд согнувшись к коленям и закрыв лицо руками, Хадри не скрывая слез.       — Я не хочу улетать, — явственно мыслями сказал нам Ротве.       — Но не можешь же ты остаться без нас, — возразил я ему, и он заплакал.       Терем смотрел на свою цепочку.       — Никогда не носил украшений, — пробормотал он. — Но это я носить, наверное, буду.       — Красивое, — сказал я.       — Суорд, — еще более лаконично отозвался мой друг.       А чуть позже, касаясь пальцами изумрудов, сказал:       — Он ведь молился, чтобы она защищала меня. Ты чувствуешь, что в ней отпечатались его молитвы? Изумруд ведь сохраняет их. Ты принадлежал мне, а не ему, но он искренне и горячо молился за меня!       Я вздохнул. Мне не пришло в голову помолиться, чтобы мой телефон защищал его. Но я мог молиться о нем и так и делал это.       Я связался со своего нового ансибля с Солеке и сказал ему, что мы вылетаем.       — Трудное, но правильное решение, — отозвался он. — Пишите, когда будете приходить в сознание.       И мы на три месяца легли в стазис-машины и очнулись с ощущением, что никакого времени не прошло.       Люди, пообедав, прогуливались по кораблю, Терем возился с Ротве, Фред, хорошо поев, принялся обнюхивать новое жилище. Ойген зашел к нам. На корабле был только один ребенок такого возраста, и он беспокоился за него. Но, взяв его Ротве на руки и вызвав возмущенный вопль, тут же успокоился.       Я настроил ансибль на О и вызвал Суорда. У него тоже был такой же ансибль — это было предусмотрено деньгами гранта.       — Мы вылетаем через два дня, — ответил он на вопрос, как дела. — В пути у нас полгода будет работать ансибль. Связывайтесь с нами почаще, пока возможно, пожалуйста!       К сожалению, большую часть пути нам предстояло проспать.              Мы попросили Ойгена разбудить нас через 3 месяца, и проснувшись, снова вышли на связь с друзьями. Они летели, были не в стазисе, читали священные книги, учебные пособия, Суорд даже умудрился сдать несколько курсов в университете. Зачем, интересно, это было ему теперь надо? Но он был из тех, которые, взявшись за дело, не бросают его.       — Я думаю о вас все время, — тихо сказал он мне. — Я надеюсь, что и в тюрьме, и умирая я буду о вас помнить. Вы по-прежнему, даже на таком расстоянии, поддерживаете свет во мне.       «Хэрэлтэх», кстати, усилиями Ази и Федо продолжал вещание без перерывов. У него было уже несколько тысяч подписчиков по всему Шонсайну.              Мы снова уснули, на этот раз на два года. Я попросил Ойгена разбудить нас в ту дату, когда Суорд и Хадри окажутся на Шонсайне. Но мы просчитались на два дня. Они уже были там, и люди слушали их рассказы о святых. Через Унэгуйя и его связь с монастырями о прибытии Суорда знали очень многие по всему Шонсайну и смотрели трансляции передач из Салгаха. Хадри, держа в руке ансибль, показал мне разговор Суорда с людьми. Суорд говорил очень хорошо — просто, тихо, сочувственно. Насколько я понимал шонсайнский, говорил он в этот раз о блаженных — повторял, что написал ему тогда Солеке, приводил примеры. Люди слушали, но на лицах многих было мрачное выражение. Я отключился и вызвал их через несколько часов. Они были вдвоем под открытым небом, была ночь. Видимо, было тепло. Их было хорошо видно в свете двух шонсайнских лун.       — Господин Аи, — прошептал Суорд. — Вот, наконец, я увидел вас. Теперь я уже ничего не боюсь.       И правда: на его лице была улыбка.              Мы следили за его проповедями неделю. Терем как следует накормил Ротве. Потом Ойген не выдержал и велел ложиться спать, пообещав разбудить через месяц. Пришлось подчиниться.       Через месяц Суорд и Хадри были уже в тюрьме. Ансибля у них больше не было, но мой телефон был у Суорда с собой, и он письмом через экуменическую сеть написал, что везли их, пожалуй, не намного лучше, чем меня на Пулефен, но гораздо короче — всего один день. Условия в тюрьме были ужасные, Хадри несколько раз падал в обморок. У самого Суорда был припадок, но, к счастью, телефон он не потерял. После припадка с ним стали обращаться лучше: на Шонсайне бытует суеверие, что эпилепсия — болезнь божественная. Он проповедует в тюрьме, и у него появляются ученики. Он получил письмо от Солеке через Аше, краткое: «Я с тобой. Ничего не бойся. Я молюсь о тебе. Бог слышит тебя».       Еще неделя прошла в таком тюремном общении. Ротве опять пришел в себя, бегал по каюте и болтал. Его снова можно было класть в стазис, и мы опять попросили заморозить нас на месяц.       Через месяц Суорд был уже на пути в Чулуун, шел пешком, за ним шли толпы народа. Хадри пользовался не меньшим уважением, и сторонники уже называли его блаженным.       Суорд прошел почти до самого Чулууна. Учение о святых повторяли уже все его сторонники и пели — по-шонсайнски прекрасно — гимны и молитвы святым. Все читали книгу о подлинных словах Санала Бологдсона Хаягууда. Навстречу Суорду вышел из своего далекого монастыря сам Лам Хувраг Унэгуй. Он, впрочем, шел не пешком, а ехал на быстрых шонсайнских скакунах адуу. Но встретиться они не успели.              Около самого рва, окружающего город Чулуун, Суорд и Хадри были убиты противниками их учения и, мертвые, сброшены в ров. Над ними не издевались, их смерть была легка — от пули в голову. Даже враги не осмелились предать поруганию тела убитых религиозных проповедников. Ночью сторонники выловили тела из рва и похоронили их при дороге на въезде в Чулуун.       На этом для нас все кончилось, и мы легли в очередной стазис на три года. Но когда проснулись, судьба Шонсайна продолжала волновать нас. И мы связались своим мощным ансиблем с Елизаветой. Вот что она нам рассказала:       — Правитель Чулууна Авцалдаатай Учир Зуйн ожидал проповедников и желал послушать их. Он велел их ученикам — а учеников было 12 человек из тюрьмы и еще тысяча, менее верных, приобретенных на пути — изложить учение о религии святых. В этом время прибыл Унэгуй и пришел к правителю. Как принято на Шонсайне, монаха встретили с почестью. Он сказал, что проповедник Хэрэгтэй был блаженный и приходил, чтобы спасти Шонсайн от войн. Он знал, что идет на смерть, но не думал о себе. Зуйн, который был к этому времени правителем самого большого государства на Шонсайне (Санахой победил, кроме Салгаха, еще и Хугартай и Сэрээх и присоединил к себе), принял религию святых. К тому же он прочитал подлинные слова Санала и поверил, что это и есть правда. Через месяц, подавив восстание недовольных, он сделал религию святых государственной религией Санахой, а еще через месяц обратился к Экумене с официальной просьбой ввести миротворческие войска. Экумена пошла навстречу — это было решение совета стабилей с санкции Глобаля. На Шонсайн были посланы войска Экумены, которые остановили все войны на этой планете и ввели в ней мир — пока насильственный, но стабили надеются, что население со временем оценит его преимущества, перестанет хотеть воевать и займется мирным возделыванием своей прекрасной планеты.              Итак, Суорд победил. Он погиб, но победило его дело.       Я вспоминал, как мы с ним в первый раз стояли на крыше Меруо и говорили о Шонсайне. О том, что он хочет полететь на него и установить там мир. Тогда я и представить не мог, что все получится именно так. Мне казалось, это настолько нереально….       Мы с Теремом помолились о упокоении его души. Хадри, почему-то нам казалось, не нуждается в наших молитвах, но и о нем мы помолились тоже.       Мы связались с Солеке. Он был заметно постаревший — мы давно его не видели. Рассказали ему про судьбу Суорда и про Шонсайн. Солеке это знал. Его ответ был, наверное, самой неожиданной вещью, которую я когда-либо слышал:       — Святой переступил через порог. Сейчас он спит. Он очень устал. Когда он проснется, свет примет его в свои объятия, и он войдет в них.        Гетен в беде       Еще 48 лет мы летели, просыпаясь за это время каждые 3 года — 15 раз. Ротве каждый раз благополучно приходил в себя, отъедался, мы тоже отъедались. Два раза выходили на связь с Гетеном — пока правил Аргавен 16, смуты там не было, хотя ничего хорошего тоже. Он был уже стар, министры разоряли страну, Оргорейн наращивал военную мощь. Туристы, которые с нами летели — их было 5 человек — были предупреждены, но, видимо, достаточно легкомысленны. Они не предполагали, что их ждет. Ойген тоже не верил в предсказания Солеке, но верил моему знанию Гетена. Он рассчитал полет так, чтобы прилететь туда поздней весной и приземлиться в Керме. Пока мы были еще на О, а на Гетене все было относительно нормально, мы перевели туда свои деньги, но не в банк Эренранга, а в банк Роркурагена, столицы Керма, и своим родственникам в Эстрестоке. Кроме того, наши сумки были набиты драгоценными камнями, самой твердой валютой на Гетене.       Когда мы связывались с Гетеном через 10 лет, правил уже Эмран. Страна беднела и на глазах превращалась в набор слабо связанных феодальных владений. Король был совершенно туп, правил нелепо, и власть была в руках киорремии — это еще не самый худший вариант при хорошем премьере, но премьеров он назначал из числа своих любимчиков, таких же тупых, как он сам. К тому же он был жесток. Его боялись и не любили. Впавшие в немилость перебегали в Оргорейн. Там набирала силу милитаристская партия «Великое государство».       Об этом нам рассказывал Аше. Он становился все взрослее. Приверженцев религии святых в Эренранге было по-прежнему много. Эмран 10, которого отец Аргавен 16 воспитал в почтении к религии, их не трогал. Солеке был уже стар. Народ стоял в огромных очередях на прием к нему. Но когда приходили вести от нас, он радовался и просил Аше передать нам благословения. Он рисовал иконы — не совсем иконы, конечно, просто рисунки на листе бумаги, причем похожие на фотографии, но они выглядели как иконы и излучали некий божественный смысл. Несколько икон Мелча. На одной из икон изобразил Суорда и, что еще более удивительно, Хадри, которого не видел. Но рисунок был точен, как фотография. Это было уже после их смерти, так что Хадри, наверное, являлся ему. Я долго смотрел на изображение Суорда, колеблясь между мыслями, что это святой, раз Солеке его изобразил, и что он любил меня.       Через 15 лет полета мы связались с Сорве и Скири. Подаренный Суордом ансибль был настолько мощным, что мы смогли увидеть их. Скири разводил на Хайне торы и хеммены и делал из них мебель, и у него была своя мастерская и несколько десятков учеников, и он был богат — их изделия закупали даже на соседних планетах. Сорве писал книгу про гетенский обычай разлучать братьев-кеммерингов. Он знал об исследованиях профессора Лель и приводил аргументы против этого обычая. Оба они скучали по Гетену и сказали, что собираются возвращаться. Что же, может быть, под конец жизни нам доведется встретиться с ними. Связались и с Аше и Темдивом. Их сын Роке был уже красивым молодым человеком. Вместе с отцом он служил в храме Солеке. Он действительно внешне напоминал земную женщину — мать своих родителей Ядвигу.       Через 25 лет мы увидели и ее, а также нашего первого сына Хербора. Это были уже пожилые люди. Они прилетели на Оллюль. Им было жарко, но они заказали охлаждающие костюмы. Оба были очень довольны полетом, посетили все достопримечательности этой одной из столиц Экумены, но… скучали по Гетену. Только политическая обстановка их настораживала. Пока они колебались, что делать.       На О все шло своим чередом. Туда прилетели несколько гетенцев, одного из них Яков принял на работу в посольство, а сам ушел на покой (ему было уже за 60) и жил в домике в Садахане. Занимался выращиванием овощей и любимой рыбалкой. Он поддерживал отношения с жителями Меруо и рассказал, что обе жены — Суорда и Хадри — нашли себе вторую пару мужей, и у них еще есть дети. Само Меруо немного разбогатело, там стали добывать больше дорогой рыбы и торгуют ей по всей окрестности, даже отправляют в Киоот. Вероятно, Суорд, уезжая, нашел себе толкового преемника. Или так им помогла святая Ан’над. Кори был официальным послом, умело устанавливал отношения с бестолковыми премьерами Гетена и с самим полубезумным королем, умудрился через свое посольство способствовать тому, что Гетен установил дипломатические отношения с Хайном, Чиффевар, Шелтом и Оллюль. Все это рано или поздно произошло бы и без него, но сейчас Экумена была хотя бы в курсе, что там происходит. Торам работал в больнице, заведовал отделением хирургии. Федо и Ази по-прежнему работали в посольстве. Они затеивали интересные исследования обычаев планеты О, проводили опросы населения по самым разным проблемам и вообще придумывали каждый раз что-то новое. Их дети — Карот, Пиус, Терем, второй ребенок Торама Арне, Дженри, Фейкс, второй ребенок Ази Гортон, второй ребенок Федо Нори — росли вместе, и, конечно, все там было как всегда на Гетене. Проведшие все детство вместе Карот и Пиус заявили родителям, что не расстанутся даже под страхом смертной казни. Оба ребенка Федо, Фейкс и Нори, несмотря на относительную молодость Нори, ему было только 18 лет, а Фейксу 25 — были только вдвоем и было совершенно ясно, что кеммеры они тоже проводят вместе. Родителям оставалось только вздыхать. Изгонять потомков на О было некуда, да они бы и не стали. Они были в курсе моего общения с Оксаной Марковной Лель, которая установила, что вреда для детей от брака братьев нет. Возможно, некоторые ки’Оты и удивлялись происходящему среди гетенцев, но ничего не говорили. Я попросил Сорве передать его книгу в посольство Гетена на О.       Через 40 лет ситуация стала более мрачной. Умер сын Аргавена 16 Эмран 10, и на престол на некоторое время взошел законный король, сын старшего сына Аргавена 16, Аргавен 17. С ним, казалось, все будет идти хорошо, но его изгнали, он исчез буквально в неизвестном направлении, и на престол номинально взошел его сын Эмран 11, когда ему было 2 года, а правили страной регенты, которых назначала киорремия, сама распавшаяся и коррумпированная. Через 45 лет Оргорейн уже проявлял военную активность в отношении северных, самых богатых рудой, гор Кархайда. Но армию или хотя бы ополчение в Кархайде никто создавать и не думал. Прошло еще 7 лет, потом еще 5, и Эмран в 15 лет реально взошел на престол. Править он совсем не умел.       Вот в такие времена мы и прилетели в Керм. Нашли на спутниковой карте место, относительно удобное для посадки, недалеко от Роркурагена. Ойген с орбиты связался с лордом города, запросил посадку, но в ответ получил: у нас нет места для размещения людей. Все забито беженцами. Тогда связались с Эстрестоком, и там нас приняли. Хотя места тоже не было. Впрочем, беженцев были сотни, а у нас на корабле только 20 человек. И довольно много денег.              Мы вышли, и знакомый холод охватил нас. Терем улыбался. Ротве хныкал. Я поплотнее влез в куртку и засунул сына к себе. Ойген и Хео оглядывались по сторонам и кутались в куртки.       Мы чувствовали себя ответственными перед несчастными туристами, которые попали в переплет на краю мира, но пока помочь им ничем не могли. Они своим ходом, заказав электролет (люди были богатые), полетели в Эренранг.       Сами мы направились просить приюта в Эстре, где, как мы знали, лордом был сын Эсванса Ранте. Идя по улицам Эстре, мы не узнавали его. Очаг (теперь уже небольшой город) был загрязнен мусором, полон мрачных незнакомых лиц, некоторые сидели с тюками вещей прямо на улицах. Некоторые рылись в мусорных кучах. На Гетене всегда поддерживали порядок. Здесь как будто мы попали на другую планету.       Постучались в центральный очаг Эстре, представились. Юноша по имени Ферет провел нас, как принято, в ванну и на кухню, а потом — к хозяину дома, лорду Ранте Харту рем ир Эстравену. Лорд сидел в большом зале у камина. Ему было около 50. Он был пьян. И было видно, что не первый день.       — Эстравен, — пробормотал он. — Терем… Моего отца звали Эсванс. Его отца звали Сорве. А Теремом звали отца Сорве. — Он смотрел на нас мутными глазами, хотя было видно, какой это когда-то был умный и интеллигентный человек.       — Да. Я ваш прадед, — усмехнулся Терем. — Более ста лет в полете на межзвездных кораблях.       — Ну, лорд-герцог, вы прилетели из прошлого не в лучшие времена, — заметил хозяин дома. — Хотя я постараюсь принять вас с подобающей честью. Но мы живем каждый день, не зная, что будет завтра.       Нам отвели две комнаты на первом этаже центрального очага. Рядом находилась комната Ферета. Но он, как это принято в Эстре с незапамятных времен, не разговаривал с посторонними. К тому же история с его пра-прадедом не укладывалась у него в голове.       Ойген и Хео пошли к себе, а мы стали советоваться с Теремом, что делать. Иной администрации, кроме запившего лорда, в Эстре быть не могло, но, может быть, в той части города, которая раньше была Стоком? Я заметил, что смекалка Терема по части организации хозяйства превосходит мою, и радостно отдал ему бразды правления.       Прежде всего, говорил он, надо было провести в городе перепись беженцев. Выяснить их профессии. Найти в Керме заброшенные фермы и расселить там тех, кто в состоянии жить на земле. Правда, земля в Керме не плодородная. Но овощи там могут прижиться, и рыбы в реках полно. Видимо, имеется недостаток хлеба и того злака, из которого на Гетене изготавливают пиво. Нужно срочно засевать поля, иначе урожай не созреет до осени.       Мы пошли в Сток (Терем вез Ротве в коляске, хотя тот и протестовал) и после некоторых уговоров нам удалось встретиться с тамошним лордом, Ирвеном Ремменом рем ир Стоквеном.       — Ничего хорошего нас не ждет, лорды-герцоги, — сказал он нам. — Я не в состоянии ни разместить беженцев, ни заставить их чем-нибудь заняться. Впрочем, есть еще лорд объединенного Эстрестока, попробуйте поговорить с ним. Его зовут Хербор Веррангер рем ир Рутрегвен. Он младший брат лорда Рутрега (город на севере Керма). Может быть, он даст какую-нибудь дельнуюинформацию. Он живет в Эстре, неподалеку от центрального очага.       Хербор… Приверженец религии святых?       Но наступил вечер, и сил у нас уже не было. Когда мы пришли, нас ждал роскошный корабельный ужин: Ойген и Хео за это время успели сгонять к кораблю и вытащить оттуда кое-что от остатков еды. В Эстре, судя по всему, еды на всех не хватало. Мы пригласили поужинать Ферета, и он не смог отказаться. Правда, за едой молчал.       Поев и перейдя к пиву, Ойген сказал, что они на следующий день пойдут смотреть, в каком состоянии больница Эстре, так как больных наверняка много. Мы поделились своими глобальными планами. Глаза юноши Ферета пылали, но он молчал. Я отлично знал эту породу Эстравенов, а уж Терем знал ее еще лучше. Надо было ждать — Ферет заговорит сам.       Мы разошлись спать, с тем, чтобы назавтра начать действовать. Перед сном я вышел с ансибля на оллюльского стабиля — теперь это была женщина по имени Хрожах (я не понял, с какой планеты). Доложил ей, что мы прилетели и чем намерены заниматься. Она возобновила мой статус мобиля Экумены, что мне явно было на руку.       Потом я связался с советом стабилей и спросил у секретаря, кто занимается Шонсайном. Это был мужчина, хорошо знакомый нам. Его звали Бао Линь Юн. Ему было не меньше 70 лет. Но желтая раса — известные долгожители. Он выглядел молодо. Мы тепло поздоровались.       — Сейчас Шонсайном заниматься легко, — улыбнулся он. — На планете войска Экумены. Всякие военные стычки мгновенно пресекаются. Планета строится, отстраивается, учится, заново возобновляет культуру, религию, искусство, науку. Наша задача — вовремя отслеживать и гасить очаги тления. Ибо они, конечно, еще остаются. Но у Экумены богатый опыт. Кстати, не могу не выразить восхищения вашим каналом. Он до сих пор служит основой обучения в начальных школах!       На этом мы распрощались.       Ротве спал. Терем подобрался ко мне поближе и пощекотал меня. Кажется, скоро что-то будет…       Но сейчас мы валились спать от усталости.       Так началась наша жизнь дома.               На следующий день, оставив Ротве на попечение Ферета, мы отправились к Хербору Веррангеру рем ир Рутрегвену — лорду объединенного Эстрестока. Какая у него была власть при двух других лордах, понять было трудно, но мы решили попробовать. Он принял нас в особняке на главной улице, почти рядом с главным очагом Эстре (главный очаг был не особняком — он был вырублен в скале).       — Много наслышан о вас, лорды-герцоги, — сказал он вежливо. — Увы, вы прибыли к нам не в лучшие времена.       Это мы уже слышали от нескольких человек. Мы кивнули и сразу приступили к делу. Говорил Терем, как более искушенный в кархайдской манере выражаться.       Мы сказали, что хотели бы оказать посильную помощь в организации устройства беженцев. Изложили свой план: перепись, расселение сельских жителей по окрестным фермам, срочный посев пшеницы и других злаков, строительство пивоварен в городе, новых ферм на пустынных территориях, рыбацких поселков, закупка хлеба для голодающих в соседних территориях в направлении к югу от Каргава…       Тезка нашего сына выслушал нас молча и наконец спросил:       — И вы лично готовы в этом участвовать?       — Да, — ответили мы. — Вложить немного своих денег и много своих рук.       — Денег, к сожалению, здесь у всех осталось немного. Казна Эстрестока пуста. Закупать продукты нам не на что, да и не у кого. В южном Каргаве беженцев еще больше, чем у нас.       — У северян, у Оргорейна — у кого угодно, лишь бы накормить людей, — ответили мы.       — Оргорейн не продаст. И уж тем более не продаст по дешевке. Он уже захватил силой и деньгами самые богатые районы Кархайда.       Мы долго так совещались и остановились на том, что пока надо засеять поля тем, что есть. У нас была карта заброшенных ферм, на которых мы стали расселять наиболее нуждающихся беженцев. Провели перепись, крестьян среди них практически не было, но многие понимали, что придется учиться. С помощью стабилей Экумены уговорили короля продать зерно на посевную. Мы вложили в это почти все деньги, которые у нас были (драгоценности пока спрятали в надежное место). Занялись строительством рыбацких поселков и усиленной ловлей рыбы. Постепенно население оживало. У нас появились помощники. Включились Ойген, Хео и, конечно, Ферет. Фактически он взял на себя транспортировку: в очаге Эстре был электромобиль и электролет. У меня не было времени ездить и летать, и у Терема с Ротве на руках, конечно, тоже.       Одним из первых дел Ойген и Хео восстановили больницу, находившуюся в полуразрушенном состоянии. От питания одними хлебными яблоками у многих начались расстройства желудка и недостаток витаминов. На корабле с нами прилетели пятеро врачей, так что медики были. Прилетели и еще ученые, которые принимали участие в наших постоянных мозговых штурмах: откуда взять то или другое. Не хватало сельскохозяйственной техники, машин, даже пищевая промышленность стояла без работы. Мы находили мастеров переучивать беженцев. К середине лета в город стала поступать рыба в достаточном количестве. Наконец-то люди питались не только хлебными яблоками. Вспомнив ледник, мы также стали заготавливать мясо пестри. Засеяли пшеницей поля и через частных лиц закупили в Оргорейне ячмень для пива (ячменем я называю этот злак для простоты) и гиши-миши. Несколько десятков беженцев отправились на лесопилки — правда, в это лето они заняты были тем, что строили там дома самим себе, потому что дома стояли в развалинах, зато древесины хватало. Инженеры срочно разрабатывали проекты одноэтажных теплых домов из дерева (в Кархайде всегда раньше строили из камня). Строили буквально бараки-общежития, лишь бы дать кров людям. Оказывается, в Кархайде прижилась и картошка, хотя ее там мало кто ел. В Керме она росла плохо, и мы часть запасов продали в обмен на пшеницу. Острова Архипелага, к которым мы обратились также через посредство Экумены, продали нам в долг яйца сьюбе. Зима была кое-как обеспечена продуктами. При больнице мы открыли детский сад, чтобы высвободить рабочие руки, и строительство деревянных домов продолжалось до зимы. В домах строили маленькие каменные печки — зимой в деревянном доме без отопления не может прожить даже гетенец. Эти печки потом стали вытеснять камины и во многих старых домах.       Восстановили пивоварню, потребовали у правящего пьяницы-лорда денег на ячмень, опять же через третьи руки частным образом закупили зерно в Оргорейне, и в городе появилось пиво. Народ постепенно воспрял духом.       Лорд Эстрестока, Хербор, наблюдая за нашей деятельностью, видимо, проникся совестью. Через месяц он достал нам некоторую сумму денег. Строительство пошло активнее, построили теплицы для картошки и помидоров, закупили несколько уборочных машин на севере. Лорд Стоквен тоже нашел финансы. Мы загрузили беженцев, которые оставались безработными, воспитанием детей в саду, образованием школьников и уборкой территории. Но в основном, конечно, закупали зерно и гиши-миши в Оргорейне — через целую цепочку подставных лиц, так что получалось дорого, но хоть что-то. Зиму вроде можно было пережить.       За всей этой лихорадочной летней деятельностью один из кеммеров у Терема прошел как бы незамеченным. Он подавил его легким антитрансом и снова погрузился головой в деятельность. Но второй он так подавить не смог, а я — не захотел. Я не хотел, в конце концов, надорваться. И мы уединились в нашей комнате.       Я уже забыл, как это бывает. Но тело Терема напомнило мне. Он обнимал меня и говорил мысленно:       — Наконец-то мы вдвоем!       У него были большие груди, полные молока, и я опять лишал сына еды. Впрочем, Терем его уже прикармливал, хотя от груди не отнимал. Все время, пока мы занимались любовью, Ротве спал. Мы отвезли его кроватку в другую комнату и попросили присмотреть за ним Ферета. Тот все понял. Он привозил нам его только кормить, когда привозил еды и нам, чтобы мы поели.       Я ласкал миниатюрное округлое тело своего кеммеринга, гладил его маленькие ноги и руки, целовал волосы и глаза. А он гладил и целовал меня. Мы были очень близки, почти одно существо, да еще говорили мысленно. Я знал, когда и чего он хочет, а он знал, когда хочу я.       Но история с Суордом не могла не произвести на меня впечатления. Иногда невольно перед моим мысленным взором мелькал облик Суорда — высокое, стройное тело, прекрасное смуглое лицо… Я был рад, что между нами ничего не было. Он навсегда остался для меня каким-то отдаленно-желанным. Но вот между нами с Теремом был теперь не только Арек, но и Суорд. По-разному, конечно. И мы по-разному это преодолевали. Но преодолевать приходилось. Преодолевать дорогу к ровному свету той свечи, о которой мы когда-то говорили.       Терем знал о моих чувствах, как и я — о его. Нечего и говорить, что мы прощали друг друга. Немного ревновали. Не в кеммере, конечно. Но разве любовь, даже подпорченная ревностью, перестает от этого быть любовью? Мы только крепче сжимали друг друга в объятиях.              Когда мы вылезли и наелись, нас ожидал в своем зале трезвый лорд Эстравен.       — Я вышел из запоя, выглянул на улицу и не узнал свой очаг, — произнес он. — Лорды-герцоги, вы вытащили его из пропасти, в которую он уже готов был упасть, а может быть, уже и упал. Я почувствовал себя недостойным своего княжеского звания. Я готов передать его лорду Терему Харт рем ир Эстравену.       — О, ну что вы, — отказался тот. — Я всего лишь помогал своему кеммерингу. Это он — мобиль Экумены, и он владеет ее организационными навыками.       Лорд выложил перед нами пачку денег.       — Пусть тогда это будет мое скромное вношение в ваше дело.       Скромное вношение, когда мы его пересчитали, было вполне приличным. И мы, посовещавшись с учеными, решили построить небольшое рыболовное хозяйство на берегу океана. На карте значился один заброшенный поселок рыбаков. Мы с Теремом полетели туда и увидели два полуразрушенных каменных дома и, что хорошо, на причале один корабль вполне приличного вида. Правда, среди наших беженцев не было моряков. Вернувшись, мы позвонили в Роркураген. Лорд Гортон Верг рем ир Роркуравен не проводил перепись своих беженцев, хотя и был наслышан о наших успехах. Однако он обещал спросить. И через неделю к нам прибыли трое людей, умевших управляться с лодкой. Я засомневался, что их можно одних отпускать в океан, но ели они рыбу с такой жадностью, что сами согласились на наше предложение не раздумывая. Мы отвезли в то место их и строителей, купили им все необходимое для каменного строительства, телефон и оставили их там выживать, как придется. Иногда приходилось действовать и так.       К счастью, Ферет сказал, что среди его знакомых есть двое, которые умеют ходить под парусом. Эти люди беженцами не были, но деньги в то время были нужны всем, и мы уговорили их поехать и быть учителями новоиспеченных рыбаков. К зиме дома были отстроены, судно спущено на воду (океан в тех местах зимой не замерзает, хотя сильно штормит), и поселок стал поставлять нам дары океана — в основном животных, похожих по вкусу на кальмаров, но также и рыбу, и водоросли, и креветки с мидиями. Попадались даже морские чудовища, чье мясо напоминало настоящее мясо. В обмен мы привозили им пиво, пшеницу, хлебные яблоки, гиши-миши и овощи.       С Оллюль нам перевели довольно большую премию «За участие в спасении людей». Всю ее мы пустили на закупки зерна и гиши-миши. В тот день мы шли по Эстрестоку к себе в очаг Эстре, смотрели на чистый городок и повеселевшие лица людей и говорили друг другу: «Мы это сделали!» Обнимались прямо на улице и радостно смеялись.       — Но нам помогали святые. Без их помощи и молитв о нас мы ничего не смогли бы сделать, — охладил Терем мою гордость собой. И правильно сделал.              Потом к нам приехал посланец из Роркурагена — тамошний лорд наконец-то проснулся и решил навести порядок в подвластной ему территории. Вслед за ним — посланец из Татгархада (город на самом юге, на берегу океана). Там никаких пахотных земель не было, но было много леса, много камня и в океане — много рыбы. Кроме того, в городе жили в основном профессиональные моряки. Какойпомощи хотели от нас в этом городе? В рыбе нуждался весь Керм, надо было строить суда, обучать беженцев и наращивать ловлю. С этим человеком мы долго не говорили, только договорились о будущих обменах.       Роркураген, наоборот, отстоит далеко от рек и совсем далеко от океана, но ему повезло с землей. Мы рассказали, какими путями добывали зерно и как находили полуразрушенные заброшенные фермы и строили новые. Кроме того, они могли выращивать картошку без теплиц, а мы намеривались приучить гетенцев к этому благословенному дару земли. Пока же в Роркурагене царил настоящий голод, и мы вынуждены были делиться с ними пшеницей и рыбой.       От нашего сына Эсванса в Эстрестоке осталось всего несколько собак. Остальные или подохли от голода, или разбежались и одичали. Конечно, лайка не седгейхин и окончательно не одичает никогда, но на пестри они охотились самостоятельно и все меньше нуждались в людях. У нас было мало транспорта и почти не было денег, а на те, которые были, мы покупали не электролеты. Поэтому мы решили восстановить поголовье собак в качестве зимнего транспорта. В собачьем вольере Эванса жили всего пять собак, и все суки, которых подкармливал старый сторож — любитель собак. Иногда к ним наведывались и полуодичавшие кобели, так что появлялись щенки, но кормить их было нечем. Мы снарядили людей для охоты на мясо пестри, а пока кормили их рыбой и запустили к ним Фреда. Размножались они охотно, особенно зимой (у лаек обычно зимой течка), и к весне у нас были тридцать пять собак, из них тридцать щенков, которые должны были подрасти к осени, и еще пойманные полуодичавшие в количестве девяти, но с ними, как мы подумали, требовалась работа, а у нас на нее пока не было времени. В этом мы ошиблись. Как только лайки почувствовали близость людей, вольер и кормежку, они тут же вспомнили, как когда-то они (или их предки?) тут жили. Они стали смирными и ручными. Сани, во всякой случае, они возили без вопросов. Итак, четырнадцать ездовых собак. Не так уж плохо. Саней в городе было достаточно, и мы наконец наладили транспорт на наши фермы и даже до Роркурагена. Когда это дело было сделано, под конец зимы, мы почувствовали, что устали.              Перед тем, как отправиться отдыхать, мы связались со всеми знакомыми на других планетах. Хербор и Ядвига на Оллюль уже умерли: их сердца не выдержали тамошней жары. Сорве и Скири вылетели с Хайна на Гетен год назад. На О в посольстве работали братья-кеммеринги, сыновья Федо Фейкс и Нори, Фейкс послом, Нори секретарем посольства. У них были дети и внуки. Сам Федо был уже очень пожилым человеком, жил вместе с Ази в домике в Садахане и охотился, а Ази был ответственным членом экологической комиссии Экумены по разведению на О хемменов, торов и пестри. Колония Меруо существовала, уехали оттуда мало, но среди них были сын и племянник Суорда. Что же, значит, они пошли по его стопам.       Карот и Пиус, тоже братья-кеммеринги, занимались на О преподаванием в университете. У них было двое детей. Остальные дети улетели на Хайн. Кори и Торам жили при больнице — Торам был почетным профессором, но больше, как мы поняли, больница была нужна им ввиду каких-то их недомоганий.       На Шонсайне дела шли в гору. Были построены школы и больницы, построен университет в Санахой, а также политехнические, медицинские и педагогические институты в Гарчиге, Ердине, Ширенгене, Тулхуре (там был большой политехнический институт) и других государствах. Столицей планеты был город в Тулхуре Хэрэлтэх. Случайно ли он назывался как когда-то назывался наш канал, этого мы не знали. На Хайне, рядом с посольством Шонсайна в Экумене, стоял памятник Суорду и Хадри, на котором они были изображены несущими горящие свечи (свечи действительно горели: в них были электрические лампочки). Религия святых получила распространение на Шонсайне, смешавшись с поклонением Саналу. Молитву «Отче наш» и текст «Блаженные» там все знали наизусть.       Позвонили также Аше и Темдиву. Им было 78 и 75 лет соответственно, они жили при храме святых Хербора и Аше в Эренранге, в который по-прежнему приходило много народа. Их считали блаженными. Их сын Роке служил в храме, с ним еще несколько человек. Нам не очень хотелось говорить с ними — им под 80, нам под 40 — но мы пересилили себя. Они рассказали нам о том, что книга Сорве дошла до Гетена, и ее часто цитируют. Но об отмене древнего закона речь не идет. Религия святых уже постепенно подвергается все большим гонениям, по мере ожесточения царствующего Эмрана 11. В земле Керм есть монастырь, куда уезжают те, кто этих гонений боится или просто хочет жить спокойной жизнью.       Эта новость нас заинтересовала.       Мы отправились с лорду Хербору. После заверений в том, как нам взаимно приятно видеть друг друга (вроде бы не лживых), лорд пригласил нас поужинать с ним. Мы поели — в те дни в Керме все ели одно: рыбу, немного каши из пшеницы и хлебные яблоки — и заговорили.       — Нашего первого сына звали Хербор, — дипломатично сказал Терем.       — Это ведь было давно, если вы провели столько лет в полете?       — Да. Он уже умер. От него остались два сына — Аше и Темдив…       — Моих сыновей зовут Фейкс и Хадри. Святые Сорек и Мерич запретили называть детей в их честь, хотя многие у нас пренебрегают этим запретом…       Вот как. Хадри провозглашен святым. Ну да, Солеке ведь нарисовал икону с Суордом и с ним.       — Мы знали Фейкса, а Солеке и Мелча знали еще детьми, как знали и их родителя…       — Я удостоился чести говорить со святым Сореком, когда он был уже стар, а я еще совсем ребенок… Он удостоил меня благословения. И велел не лениться. Но я ленюсь, и мне стыдно…       В таком духе мы говорили примерно полчаса, пока на стол не явилась живая вода из каких-то запасов лорда. Градус шифгретора понизился, и мы наконец прямо рассказали друг другу, что являемся братьями по религии святых. И еще через некоторое время, поверив, что мы не шпионы, он рассказал нам про монастырь.       Со спутников мы видели это здание и приняли его за ферму. Он стоял в центре безлюдной области Керма, ближе к югу, около большого озера. Лорд Хербор был там лет 5 назад, когда монастырь еще не был достроен. Сейчас добраться туда можно было только на электролете. Но у нас был другой транспорт.       Мы запаслись едой, печкой Чейба, прихватили несколько драгоценных камней из своих запасов и отправились туда на санях с палаткой. Не буду специально говорить, как это напомнило нам ледник. Только сани на этот раз везли Фред и еще две собаки — Тик и Кай. И спали мы в одном двуспальном мешке. Путешествие заняло три дня и было очень приятным. Мы приметили по пути еще два полуразрушенных покинутых очага, которые можно было восстановить, если беженцев от гонений на санктхару станет слишком много. Рядом с одним был лес, рядом со вторым — озеро. Нам пришла в голову и другая идея. У нас оставалось еще достаточно драгоценностей. На эти деньги вполне можно возвести в Эстрестоке храм святых Солеке и Мелча (Сорека и Мерича, надо полагать).       Но пока мы хотели увидеть монастырь.       Когда мы туда приехали, нас впустили вполне дружелюбно, а стоило нам назвать наши имена, к нам сразу стали относиться, как к блаженным.       — Вот они перед нами: те, кто были первыми, кто увидел святых Хербора и Аше! — воскликнули монахи.       Они жили тем, что ловили в озере рыбу и возделывали бедную землю вокруг монастыря, которая все-таки приносила хлебные яблоки, овощи и ячмень. В теплицах росла и картошка — они ее оценили и ели с удовольствием. Горячее пиво с жареной рыбой с картошкой, которыми нас накормили, было необыкновенно вкусным.       — Святой Солеке не оставляет нас своим покровительством, — сказал настоятель, — и Бог посылает нам все необходимое.       Мы побывали на службах, которые состояли из молитв и чтения поучений Солеке и Мелча. Оказывается, они говорили много. Мы подумали, что хорошо бы эти записи послать на Шонсайн. А с Шонсайна прислать на Гетен записи пения. Они слагали святым гимны и пели их своим прекрасным многоголосием. Мы рассказали монахам историю обращения Шонсайна к религии святых. Естественно, все они знали Суорда и Хадри. Заинтересовались их пением, и мы пообещали связаться с Шонсайном и попросить их записать гимны святым.       Спали монахи без всякого отопления и полураздетыми. Даже Терему стало холодно. Мы спали в спальном мешке, он голый, а я одетый, и все равно дрожал всю ночь и так и не смог заснуть от холода. На следующую ночь мы попросили себе отдельную келью и поставили в нее печку Чейба. Терем спал теперь отдельно от меня: ему было жарко. А мне, около самой печки, в спальнике, стало наконец тепло, и вторую ночь я проспал как убитый.       Монахи рассказывали нам о том, как Эмран посылает полицию разгонять народ в храме в Эренранге. Сказали, что про их монастырь мало кто знает, но слухи обязательно будут, и приедут беженцы. Я предложил восстанавливать заброшенные очаги неподалеку от монастыря, и монахи ухватились за эту идею. Оказывается, они про них не знали. Мы свозили их туда на наших собаках. Кстати, пообещали подарить и собак, когда наши щенки подрастут. Поскольку зимой монахам было мало дел, а люди это были трудолюбивые, они принялись за восстановление очагов прямо сейчас же. Нас до этого дела не допустили: считалось, что, мы, как блаженные, должны молиться. Конечно, мы молились, для чего иначе ехали в монастырь. Но к слишком долгой молитве я не привык, и обычно просто стоял на службе и слушал. А монахи с удовольствием работали. На морозе, едва одетые, они укладывали камни и крепили их. Уже при нас один очаг был почти восстановлен. Второй стоял на соседнем озере и представлял собой небольшое владение с несколькими домами. Там было разрушено почти все, но зато рядом было поле пахотной земли и большая разломанная, но поддающаяся восстановлению теплица. Монахам хватило бы тут работы до конца зимы, но зато, если бы они это восстановили, места хватило было сотне беженцев.       Мы спали, ели, присутствовали на службах, гуляли. Это было тихое, безлюдное, неторопливое место. Если мне где-то доводилось видеть благодать места, то это был тот монастырь. Днем ярко светило солнце. Монахи, помолившись еще до утра, с восходом пробивали лунки во льду и удили рыбу. Потом шли, ели, отправлялись отдыхать и досыпать. Потом снова шли в храм и молились. Вечера были посвящены чтению жития Солеке и Мелча, их поучений и свободных разговоров на эту тему. Ужинали и рано ложились спать, чтобы опять встать до рассвета.       Мы прожили бы там еще долго, но у Терема приближался кеммер, и мы сочли, что неловко заниматься любовью среди целомудренных монахов. И, оставив им в подарок наши драгоценные камни, мы пустились в обратный путь.              Когда мы приехали, нас встретили ужасной новостью. Войско Оргорейна вторглось в северо-западный Кархайд. Эмран, который только недавно взошел на престол, под давлением Оргорейна разорвал отношения с Экуменой, Хайном, Землей и остальными планетами. За это ему обещали сохранить жизнь и не продвигаться дальше. Завоеватели хотели (пока?) отобрать себе только не очень большую северо-западную, самую богатую часть государства. Но Эмран 11 был еще бестолковее, чем его предшественник. Этого договора с ненасытным Оргорейном явно хватило бы ненадолго.       Мы связались с Оллюль и спросили Хрожах, что она об этом думает. Она сказала, что законный король Аргавен 17 — пропавший без вести больше 15 лет назад — сейчас летит на Оллюль. Он находится под властью какого-то внушения, и с ним будут работать психиатры. Сейчас же, сказала она, Экумена Гетен потеряла. Все корабли с туристами заворачиваются на Оллюль. С космодрома Эренранга стартовал последний корабль Экумены, на котором отбыла последняя партия инопланетян, желавших покинуть планету. Я ей сказал, что на всякий случай корабли, которые уже в пути, если не захотят завернуть, могут приземляться в Керме. Мы найдем им занятие. И еще нам очень нужны холодостойкие, неприхотливые к земле сорта зерна, которые выживут на бедной земле Керма, пусть даже урожайность будет низкой, ибо самой-то земли там хватает. Еще нам нужно многое другое. Она обещала выслать с Оллюль товарный корабль с таким зерном, и, хотя он прибудет только через 17 лет, потребность тогда, конечно, еще будет оставаться.       Мы поблагодарили ее.       Что ж, мы знали уже давно, что нам предстояло лет 50 смуты. Догадывались мы и о тысячах беженцев. Чего мы не знали — это сколько нам еще предстояло жить. Гетенцы умирают около 75, хотя среди них есть долгожители, живущие до 100 и дольше (но вряд ли Терем был из них. Это были, наверное, Старики в Цитаделях). На Земле средний возраст белой и черной расы 110 лет, желтой 120. Метисы живут меньше, то есть я мог прожить где-то до 90. Я бы не хотел жить так долго без Терема. Впрочем, в таких условиях, как нам предстояло, мы проживем, конечно, куда меньше. И не увидим наступления новых времен. Но мы уже немало пережили. Мы знали, что главное: мы были вместе. Новые времена обязательно настанут. И пока мы могли, мы должны были работать.       Предстояло, видимо, заселить берега рек и океаническое побережье. Во вторую очередь — внутренние, неплодородные земли Керма. Возможно, их придется удобрять. Вместе с лордом Хербором мы отправились к правителю Роркурагена. В концов, Роркураген был столицей Керма.       Перед путешествием в Роркураген мне приснился сон. Я явственно увидел святого Солеке. «Я с вами, » — говорил он. — «Вы вошли и делаете свое дело. Святые не оставляют вас». Я хотел спросить его о Суорде, но сон кончился. Все равно он меня обрадовал. Мы действительно никогда не сделали бы того, что нам уже удалось в Эстрестоке, если бы не помощь святых. Я помолился им и заснул снова.              Правитель Роркурагена лорд Гортон Верг рем им Роркуравен, впечатленный преображением Эстрестока, тоже взялся наводить в своем городе порядок. У него в городе шло каменное строительство, были освоены близлежащие фермы, на нескольких соседних озерах были основаны рыболовецкие хозяйства. У них уже раньше был завод по производству сельскохозяйственной техники, но стоял, потому что северные части Кархайда перестали поставлять необходимый металл. Они умудрились каким-то образом закупить немного, и завод заработал. Зерна у них не было, и мы рассказали, какими путями добывали его. Лорд поморщился и предпочел за большие деньги купить его у короля. Деньги в Роркурагене еще оставались, но обесценились, и к тому же было неизвестно, насколько удастся договориться с нынешним королем. Пока же мы продавали им в долг, и он выразил нам горячую признательность. Мы посоветовали ему налегать на картошку и сказали, что научим его и горожан ее готовить.       Мы предупредили его о том, что скоро беженцев будет больше. Надо осваивать непаханые земли. Готовить технику, строить на них фермы и очаги. Поскольку лорд, глава столицы, по необходимости мыслил категориями всего Керма, он заметил:       — Скоро Керм будет населенной территорией, которую мы постараемся сделать благополучной и процветающей. С вашей помощью, лорды-герцоги, мне кажется, мы выбрались из болота, и самое страшное миновало. Мы были в отчаянии, но теперь мы обрели присутствие духа.       Он предложил Эстравену место премьер-министра в его совете — малой киорремии Керма — и тот сказал, что подумает и даст в ближайшем будущем ответ по телефону. Мы не очень хотели переезжать из Эстрестока в Роркураген, но объективно в столице от нас, наверное, было больше пользы. С этим мы отбыли.              — Я загорелся твоей идеей поставить храм Солеке и Мелчу, — сказал мне Терем. — На это уйдет всего камней 10, ведь храмы у нас очень простые. Только у нас нет икон.       — У нас есть твои рисунки, — сказал я.       — Это не такое искусство, — покачал головой мой друг. Он с некоторых пор очень хорошо разбирался в изобразительном искусстве.       — Если храм в Эренранге разорят, то икон у нас будет достаточно.       Вернувшись, мы позвонили Роке — сыну Аше и Темдива.       — Вашему храму не угрожали? — спросили мы.       — Нет, о блаженные Дженли и Терем. Но мы ждем начала этих угроз. Пока люди короля только разгоняли народ во время праздников.       Мы попросили его несколько икон для нашего храма, и особенно, если есть, изображения Солеке и Темдива. Солеке, как оказалось, рисовал много, и рисунки его, которые, собственно, только и могли быть иконами, хранились в его комнате при храме. Но себя он не рисовал.       — А твои родители, Аше и Темдив, его не рисовали?       — Нет, что вы, он запрещал рисовать себя, — и вдруг Роке вспомнил: — Однажды его изобразил святой Дортве! Ему он позволил это сделать.       Роке сделал несколько списков с этой иконы и послал нам два, а также подлинные рисунки Солеке и списки с них.       И вот перед нами встал вопрос: где строить храм святых — в Эстрестоке или в Роркурагене? И за тот, и за другой вариант было много «за» и «против». Роркураген был, как-никак, столицей.       Надо было как-то обращаться за помощью к самим святым, но кто теперь тот, у кого можно спросить? Никаким ансиблем больше недоступен святой Солеке. Спать и ждать явления святых во сне было слишком долго.       Мы с Теремом, стоя на коленях перед портретом Солеке, нарисованным незнакомым нам святым Дортве, попросили нас указать ответ на этот вопрос. И заодно что вообще нам делать: оставаться в Эстрестоке или переезжать в Роркураген?       Вроде бы нам ничего не снилось, но назавтра мы проснулись с уверенностью, что мы никуда не должны уезжать из Эстрестока. Мы проснулись, обнимаясь. Мы попытались понять, почему мы так отчаянно обнимаемся, и оба сказали:       — В Роркурагене нам сейчас грозит разлука.       Посмотрели друг на друга проснувшимися глазами и поняли, что это Солеке послал нам ответ, пока мы спали.       Мы еще долго лежали, обнимаясь и сверяя свои чувства. В таких вещах очень легко обмануться. Но потом перестали сомневаться и написали письмо лорду Роркуравену. Мы писали, что для нас была бы большая честь переселиться в столицу и прекрасный город (старинный Роркураген был действительно на редкость красив). Но, писал Терем, я вынужден отклонить такое замечательное предложение, потому что важные дела, которые невозможно бросить, держат в Эстрестоке моего кеммеринга.       Дела держат кеммеринга — это для гетенца аргумент серьезный, даже вызывающий уважение, особенно если это лорд или герцог. Я уже писал, как много значит для их шифгретора иметь единственного кеммеринга и не расставаться с ним.       Написал и я лорду Роркуравену. Я написал, что в курсе предложения, которое он сделал моему кеммерингу Эстравену, но я не могу отказаться от обязательств перед лордами Эстрестрока и вынужден задержаться здесь еще минимум на год по важному делу. Прибавлять, что я не держу Эстравена, а он сам остается со мной, не было нужды. Это было ясно из контекста.       Однако, писали мы оба, мы по мере возможности в его распоряжении и готовы прибыть к нему, а уж по телефону доступны всегда. Я, писал я, остаюсь мобилем Экумены, и такого рода дела всегда могут быть возложены на меня.       Зима подходила к концу, и мы оба написали, что надо готовиться максимально засеять пахотные земли. В этом месте лорд на нас обиделся. Он счел, что это совет, унижающий его шифгретор. Он ответил очень холодно, но мы не обратили на это внимания. Было ясно, что Роркурагеном еще придется заняться (в конце концов, нынешнему лорду Роркуравену было 65 лет), но сейчас у нас насущными делами была посевная и строительство храма Солеке и Мелча.       В городе остались с зимы запасы недоеденной рыбы, поставленной нам нашим рыбацким поселком у океана. Мы продали эту рыбу на север, в области городов Рира, Регора и Рутрега. У них было полно беженцев, и рыба была им крайне нужна, особенно на условиях постоянных поставок. Мы вроде бы имели такую возможность. Мы закупились у них зерном пшеницы и ячменя и готовились к весне, к схождению снегов. Самым нуждающимся из наших южных городов и он же самым богатым пахотными землями был Роркураген. Мы еще раз списались с лордом. Половину закупленных семян мы отдавали ему в долг, но он должен был пустить их в основном на посев. Он обещал.       У нас был Татгархад, Роркураген, сам наш Эстресток и еще один городок, Стор, о котором я до сих пор не писал, потому что его лорд справлялся с потоком беженцев. Стор стоял на огромной реке Адоруй и промышлял и питался в основном рыбой. В его окрестностях были пахотные земли, и очаги этих земель владели фермами и поставляли зерно. Хотел бы я жить в Сторе! Но и он был городом земли Керм и как таковой обязан был разделять ее трудности. Впрочем, он это делал. Он принимал беженцев и обеспечивал их работой, а когда у него намечались излишки зерна, он был готов их продавать. Нам оставалось только договориться с ним о покупках океанической продукции (даже и они любили устриц и мясо океанических хищников) в обмен на ячмень. Лорд Сторвен был очень любезен и обещал нам все, что мы просили. Кстати, его первое имя был Аше. Итак, мы распределили зерно на посевную, опять заняли беженцев восстановлением старых ферм и постройкой новых (рыбой, зерном и пивом снабдили их бесплатно) и занялись возведением храма. Достали несколько рубинов, пять бериллов и два редких сапфира. Выписали в Эстресток из Эренранга архитектора и команду каменщиков — за такое вознаграждение они были готовы ехать и из столицы.       Довольные, мы пошли домой. Лорд Эстравен снова запил — он уже был болен алкоголизмом — но зато Ферет прекрасно управлялся без него. Когда мы пришли, он отдавал распоряжения относительно закупки узлов для сельскохозяйственной техники. Мы приветствовали друг друга пожатием двух рук. Ферет отдал нам Ротве: тот требовал молока.       Чувствовалось, что Ферет давно хотел поговорить с нами. Но род Эстравенов слишком горд, чтобы начать первым. Я припомнил пятую ки’Отскую форму вежливости. И очень вежливо пригласил Ферета поужинать с нами.       Терем уселся кормить Ротве, обнажив грудь и с гордостью смотря на своего сына, сосущего жадно, как будто ему ничего не давали весь день (а его давно уже кормили кашей и рыбно-овощным пюре). «Твое молоко вкуснее всего, » — мысленно сказал Ротве родителю. Я слышал эту фразу. И ответ кеммеринга тоже услышал: «Я буду давать тебе грудь сколько ты захочешь. Но ты вырастешь и захочешь другого».       Ферет смотрел на эту картину с благоговением и некоторой завистью.       — У меня нет кеммеринга, — грустно сказал он. — А я бы хотел иметь ребенка…       — Почему у тебя нет кеммеринга? — спросил я. — Разве нет юношей в округе?       — Потому что у меня есть брат, — ответил он. — И я люблю его. Но братья не могут быть кеммерингами друг другу.       Оказывается, лорд Эстравен имел целых четырех сыновей. Мы просто их не видели. Один из них, Эштер, давно был возлюбленным Ферета.       — Я тебе дам почитать одну книгу, — сказал я, имея в виду книгу Сорве.       Нашел ее ансиблем в сети и записал в телефон Ферету. Он ее прочитал, потом, видимо, дал прочитать и брату. Сорве был всем им родным прадедом. Он был Эстравен. Иначе они, может быть, не стали бы и читать.        Эштер нашел нас сам. Это был красивый темнокожий мальчик, очень похожий на Терема в молодости.       — Спасибо вам за книгу, — сказал он. — Теперь я вижу, что в нашей с Феретом любви нет ничего необычного, позорного и вредного для детей. Но мы все равно никогда сможем жить в Эстре, нас прогонят за нарушение древнего обычая. А Ферет — будущий лорд Эстравен. Он не может бросить Эстре.       — Так было и у меня, — тихо и мягко сказал Терем. — Мой брат был лордом Эстре. Я родил ребенка и уехал. А кончилось это тем, что оба совершили самоубийство. И первым это сделал именно он: ему не нужен был Эстре без меня. Я сделал это уже позже. Вот к чему привел нас этот обычай. Меня спас Дженли, а мой Арек до сих пор страдает в долине теней. Может быть, все-таки уехать из Эстре и отдать его в княжество кому-то из младших братьев?       — В долине теней? — переспросил Эштер.       Мы с Теремом рассказали ему эту историю.       — Вы видели святого Хербора, — задумчиво сказал Эштер. — В санктхаре это великий святой. Я расскажу брату…       И братья решились и собрались уезжать. Они никому не сказали, куда. Просто попрощались, держась за руки.       Но тут вмешался старый лорд. Выйдя ненадолго из своего запоя, он возмутился:       — Отпустить Ферета, моего первенца! И Эштера, нашего общего любимца! Да никогда! Пусть они живут в Эстре, как хотят. Пусть этот грех, нарушение старинного обычая, будет на мне, на мне их уже достаточно. Один лорд, мой недавний предок, уже выгнал вот так одного своего сына, и потерял обоих. — Он явно имел в виду историю Терема.       Конечно, очаг Эстре таким образом приобретал сомнительную репутацию. И сошлись на компромиссе: Ферет и Эштер уезжают недалеко, в соседний Стор, откуда всегда могут приехать в гости. Их там все знали, но братьев полагалось изгнать из родного очага — из остальных мест обычай изгонять не требовал. Они надеялись, что в Сторе лорд окажет им милосердие и найдет им занятие.       И действительно: лорд Сторвен сделал вид, что ничего не произошло. Он даже не послал братьев на ферму копать землю, хотя они были готовы. Воспользовался их хорошим образованием и сделал ответственными за перепись и распределение беженцев, за сметы на необходимые расходы и за транспорт. У него были электролеты и электромобили, и братья в основном развозили товары и людей по окрестным фермам. Через год у Ферета родился ребенок. Кое-кто из населения Стора поговаривал, что это грех, но книга Сорве распространялась и читалась. В Сторе, как и везде, были братья-кеммеринги. И население там было не озлоблено. Никто не потребовал выгнать Ферета и Эштера из Стора. И когда двое из жителей Стора тоже объявили себя братьями-кеммерингами, их тоже не выгнали из родного очага. Они сами уехали на одну из недалеких ферм и часто наведывались к родным — и их принимали.       Наши Эстравены тоже часто приезжали в Эстре — по делам торговли и в родной очаг. И их тоже принимали. Лордом теперь должен был стать третий сын — Одрек. Слава Богу, его кеммеринг был из Стоквенов.       Мы были горды, что положили начало отмене немилосердного обычая.              Ротве рос активным и жизнерадостным мальчишкой. Своим добродушным характером он с лихвой вознаградил нас за мучения своего грудного возраста. Естественно, главным его другом и товарищем по играм стал Фред. Впрочем, в детском саду при больнице, в котором он частенько бывал, было достаточно детей. Мы подарили им двух щенков из нашего вольера, и дети вовсю играли с ними. А уж когда мы приводили туда поиграть Фреда, то на нем не возражали с хохотом прокатиться и воспитатели. Фред был, конечно, уже не тот юный озорник, который когда-то катал Эстравена и устраивал бег наперегонки с Байко. Он посматривал на сани и сидящих в них людей с полной самоуважения благосклонностью. Но катать сани любил. А уж за Ротве готов был отдать жизнь. Слава Богу, пока ему ничего не угрожало.              Прошел месяц, и бригада строителей возвела храм — небольшое стройное здание с куполом, с пристроенным сзади домом для жилья, украшенное каменной резьбой. Внутри были только лавки для сидения и небольшая кафедра для чтения. Мы развесили рисунки Солеке. Вместе с иконами — а рисунки Солеке был настоящими иконами — я уговорил повесить и рисунки Эстравена (на О мы оставили только копии их). На них Солеке и Мелч были изображены маленькими. Хотели было повесить и по одному портрету себя самих, но не смогли перебороть скромность. Ну что это такое — автопортрет в храме.       И в наш храм пришли люди. Одним из первых пришел лорд Хербор со своим семейством и друзьями, а потом людей стало много. Оказывается, среди беженцев было большое количество людей, боящихся гонений на санктхару. В храме начались службы, совместные чтения и молитвы. Поскольку нас считали за блаженных, мы часто приходили туда. На вечерних беседах рассказывали о Солеке и все, что вообще знали — нам было что рассказать. Наши рассказы тут же записывались. Так слагался сакральный канон санктхары.       По ансиблю мы связались с храмом на Шонсайне — главный храм религии святых расположен был в столице всей планеты Хэрэлтэхе, хотя там были и другие храмы. Приветствовали своих братьев по вере (я переводил, как умел). Послали им ансиблем иконы Солеке, а они прислали записи гимнов святых в своем пении. Эти гимны, конечно, произвели впечатление. Они напомнили гетенцам ханддратские хоралы. Кстати, с ханддарой мы не спорили, ничуть не задевали ее. Я был по-прежнему уверен, что ханддара — это ступень к религии святых. Более того, может быть, это даже две стороны одной правды. Ханддара — религия Тьмы, сакнктхара — религия света, а это две стороны друг друга… Гимны мы пели на несколько голосов, как и на Шонсайне: гетенцы оказались удивительно способны к такому пению. Среди них даже нашлись стихийные регенты. Они разучивали с остальными точное многоголосое пение. Слушать их было для нас невероятное удовольствие. И конечно мы вспоминали Суорда.       Все это время лорды Роркурагена и Стора думали. Сторвен был из семьи религии святых, это было ясно по имени Аше. Насчет Роркуравена мы ничего не знали, кажется, он просто позавидовал тому, что в Эстрестоке есть храм. И на следующее лето оба построили у себя по такому же скромному храму, их художники сделали списки с наших икон и рисунков, и во всех трех городах открылись храмы. Мы были почетными гостями на первой службе и в Роркурагене, и в Сторе. Пригласили и монахов с озера.       Мы много поработали, но когда я увидел людей в храме, я подумал, что это все-таки и есть самое важное, что мы там сделали. Левая рука тьмы наконец засветилась ярким светом.              Один из монахов однажды отозвал меня в сторону и сказал:       — От братьев из Эренранга доходят нехорошие слух, брат Дженри. Король Эмран доволен, что вы с братом Теремом, фактически, подняли землю Керм. Скоро он сможет взимать с нее налоги, а от него, как от правителя, ничего не потребовалось.       — Но он считает, что мы взяли на себя слишком много? — предположил я.       — Да. Он уже давно снес в Эренранге памятник вам. И еще он крайне недоволен религиозной деятельностью. Он — гонитель санктхары. Вот-вот храм в Эренранге будет разрушен, а в Керме, оказывается, есть три новых храма. Сюда дотянуться их разрушить он вряд ли решится, хотя все возможно. Но дело не в храмах, в конце концов, это только лишь здания. Мы можем жить по берегу озера, уехать в Татгархад на океан, собираться тайно. Дело в вас, брат Дженри. Иногда король, в приступе ярости, посылает гонцов убить вас. И брата Терема, конечно, тоже. Потом, одумываясь, возвращает их назад. И я не знаю, сможете ли вы спрятаться. Да и на сколько лет вам прятаться? Вы можете улететь с Гетена — ведь ваш корабль все еще находится здесь.       — Нет, — ответил я за себя и за подошедшего Терема. — Улетать с Гетена мы не собираемся.       Я рассказал Терему эту историю, он пожал плечами.       — Лишь бы нас не разлучили, — сказал он.       Я обнял кеммеринга.       — Что бы ни случилось, нас не разлучат, — ответил я.              На случай, если нас убьют скоро, я сел писать этот текст, адресованный стабилям Экумены. Частично я писал его и на О, и дописать осталось немного. Всеми организационными делами — а уже шла посевная — занимался Терем. Его-то дневник был в полном порядке, он находил возможность писать туда почти каждый вечер. Когда я дописал, я передал текст ансиблем стабилю Хрожах, и она пообещала воздействовать на короля своими методами. Кажется, она припугнула его, что если он убьет нас, умрут двое детей (они у него были оба больны). По косвенным данным мы также поняли, что она воздействовала через какого-то из монахов ханддары, который симпатизировал нам за нашу толерантность и за то, что я проповедовал равенство и взаимодополнительность ханддары и санктхары (знал бы он мысли Терема на этот счет, он не так симпатизировал бы). Во всяком случае, непосредственная опасность миновала, но отныне мы всегда были под угрозой.              На следующую ночь мне во сне явился Фейкс.       — Угроза не миновала, — сказал он. — Но я буду предупреждать вас. Мой потомок, праправнук Мирор рем ир Регорвен, обладает даром видеть через порог. Я буду предупреждать вас через него. Он живет в Эренранге и будет звонить вам по телефону.       Я так о многом хотел спросить Фейкса! Но сон кончился. Я рассказал о нем Терему.       — Будем ждать, — безмятежно ответил он. — Главное, чтобы эти головорезы не тронули Ротве.       Мы стали реже держать Ротве при себе и чаще отдавать его в детский сад. Главной воспитательницей и учительницей в школе была Хео Хью, поскольку оба детские учреждения располагались при больнице, в которой денно и нощно орудовал Ойген. Они давно поженились, и, хотя обоим было за сорок, ждали ребенка. В детском саду все дети были гермафродиты, в Эстрестоке еще не случалось браков гермафродитов с однополыми людьми. Ротве был единственный мальчик там, к тому же совсем не похож на гетенских детей: очень черненький, кудрявый, с большими глазами, плоской переносицей, толстыми губками. Только скулы были широкие, гетенские, и когда он улыбался, глазки поблескивали весело и задорно. Он не скрывал, что он мальчик, да дети все видели сами в туалете. И конечно все дети знали, что бывают такие люди — инопланетяне. Несмотря на то, что дети охотно дразнят непохожих на них, Ротве пользовался всеобщей любовью. Все хотели играть с ним. Иногда поддразнивали, но беззлобно. Может быть, потому что он был нашим ребенком, а нас уважали далеко не только те, кто называл нас блаженными. А скорее, сам по себе, из-за своего доброго нрава. Он всегда старался всем помочь, утешить расстроенных, защитить слабых, он был какой-то не-по-детски понятливый, когда кому-нибудь было плохо. Если он плакал, то чаще всего — из сострадания кому-нибудь.       — Я представлял тебя в детстве именно таким, — улыбаясь, говорил мне кеммеринг.       — Нет, в детстве я был тихий, — отвечал я. — И не слишком-то общительный. Когда жил еще в Сомали, любил один лежать на песчаном берегу реки, собирать ракушки, строить из них крепости… И всегда мечтал полететь к звездам. Я был упорен в достижении своей цели.       — Посмотрим, может, Ротве тоже будет упорен, — отвечал Терем. — Кстати, я ведь тоже был тихий. И уж совсем необщительный. Гены, гены, — насмешливо передразнил он меня.       У него наступил кеммер, и мы уединились. Мы ничего не боялись и даже отключили телефон, по которому мог позвонить потомок Фейкса. Мы провели эти дни под прямой угрозой, как будто последние. И были друг другу особенно дороги. Нас никто не беспокоил, но позже мы узнали, что Одрек, который по сути теперь был лордом Эстре, выставил охрану около нашей комнаты и по всему очагу. Слуги охотно согласились с этим и по очереди дежурили даже тогда, когда их рабочее время кончалось. Идея, что король пришлет к нам убийц, вызвала всеобщее возмущение.              — Смотри, — сказал я Терему, когда мы проснулись. — Ты говоришь, что ханддара и санктхара несовместимы.       — Я был свидетель этому, — непреклонно ответил он. — Тьма поглотила меня, а свет спас.       — Но ты сам говорил, что есть тьма, которая хочет быть освещенной.       — Да. Я был в другой.       — Во тьме есть какая-то тайна, — сказал я. — В свете нет, а во тьме есть. Два вида тьмы… Одна — это простое отсутствие света. Но вторая — какая-то активная… она сопротивляется свету. Она поглощает в себя. Созидающая тьма, как учит ханддара.       — Ничего она не созидает, — ответил Терем мрачно. — Ошибка и все. Созидает Бог. Да и почему ты говоришь, что в свете нет тайны? Разве Бог — это не тайна? Ханддараты решили, что не будут отвечать на вопрос, есть Бог или нет. Они гордились тем, что не задают вопросов, на которые не могут узнать ответ. Но они не колеблясь поставили на место Бога тьму, хотя что они про нее знают? Разве они могут задать про нее вопрос? Фейкс увидел ее в момент прозрения и перестал поклоняться ей. А уж если бы он видел то, что видел я… Я говорю, что Бог есть, потому что я видел свет — там, за порогом. Это был божественный свет.       — Но ведь все создано Богом, значит, тьма тоже?       — Не знаю, — буркнул в ответ мой кеммеринг и перестал говорить об этом.              Потом мы ходили по вечернему Эстрестоку и планировали что-то, касающееся посевной — она уже заканчивалась, но на какой-то из ферм зерна не было, а на другой были излишки, и мы думали выкупить их и перебросить. Как вдруг позвонил телефон.       — Этот Мирор Регорвен, — взволнованно заговорил голос в трубке. — Я не мог дозвониться до вас вчера. Немедленно уезжайте из Эстрестока. Один герцогов короля, чтобы сделать ему приятное, послал убийц к вам. Сегодня преступники были в Роркурагене. Они будут у вас завтра, а может быть, и сегодня.       — Спасибо, — поблагодарили мы, не успев сказать ничего больше — телефон отключился. Видимо, звонить было опасно. Мы помолились святым, чтобы они помогли нам успеть, вернулись в Эстре, поставили наши сани на колеса и впрягли трех собак, чтобы бежать быстрее — Фреда и двух из вольера, Сана и Рипа. Запаслись минимумом еды для себя и максимумом — для собак и с наступлением темноты окольной дорогой выехали в Стор, где, как мы надеялись, нас спрячут Ферет и Эштер. Догадались прихватить с собой один рубин из наших сокровищ.       Одрек проводил нас горестным восклицанием:       — Когда же это кончится!       — Примерно через 50 лет, когда кончится правление Эмрана, — ответили мы. — Возможно, ты доживешь, если будешь беречь себя.       Одрек поморщился — совет беречь себя ущемил его шифгретор — но быстро отошел от обиды и на прощание протянул нам обе руки.       — Да хранит вас великая тьма! — воскликнул он. — Я буду ждать новостей, звоните!       Он был ханддаратом. И очень милым юношей.       Собаки бежали резво, от одной фермы до другой, и везде нам предлагали ночлег (не вглядываясь в наши лица, просто как людям), но мы хотели за ночь успеть до Стора. И еще до рассвета были в центральном очаге города.       Разбудили семью рем ир Сторвена, извинились, объяснили все как есть. Спросили, где искать Ферета и Эштера.       — Зачем вам это, лорды-герцоги? — воскликнул Сторвен. — Мой очаг достаточно велик, чтобы спрятать вас двоих так, что вас тут никто не найдет. Правда, у меня сейчас живут 10 человек беженцев, которых я пока не послал на подходящую ферму, но тем легче вам будет затеряться среди них. Лорду-герцогу Эстравену, во всяком случае. Лорд-герцог Терравен — слишком заметная личность, и ему лучше не выходить на улицу. Но я вас уверяю, что в вашем распоряжении будет все необходимое.       Мы протянули ему обе руки в знак благодарности и отправились в отведенную нам комнату — по правде говоря, скорее каморку, но мы ночевали и не в таких. Утром мы позвонили Ферету и Эштеру, они пришли к нам (на всякий случай натянув на голову капюшоны хайэбов), взяли рубин и у купцов Стора разменяли его на деньги по баснословной цене — в те дни, когда деньги почти ничего не значили, драгоценности стоили очень дорого.       Ферет был беременен и счастлив. Он был одет очень тепло: беременность его протекала с чувством холода.       — Благодаря вам, благодаря вашему влиянию, лорды-герцоги, исполнилась моя мечта, более, чем я смел желать! У меня будет ребенок, и я не расстанусь с Эштером! Если будет надо, мы уедем еще дальше, туда, где нас никто не знает. Но пока в Сторе к нам относятся хорошо — мы стараемся хорошо работать. Мы стараемся помогать людям. И мы так счастливы!       Перед моей памятью вдруг мелькнул Суорд. Однажды он сказал: «Везде есть кодексы, даже на Шонсайне. Только все зависит от совести человека. Иногда она велит идти против кодексов». И как Терем ему ответил: «Мы догадываемся».       Вот для кого кодексы ничего не значили. Даже я сомневался, заказывал исследования профессору Лель, сомневался даже после них. Он — нет. Он считал, что древние обычаи поддерживают устои традиционного государства, поэтому они полезны. Но сами по себе… Да и был ли Кархайд традиционным государством? До прихода Экумены, безусловно, да. Но сейчас этот приход уже нельзя отменить. Король почти не имел отношений с Экуменой, он ненавидел инопланетян, но оставил в Эренранге земную больницу. И щедро платил врачам. Безумие и тупость как-то сочетались у него с практической сметкой, по крайней мере, элементарной. Или это был общий здравый смысл его киорремии.       Мы сидели в своей комнате, наслаждались принесенной нам вкусной едой, говорили с Феретом. Эштер с утра уехал работать — на одной из ферм решили сажать картофель, и он повез им посадочный материал. Это напомнило нам, что нам нужно заставить делать то же самое в Эстрестоке. За пшеницей и ячменем мы как-то забыли о картошке.       Позвонил Одрек из Эстрестока.       — Они тут, эти негодяи, — сказал он. — У них хватило наглости спросить меня, где вы! Они, эти мерзавцы, тупые, как сам их высочайший наниматель, даже не умеют делать свою мерзкую работу!       — А что ты ответил?       — Что вы у меня в подвале, — рассмеялся Одрек. — Они кинулись в подвал, и я их там закрыл на пять минут. Они стучались изо всех сил и здорово струсили. Но со мной был мой кеммеринг, мой брат и его кеммеринг. Когда мы их выпустили, они выглядели жалко. Мы им посоветовали (он налег на последнее слово) никогда больше не браться за такие грязные дела. Они начали было оправдываться, но мы их выгнали. Уж не знаю, где они теперь вас ищут. Мы сфотографировали их лица на всякий случай. Одно могу сказать: что вы в Сторе, у нас не знает ни один человек, кроме меня и моего кеммеринга. Не знает даже младший брат, и не спрашивает: понимает, что есть вещи, которые нельзя говорить.       Позвонил и лорд Хербор.       — Вами интересовались лица очень подозрительного вида, — сказал он. — Кажется, кое-кто хочет вас убрать. Вы сейчас в Эстрестоке?       — Нет. Нас уже предупредили. Мы скрываемся.       — Слава Господу и его святым! — воскликнул лорд. — Как я перепугался за вас. Может быть, послать за вами электромобиль и тайно привезти ко мне? Вы наверное на какой-то жалкой ферме, проголодались!       — Спасибо, лорд Рутрегвен! — поблагодарили мы. — Мы в доме, где есть все необходимое. Вернемся — расскажем.       — Понимаю, — ответил он. — Телефон можно и прослушать. Не говорите ничего, что может вас выдать.       — А не можете ли вы, лорд Рутрегвен…       — Хербор, — перебил он нас.       — Хербор, — машинально повторил я. Это было имя нашего сына.       — Если хотите — брат Хербор, но это не так важно. Вы же тоже мои братья по нашему храму, по нашей вере.       — Брат Хербор, не можете ли вы послать кого-то из ваших людей последить за незваными гостями? Когда они покинут Эстресток, куда они после этого направятся…       — Это уже сделано, — ответил лорд. — Мои люди следят за ними. Пока они у нас: ищут вас, всех спрашивают. Если населению рассказать, что они ищут вас с дурными целями, им просто свернут шею!              Из Эстрестока наемники никуда не отправились, вернее говоря, они отправились назад. У них был электромобиль. Отбыли они по дороге в Роркураген. А оттуда доложили, что они сели на электролет и перевалили через Каргав. Явно возвращались домой.       Пока мы были у гостеприимного лорда Сторвена, мы заметили, что в городе совсем нет собак. У лорда в собственности были три электромобиля и один электролет. Но для нужд населения в такие тяжелые дни это было маловато.       — Подарить вам собак? — спросили мы.       — О, это было бы прекрасно. Правда, у меня нет специалиста по дрессировке.       — Дрессировать их нужно на фокусы и на всякую сложную деятельность. Сани они возят без всякой дрессировки, надо только научить их командам «стой», «ну!», «влево» и «вправо». Мы вам привезем уже обученных, — пообещали мы.              Мы снова появились в Эстрестоке, и по крайней мере 10 человек предложили нам убежище, если в городе снова появятся охотники на нас. А что они появятся, это, видимо, было предрешено.       Мы окинули взглядом Эстресток. Закончилась посевная, и в городе было много народа. На всех углах продавалась рыба — ее более чем хватало. Не хватало пива, весь ячмень был засеян, но Роркуравен и Сторвен прислали из своих запасов в долг, и пиво появлялось на прилавках во второй половине дня. Ситх — мы не были знакомы с его правителем, но Хео была когда-то знакома с его прадедом и написала ему о наших бедствиях — прислал нам сотню ящиков «живой воды» на случай праздников или другой необходимости. Об оплате ничего не говорилось: видимо, это был подарок лично Хео.       Помог нам и Архипелаг. Один из лордов островов Архипелага заболел раком и предпочел обратиться не в Эренранг, а к нам, непосредственно к Ойгену Фишеру. Он прибыл на элетролете. Фишер не был онкологом, он ничего не соображал в послеоперационном лечении рака. Вырезал все опухоли (хвастался: «Другие бы сказали, что неоперабельно!»). Потом под руководством землян по ансиблю провел регенерацию лимфоузлов и чего-то еще, что я не понял, точечную лучевую терапию и завершил это неким средством, синтезированным в химической лаборатории при больнице, тоже под руководством землян. Лорд встал с постели исцеленный. Он и так уже привез с собой сотню ящиков пива, а когда исцелился и, оставив в пожертвование (больница работала принципиально бесплатно, потому что был рассчитана в основном на лечение беженцев от всяких обморожений, диабетов, расстройств кишечника и депрессии) три огромных изумруда, пообещал в ближайшее же время отправить яхтой яйца сьюбе. Я попросил его сразу направлять яхту океаном в Татгархад. Из всех наших городов они больше всего нуждались в не-морской пище. После этого выздоровевший лорд объехал все острова Архипелага и за свой счет накупил там немало продуктов для нас — и пива, и, слава Богу, зерна.       Что касается ящиков пива, они немало подняли дух населения. Мы поделились с Роркурагеном — он весь ячмень отправил на посев. В столице был настоящий праздник. На изумруды мы, не превращая их в деньги, закупили на севере, в Рире, овощей и плодов. В это лето у нас впервые появились на столах плоды дынного и персикового кустарников, а в больнице и детском саду — соки для детей. Жители Рира попросили нас поставлять им продукцию океана, и обещали в обмен на это еще соки и плоды самого дорогого кустарника — виноградного.       Итак, надо было строить еще поселки у океана. Потоки беженцев иссякали — Оргорейн прекратил наступление — и пришлось их переманивать с особо бедных земель на новые места. Ясно было, что это ненадолго, поэтому хорошо было бы действовать с запасом. У океана мы нашли по карте довольно большой заброшенный очаг Курстар. Нам он очень понравился. Несколько домов стояли совершенно неразрушенные, в них даже работали печки. В одном из таких домов мы с Теремом провели очередной кеммер, и редко у нас оставались более романтические впечатления. Мы занимались любовью на побережье, на крыше, на чердаке и на печке. Дома не принадлежали никому, разве, может быть, лорду этой земли — а это была формально земля Татгархада, в котором не было лорда, только губернатор, который подчинялся лорду столицы, Роркуравену, но вряд ли он слышал об этом поселке. На свои деньги (у нас оставалось еще много после продажи рубина в Сторе) мы за бесценок купили у этого губернатора землю и дома, а вот на флот пришлось потратиться. В Татгархаде мы купили одно рыболовецкое судно, три лодки и необходимые снасти. Две семьи беженцев уже позвонили, что законсервировали свою ненавистную ферму, которая не давала урожая, и готовы выезжать. Мы велели им ехать в Татгархад.       И тут раздался звонок от Мирора.       — Снова тревога, — прозвучал его голос. — На этот раз убийцы знают, что вы в Татгархаде, и запаслись устройством, прослушивающим телефоны.       — Ну, мы не в Татгархаде, — сказали мы, но не стали уточнять, где именно.       — Будьте начеку, — сказал Мирор и отключился.       Оставалось надеяться на Фреда, Рипа и Сана. Рип и Сан не считали нас за хозяев, мы слишком мало с ними общались, но хорошо, что они считали вожаком Фреда. Мы все залезли в один из домов, забаррикадировались, закрыли досками окна и улеглись на ночь. Мы, конечно, долго не могли уснуть, но в конце концов уснули. Разбудило нас рычание Фреда и лай Рипа и Сана. Нас нашли.       Я взял ружье (излишне говорить, что я никуда не отправлялся без ружья) и поднялся на чердак. В свете звезд мои глаза, привыкшие к темноте, увидели две тени. Они ходили вокруг дома и, видимо, изучали возможности входа. Естественно, они услышали лай собак. Мое ружье было заряжено дробью, не было необходимости его перезаряжать. Я подождал, пока они встретятся около двери и два раза выстрелил с чердака — чтобы наверняка поразить обоих. Целился я в ноги, но поскольку стрелял сверху и дробью, не мог поручиться, что не попал и куда-нибудь еще.       Мы быстро разбаррикадировали дверь, втащили раненых, раздели их, изучили раны. Эстравен пришел к выводу, что опасности нет. Были поражены ноги и руки — мы извлекли дробины и перевязали клейким бинтом походной аптечки — и у одного дробина попала в живот. С ней, конечно, пришлось повозиться, и с кровотечением тоже.       — Вы знали, на что шли, — сурово сказал им Терем.       — Нас не предупредили, что вы окажете отпор, — признался тот, что был с дробиной.       Это прозвучало как-то по-детски и для взрослого человека — глуповато.       Мы кое-как остановили кровотечение, тут же погрузили их обоих на сани и поехали в Татгархад. Один из них был очень грузный, и собаки шли довольно медленно. К утру мы были в Татгархаде и сдали раненых в местную больницу. Слухи в Кархайде распространяются со скоростью звука, поэтому все уже знали, что король и его приспешники охотятся за нами.       Интересно, думали мы на обратном пути в Эстресток, этот случай, выстрелы в королевских наемников, озлобит короля или заставит его задуматься? Скорее первое. Эстравену пришло в голову написать верноподданническое письмо. Я подумал, что идея неплохая.       На следующий день мы были в Эстрестоке, накормили собак как они заслужили, завалились спать в очаге Эстре (Одрек накормил нас, полуспящих; он уже знал всю историю), проспали часть дня и ночь почти до утра. Утром, до рассвета, проснулись и пошли в наш храм — посмотреть, есть там служба или нет       Службы, конечно, в такое время не было. Сидел очень красивый мальчик и читал вслух молитвы и тексты Солеке, а рядом трое юношей разучивали шонсайнское пение гимна святому Хербору. Нас приветствовали как дорогих гостей, но мы предпочли забиться в уголок и там просто помолиться. Нам очень много надо было рассказать Богу и святым — я стрелял в живых людей! С опасностью, пусть небольшой, их убить! — и очень о многом попросить их. Мы молились долго под стройное пение юношей, напомнившее нам Шонсайн. Мы вспомнили Суорда и Хадри и помолились им тоже. Перед моим мысленным взором тотчас возникло видение: Суорд смотрит на меня и говорит: «Вы молитесь мне?! Это я должен молиться вам! Я думаю о вас все время, господин Аи». Увидев его так явственно, я почему-то развеселился и сказал: «Ну, тогда помоги нам с картошкой! Помоги приучить этих гетенцев ее есть!»       Видение кончилось, я рассказал о нем Терему.       — О, что Суорд думает о тебе, у меня нет никакого сомнения, — сказал он. — И что по молитвам Солеке Бог сделал его святым — и заслуженно, благодаря его выдающемуся подвигу — тоже. Так что ты всегда можешь просить его помощи.       — А ты Хадри.       — Я его звал сегодня. Но он не откликнулся. Я просил поберечь тебя…       — Что за глупости? — нахмурился я. — А тебя? А Ротве?       Мой милый кеммеринг подошел ко мне и спрятал лицо у меня на груди.       Когда мы вышли из храма, уже был день, и нас дома ждало известие: монахи сняли в своих теплицах первый урожай картошки и посылают его нам. Картошка — десять мешков — уже была около очага Эстре.       — Одрек, — попросил я. — Дай мне твоих поваров на сегодня, и двух человек, чтобы картошку чистить.       — Можно я сам буду одним из них, а мой кеммеринг — вторым, — просительно сказал Одрек.       Они сидели, прижавшись друг к другу, в кухне, Одрек и Хенем, два молодых человека, один лорд, второй из семьи лордов, любящие друг друга, и с интересом учились чистить картошку. Мы сидели напротив и учили их. Картошка была молодая и чистилась легко. Повара разогревали сковороды и жарили ее на жире пестри. Достали из подвалов все запасы пива. Повара не подкачали. Картошка получилась одновременно мягкая и с хрустящей корочкой.       К середине дня — время ланча — мы вынесли несколько столиков со стульями во двор очага — под навесом суровой скалы, зато почти безветренный. И послали глашатаев по городу зазывать всех к лорду отведать новое вкусное блюдо. «С пивом, » — не забывали прибавлять они.       Нечего и говорить, что хорошо приготовленная жареная картошка с пивом имела успех. Я бы даже сказал, явный успех. Народ с ферм обменивался мнениями, трудно ли ее выращивать. Горожане прикидывали, сколько она будет стоить. Вечером я прочитал небольшую лекцию для интересующихся, что картошку вполне реально выращивать на юге в пленочных теплицах, а на севере она будет охотно расти и так. Целью нашей, естественно, был северный Роркураген, который мог себе позволить этой картошки сколько угодно, и на зерно более чем хватило бы. В Эстрестоке у нас была возможность возвести теплицы. Стор имел возможность не выращивать, а покупать — у них был урожай ячменя. Татгархад мы будем снабжать картошкой — и поедем туда, если надо, и будем учить их ее готовить — в обмен на продукцию океана.       Вспомнив Татгархад, мы позвонили туда, как поживают наши раненые.       — Оба сбежали из больницы, — был ответ.       Мы переглянулись. После картофельного праздника в Эстрестоке мы не успевали никуда убежать… А они отомстят нам за свои раны.       — Татгархад, — разумно предложил Одрек. — Вот где они вас совсем не ожидают.       Мы согласились и уже стали впрягать уставших собак, как Одрек сказал:       — У моего отца есть электролет. Он старинный, но мы проверяли — он летает. Возьмите нас с моим кеммерингом Хенемом с собой? Мы так хотим послушать про ваши деяния!       Вот так и получилось, что я вел электролет очень хорошо знакомой мне хайнской конструкции якобы в Татгархад, а на самом деле в Курстар, загрузив в него четырех человек, сани, собак, пиво, остатки картошки, гиши-миши и спальные мешки с одеялами. Старые электролеты очень вместительны. Я прихватил даже ловушек на пестри, хотя не умел ловить их.       — Зато мы умеем, — сказали Одрек и Хенем.        Мы летели низко, чтобы нас не засекли, и к вечеру этого дня были в Курстаре. Разожгли печку в нашем уже облюбованном нами домике, пожарили картошки, достали из запасов рыбу и яйца сьюбе, пиво… И почувствовали себя дома, несмотря на то, что за нами охотились.       Пока картошка жарилась, я поманил Терема на крыльцо:       — Смотри, если бы не тьма этих убийц, сейчас не было бы света дружбы между нами и Одреком и Хенемом.       — Тьма и свет — правая и левая рука друг друга, — согласился он. — Только это та тьма, которая хочет быть освещенной… — он подумал. — А если не хочет, ее освещают… Насильно… И вот к этому способны святые.       — Как все это сложно… — я вздохнул.       И мы пошли в домик, есть картошку с рыбой, пить пиво и рассказывать нашим юным друзьям то, что они хотели — нашу встречу, долину теней, Шонсайн… Рассказов хватило до ночи. Потом мы гуляли вокруг дома, наслаждаясь безопасностью, о которой свидетельствовало молчание Фреда. А потом завалились в дом, нашли в его трех комнатах достаточно кроватей, разожгли посильнее печку, залезли в спальные мешки и уснули.       Наконец люди лорда Хербора доложили, что убийцы убрались ни с чем. А если говорить точнее, то с израненными руками и ногами, а один, вдобавок, с разрезанным животом. Не ожидает ли после этого Эстресток подложенная под него бомба? Мы очень боялись причинить вред своим друзьям, которые спасали нас. А герцоги, которые заодно с королем, были способны на многое.       Организовав посадку картошки, мы сочли, что на некоторое время надо убраться из Эстрестока, и поехали в свой Курстар. Туда уже приехали те две семьи, которые согласились первыми. Они заняли два почти сохранившихся дома, оставив нам наш. На лодке рыбачить они умели, на парусном судне — нет. Мы поехали в Татгархад и нашли там моряков, которые согласились поехать и научить их. Мы тоже сочли, что будет не вредно научиться, тем более, что мы щедро заплатили (рубин на этом закончился, хотя в Эстрестоке у нас оставалось еще довольно много камней). И учились ставить парус, ходить галсами, избегать мелей — мысленно призывая на помощь Суорда и зная, что он с нами. Может быть, он стал святым — покровителем моряков? Ведь он был моряк… А впрочем, откуда мы могли это знать.       Вечером Терем устраивался в очередном своем уголке — на этот раз не у печки, но у кровати со столиком — и сочинял письмо королю. Вкратце говоря, там было о том, что мы являемся его верными подданными, что мы по мере возможности стараемся приносить пользу там, где можем, а в данном случае это земля Керм, что мы не имеем ни малейших притязаний на власть и желаем только служить Его Величеству, чем можем. К нам из Эстрестока на электролете наведались Одрек с кеммерингом, мы с ними сходили в океан на судне (они умели управлять парусником) и наловили каких-то незнакомых нам морских чудовищ, видом напоминающих гигантских раков. Одрек и Хенем сказали, что это не только съедобно — в океане все съедобно — но и очень вкусно. Пообедали этими существами с большим аппетитом, закусив обычной рыбой. Хенем показал нам, как под скалами ловить устриц и мелких кальмаров. Все эти слова я употребляю по принципу внешнего сходства с земными формами. На самом деле, это были, конечно, никакие не устрицы и не кальмары. Но, как бы то ни было, это было вкусно. Нам только хотелось к этому что-нибудь не морское, хотя бы хлебных яблок. В Татгархаде они были, а из Курстара приходилось за ними туда ездить.       Впрочем, хлебные яблоки настолько неприхотливы, что растут везде. Воспользовавшись электролетом Одрека, мы сгоняли в Татгархад, накупили там их саженцев, а заодно пшеницы, картошки и пива. Потом вернулись. Попросили Одрека отправить письмо королю из Эстрестока. Я дополнял и заканчивал свой текст стабилям, Терем убирался в домике, приводя его в уютный, чистенький вид. Он всегда следил за порядком. Если надо, мы можем связываться с городами Керма и отсюда. Телефон работал. Ансибль тоже. Я вышел на связь с Хрожах и рассказал последние новости. Послал ей законченный текст — он кончался нашим прибытием в Курстар и ловлей раков. Мы поставили ловушки на пестри и улеглись спать.       Но мы просчитались. Убийцы нашли нас. На следующий вечер после посещения Одрека и Хеммена с опушки леса раздались два выстрела. Они ранили Терема в ногу. Я в ответ, судя по вскрику, выстрелом ранил одного из них, но никого не нашел: они скрылись. Так жить было нельзя. Я перевязал ногу Терема и погнал собак в Эстресток. Ойген ночью извлек из нее пулю и красочно описал, что бы он сделал с тем, кто эту пулю выпустил.       Мы же положились на свою судьбу, святых и на Бога. Мы знали давно, что наша дорога на Гетен не будет легкой.              У Терема наступил кеммер, и мы лежали в своей комнате на узкой кровати вместе, и нам не было мало места.       — Как хорошо, что мы вдвоем и наконец-то никуда не бежим и ни о чем не заботимся, — говорил мне мой друг. — Забудь обо всем. Забудь о моей больной ноге, двигай ее как хочешь. Мы дома. Ты считаешь Эстре своим домом?       — Да.       — Значит мы оба дома. Люби меня сильнее. В Курстаре мы хорошо лежали на крыше, но дома нам будет еще лучше… Мы не на леднике. Он растаял под нами. Дженли, ты можешь представить, что мы в палатке, а ледник вокруг нас растаял?       — Так и есть, — отвечал я, целуя кеммеринга.       Он сказал мне еще:       — Я уже не молод, и с любым другим человеком я не мог бы любить его так безумно, как люблю тебя. Но тебя я люблю безумно. Я обо всем забываю с тобой. Я забываю, сколько мне лет.       — Я тоже не молод. Давай не думать об этом, — предложил я. — Для меня, сколько бы лет тебе ни было, ты всегда останешься просто моим возлюбленным кеммерингом. Мы всегда на леднике, но сам ледник под нами растаял.       Мы любили друг друга каждый раз как последний. Никто уже не мог угадать, когда нас убьют и убьют ли. Но нам было все равно — лишь бы вместе. И лишь бы кто-то позаботился о Ротве. Но на последний счет мы не беспокоились — Эстравен был родовым жителем Эстре, и его ребенок был ребенком его очага. Здесь каждый считал бы его своим.              В Эстресток пришло письмо от короля. Терем своим придворным этикетом умудрился вызвать в нем добрые чувства. Он писал, что не посылал к нам никаких убийц, что самозваных преступников он велит наказать, что он доволен нашей деятельностью и велит нам явиться в Эренранг, как только мы оправимся от болезней.       — Вот этого еще не хватало, — пробормотал Терем, читая письмо.       Мы специально поговорили с Одреком, поручив ему заботу о Ротве, если с нами что-то случится. Одрек был уже беременен от своего кеммеринга, хотя ему было только 18 лет.       — Ваш Ротве будет нашим сыном, — сказал он нам и протянул обе руки — в южном, холодном Кархайде жест крайней искренности. — Мы с Хенемом возьмем его к себе, если хотите, приставим воспитателя и даже не будем отпускать в детский сад.       — И Фреда, — сказал я.       — О, это непременно, — улыбнулся Одрек. — И, кстати, я уже выбрал себе щенка из ваших собак, сучку, назвал ее Байко, в честь той, которая когда-то спасла лорда Эсванса. Лорд оставил записи, как он дрессировал собак на спасение людей под лавинами, и мы с Хенемом решили восстановить это искусство. Но пока я учу Байко только командам «сидеть» и «лежать», она еще слишком маленькая. А Хенем выбрал себе кобелька, назвал его Диком. Когда мой ребенок родится, у него уже будут четвероногие друзья, — он засмеялся.       Ротве, гостя у Одрека и Хенема, проявил недюжинные способности к дрессировке собак. Обычно собаки относятся к детям покровительственно, как с собственным щенкам, позволяют им играть с ними, но за хозяев не считают. Впрочем, Дик и Байко сами были еще совсем молодые собаки. Ротве удалось научить их скакать через барьер, приносить вещи и, самое главное, разыскивать под снегом приманки.       Но главными помощниками Одрека и Хенема были младший брат Одрека Хорден и его кеммеринг Верек из Роркурагена. Хордену не было еще 16, он был еще совсем юн для кеммеров, но, как и везде, на Гетене существует разброс по возрасту. Во всяком случае, кроме кеммеров, это были еще подростки. И они взялись за дрессировку собак с настоящим пылом. Летом и осенью они учили их «школьным» командам «сидеть» и «стоять», а с наступлением зимы вся четверка (они были дружны между собой), штудируя записи лорда Эсванса, по многоступенчатой программе дрессировали собак на розыск людей под снегом.       Мы взяли в Эстрестоке электромобиль и отправились на вызов короля — не могли же мы его проигнорировать. Ехали по Керму и радовались его процветанию. Южный, а потом Северный Рир произвели на нас менее благоприятное впечатление. Когда перевалили через Каргав, снова пошли возделанные земли позднего лета, везде готовились к уборке урожая.       Мы были в Эренранге через три недели. Наслаждались путешествием, опять же, как будто оно было нашим последним. В Эренранге мы были вечером, заехали к Роке — он жил недалеко от храма — и оставили у него собак. Он был красивый человек примерно 60 лет, напоминавший одновременно Аше, Темдива, даже Терема. Да, собственно, он напоминал всех Эстравенов. От Ядвиги, на которую он был похож в молодости, в нем уже ничего не осталось. Это был наш правнук. И он был старше нас.       Он был целомудрен, и детей у него не было. Эта наша линия остановилась на нем, но была еще Маргодж. Она была до сих пор жива, замужем за гетенцем, и у них было двое детей и шесть внуков. Мы почти не общались и подумали, что хорошо бы, если нам доведется вернуться домой, написать ей письмо.       Король был болен. Он принял нас кратко, лежа в кресле. Мы услышали из его уст что-то непередаваемо сбивчивое. Поскольку мы преподнесли ему в подарок бриллиант, он был доволен, но его возмущала санктхара, которую он считал самозваной религией, и он, конечно, был обеспокоен нашей властью в Керме. Но вставить в его речь ни слова мы так и не смогли, только кланялись, повторяли:       — Да, Ваше Величество. Выздоравливайте, Ваше Величество. Ваши покорные слуги и подданные, Ваше Величество. Процветание Кархайда — наша цель, как и Ваша, Ваше Величество.       Посреди разговора он уснул, пришел придворный лекарь делать ему укол и выгнал нас.       Мы далеко не были уверены, что когда он выздоровеет, он вообще вспомнит, что мы у него были и что именно мы ему сказали. И откуда у него в кармане бриллиант.       Впрочем, последнее он вспомнил. Когда мы вернулись в Эстресток, нас настигло письмо от него. Он извинялся за свою болезнь, благодарил за подарок и выражал надежду, что мы будем оставаться его верными подданными, как были всегда. Эстравен в ответ написал ему второе верноподданническое письмо.       Но мы ждали очередных убийц, как неминуемой угрозы.              — Послушай, а пойдем на Ледник? — совершенно неожиданно предложил Терем. Была уже зима, весь урожай снят, новые дома на фермах отстроены.       — На Гобрин? — изумился я.       — Да что ты. На наш южный ледник. От Эстре до здешних южных ледников километров 100, не больше. Возьмем палатку, собак, побольше еды. Все дороги тут я знаю с молодости. Оставим Ротве на попечение Одрека…       И мы решили исполнить эту безумную затею. Разменяли еще один камешек из наших запасов, купили сани, палатку, теплые спальные мешки, запаслись едой (на этот раз ее не надо было красть!), помолились святым и однажды ранним утром, когда нас никто не видел, двинулись на юг. Только Одрек и Хенем знали, где мы, и забрали к себе, для безопасности, Ротве. Сани бодро катились на колесах. Трое наших собак везли их как перышко. Вот поворот на Татгархад, вот — на далекий Курстар. К вечеру мы были у ледника и заночевали в палатке, сварив на ночь каши из пшеницы, одного кальмара из запасов и орша. Ночью свалились от усталости и свежего воздуха и спали очень крепко. Утром переставили палатку на лыжи и начали подъем. Нам не приходилось его искать, как на Гобрине: Терем действительно знал тут все дороги. Мы затратили на подъем только один день. И оказались на леднике.       Как тут все напоминало то, что мы перенесли и испытали когда-то! Мы шли по направлению к большому спящему вулкану и вспоминали Драмнер и Дремегол. Беспрерывно говорили мысленно: вспоминали, сравнивали, останавливались на привалы. Мы никуда не торопились. Мы хотели почувствовать себя в безопасности от королевских убийц. Собаки радовались льду и снегу и в перерывах устраивали игры: что-то искали под снегом. Только Фред был спокоен и, получив порцию еды, разваливался рядом с палаткой и иногда катался по снегу на спине. Северные лайки снег любят.       Мы покатались по леднику, взобрались на предгорья вулкана, но там было много льда, и мы чуть не свалились обратно. Решили не рисковать. Еще прошли до соседней, отлогой горы, поставили палатку и прожили в ней три дня. У нас с собой был телефон и ансибль. Телефон в горах работал хуже, чем обычно, ансибль — лучше. Мы связались с Хрожах.       — Будьте осторожны. Король выздоровел от гриппа, но с головой у него сейчас особенно плохо, — предупредила она. — Если бы вы могли жить на леднике несколько лет, было бы очень хорошо.       — Нет, увы, это невозможно. В палатке несколько лет не проживешь, и спускаться за пищей все равно пришлось бы.       — Будьте начеку, — повторила она.       Связались с Хайном –там подтвердили ее сведения и повторили то же, что сказала она: король окончательно решил убрать нас. Мы пожали плечами.       На Хайне было много наших знакомых: обоих детей Ази, младших Кори и Торама. Все они рады были нас видеть и слышать. Рассказали, что Карот и Пиус живут на О, они — братья-кеммеринги, к ним относятся хорошо, книга Сорве разошлась по всем планетам и разными путями проникает на Гетен, где король ее запретил. Но разве можно запретить то, что есть в экуменической сети? Тем более, что она имеет большой успех в Оргорейне, и там, возможно, дело идет к тому, чтобы отменить закон о разлуке братьев-кеммерингов после рождения ребенка. Во всяком случае, известно, что несколько таких пар отказались расходиться, даже и под страхом смерти — и к ним относятся вполне терпимо.       — Когда-нибудь так будет и в Кархайде, — сказал я Терему.       На Шонсайне все было по-прежнему. Стабилем был уже не Бао, а суровый мужчина с Антарреса по имени Гарет. Он приветствовал нас как сподвижников героев Суорда и Хадри, сказал, что в целом страна продвигается по пути развития, но очаги войн вспыхивают тут и там. Их примиряют войска Экумены, стараясь не применять насилия, только разводя воюющие стороны, но недавний военный конфликт между Тулхуром и Ширенгеном пришлось подавлять военной мощью. Ердин и Гарчиг по-прежнему не могут помириться, и в горах Гарчига то и дело происходят убийства и военные стычки. Ну что же. Никто и не ожидал, что Шонсайн переродится через один день.Санахой, слава Богу, в мире, и Салгах тоже. Именно там построены самые продуктивные точки промышленности, а в Чулууне, столице Санахой, действует огромный, даже по меркам Экумены, университет с современным оборудованием. Сын и племянник Суорда, Оворд и Оторми, учатся в университете и оказывают огромную помощь местным больницам. На Шонсайне прошли первые за тысячелетия демократические выборы. Нас позабавило, что несколько стран выбрали себе короля. Знали бы они…       Гарет связал нас Глобалем. Это был мужчина с Хайна по имени Благоразумие.       Мы приветствовали его, представились, и он сказал:       — Вы, как обычно, радуете Экумену своей деятельностью. Вам перевели награду за организацию спасения беженцев на Гетене. Но вы ее не сможете получить: экономические отношения Гетена и Экумены разорваны. Гетен для нас сейчас потерян. У вас есть корабль. Летите на Хайн. Поверьте, это будет самое лучшее решение для вас. Иначе мы потеряем и вас.       Мы с Теремом переглянулись и покачали головой.       — Ну что же, это ваше решение. Но помните, что вам грозит смертельная опасность. Если Ойген Фишер захочет стартовать с Гетена, помните, мы ждем вас. И пусть он, по крайней мере, захватит с собой вашего Ротве.       Мы признали, что это разумное решение. Прямо с ледника связались с Ойгеном. Он отдыхал в больнице в перерывах между двумя операциями.       — Ты стартуешь с Гетена? — спросили мы.       — Еще чего? — удивился он. — Я же еще не подготовил себе смену. И вообще мы с Хео как-то больше никуда не собирались. Нам тут очень неплохо, знаешь ли. За нами даже не охотятся!       — Глобаль сказал, что если стартуешь все-таки, захвати нашего Ротве.       — Это будет не скоро, — ответил Ойген. — Если меня здесь не убьют, то когда мне будет лет 60. И то не факт — в 60 лет стазис уже непереносим. Правда, я могу полететь на Оллюль. Что ж, если желающих будет очень много… Но, повторяю, вряд ли. Я уже оставил свое сердце на этой планете. И через месяц Хео рожать, между прочим.       Вечером мы при свете печки Чейба писали: я свой рассказ, Терем — дневник.       Когда мы снимали палатку в этот раз, снег под ней растаял, и она осела на полметра.       — Смотри, ледник тает, — тихо шепнул мне Терем. — Не всегда и не везде, но от человеческого тепла… иногда… Он тает.       Мы пустились в обратный путь. Спуск был труднее подъема, и мы шли за санями, в то время как собаки шли впереди. Но все прошло без опасных падений с переломами. И мы, радостные и отдохнувшие, направились в Эстре.       Хозяева встречали нас с той же радостью, но озабоченно. Тотчас помогли нам разгрузить сани, увели в дом и сами разложили все запасы по местам. Оказывается, в Эстре видели незнакомых людей, рыскавших вокруг очага. И их было не двое. На этот раз король прислал целую компанию.       Что же, нас предупреждали. Ледники тают медленно. Но об этом леднике, о планете Гетен, мы точно знали: со временем, хотя и медленно, лед растает.              **********************************************************************              Примечание Хрожах, стабиля планеты Оллюль:       Дженли Аи и Терем Харт рем ир Эстравен исчезли без вести на следующий день, вернувшись с ледника. Возможно, тела их уничтожили, опасаясь реакции короля и населения. Их записи уберегли от пропажи и передали ансиблем на Оллюль лорд Эстре Одрек Харт рем ир Эстравен и его кеммеринг Хенем Ретургер рем ир Стоквен. Памятник им, восстановленный по фотографиям памятника, когда-то стоявшего в Эренранге, сейчас стоит на Хайне, около штаба совета стабилей Экумены. Их собака Фред умерла через два дня после их исчезновения и похоронена в склепе Эстравенов.              [Далее идет сюжет рассказа У. Ле Гуин «Король планеты Зима»]