Wanna see us alive . юнмины

- Хён. Чимин обводит подушечкой большого пальца край своего стакана, глядя на собственный ноготь. Чёрный лак на его кончике уж облупился. И Чимин подковыривает его ногтем указательного пальца другой руки. Морщится, чуть дёргает фалангой, но так и продолжает держать стакан. Вообще-то, с лаком - это была идея Хосока. А Чимин поддерживает всё, что придумывает Хосок. - М? - Юнги самозабвенно трёт застарелое пятно на столешнице. И так-то даже Пак уже понял, что это вовсе никакое не пятно, а узор дерева. Но старший намеренно не поднимает глаз, чтобы проще было отказывать в дополнительной порции алкоголя. Как будто его можно уломать на нечто подобное щенячьими глазами. Х-ха. Ну, конечно. Проходили уже. Продавцы в круглосуточных магазинчиках и то не умеют с такой серьёзной миной требовать паспорт, как этот (хорошие мальчики не выражаются, а Чимин в их компании слывёт хорошим. И фиг ведь переспоришь) бармен, который прекрасно знает чиминов возраст и без документов. - Давай займёмся сексом. Юнги плохой парень. Ему материться можно. (да как будто на таких правах кто-то разрешения выписывает) Но сейчас у него в арсенале не находится ничего кроме недоумённо-недоверчивого "чё?". На него даже смотреть не надо, чтобы знать, как при этом слегка дёргается верхняя губа, обнажая зубы и короткий клык. Чимин и не смотрит. Всё так же лупится на свой ноготь, словно бы лак сам отвалится, ведёт плечами, и Юнги, вот честно, хочется на него гаркнуть. Но Пак поднимает глаза от стакана раньше, чем слова в сознании хёна складываются в более-менее правильном порядке. - Давай потрахаемся. Драконий разрез глаз утопает в тени чёлки, лишь по белку блестя отсветами лампочек, что над стеллажами за стойкой. А где-то там, по самой глубине рябью, тоска. От которой у старшего челюсти сводит непроизвольно. И которая, он-то знает, наружу пробивается лишь в такие вот дни. Когда сходит на нет ликование толпы. Когда последние аккорды глохнут в памяти. А на плечи наваливается дичайшая усталость, от которой ноги еле переставляешь. И да, чёрт, Мин сразу знал, что наливать младшему было плохой идеей. Чимин умеет пить, но не умеет вовремя остановиться. Хотя, вроде как, выпил чуток. Юнги же сам ему отмерял. Вёл учёт и перестараться ну никак не мог. Даже разбавил. Так какого? Юнги шлёпает тряпку на столешницу и опирается на ту обеими ладонями, чтобы выглядеть выше и солиднее. - Я, млть, знаю, что значит "заняться сексом". К чему это вообще? - А к чему ещё это может быть? Хён. Иногда этот Чимин издец как похож на самого Юнги. И Мина от этого мурашками колкими пробирает по шее. Будто в зеркало смотришься, только лицо в нём не собственное. Красивое, точёное. У Мин Юнги грёбаный комплекс неполноценности. И грёбаный идеальный Пак Чимин, которому надо не в рок-группе играть, а сиять на арене цирка. Нет, ни черта не клоуном. Акробатом. А клоун тут только один. И сейчас он подвисает и подаётся назад, когда Чимин ловко взбирается сперва на высокий табурет, а затем по барной стойке оказывается на его стороне. Временам, этот пацан буквально в пух и прах проигрывает земной гравитации. Будто и ходить-то толком не умеет. Но никак не сейчас. Сейчас Юнги загипнотизирован его неторопливым изяществом. И хмель, разве что, лишь на радужке тонкой плёнкой мути. На их вокалисте сегодня штаны кожаные. Узкие почти до неприличия. Почти, ха, за гранью. Специально для сцены. И в них быстрый перепих устраивать вот прямо только в путь. Если удастся снять сразу, так потом хрен обратно наденешь. Или он думает, что с Юнги всё медленно? Стоп. Какая на хрен разница. С Юнги не должно быть никак. Юнги просто продюсер. В край интровертный автор песен, который на публику-то выходит только раз в миллениум, когда планеты в ряд выстраиваются. И все эти чиминовы "ну хё-он, ты же бог рэпа" ни капли не льстят. Отвали.       Отвали, Пак Чимин.       М о л ю.       Самому не справиться. От младшего пахнет ромом. И нет, не отталкивающе несёт алкоголем. Ненавязчивыми нотками, что щекочут по нёбу, с переходом во вкусовые рецепторы. Словно бы он его вместо одеколона использует. И Юнги думает, что губы у него тоже ромовые на вкус. Это не остановить. Ассоциации сами мелькают в мозгу. Щекочут по затылку и подёргиваются на нервных окончаниях, точь это ниточки марионетки. Вдохи-выдохи превращаются в своеобразный секундомер, который отсчитывает время учащённым пульсом. Один, два, три - в бесконечность. И вот фантомную щекотку уже сменяет прикосновение пальцев Чимина к его волосам. Пряди жёсткие, Юнги-то знает, высветленные в тысячный, кажется, раз. Лежат в беспорядке. А Пак тянет за них совсем слегка, и старший чуть не рычит. Жаром по жару чужого выдоха на своих губах. Грёбаный. Пак. Чимин. Юнги, походу, это вслух выдыхает. Иначе какого младший так улыбается, сужая свои глаза, что не драконьи. Змеиные. И губы у него действительно ромовые. А дальше, Юнги не столько слышит, сколько по самым подушечкам пальцев осязает, как хрустит кожа брюк на крепких ягодицах, когда ладони сжимают те. Бутылки звенят боками, а стаканы подпрыгивают на донышках с гулким отзвуком, когда спина Пака налетает на стеллажи резким разворотом. Юнги честно пытается держаться. Тащит своего тонсэна в глубь бара, сбивая по пути какую-то коробку и швабру. Матерится от души и шипит ответкой на укус за нижнюю губу и тихий ироничный смешок. Штаны, чтоб их. Самая большая проблема в его жизни, эти хреновы кожаные штаны. Нет. Не самая. И лучше бы Юнги сам выпил всё то, что наливал Паку. А может так и было? Может он уже лежит в отключке и всё это лишь сон? Издевательски-яркий. Пропитанный его параноидальными фантазиями, как тряпка с хлороформом. До спазмов в горле, из-за которых вдохнуть толком не удаётся. До мути где-то под солнечным сплетением. И головокружения. Лучше бы этот сон не заканчивался. Что бы там ни происходило по ту сторону. Штаны. Юнги чертыхается снова и снова. А Чимин ловит каждый его выдох своими губами. Щекочет лёгким смехом по самым рёбрам изнутри. По позвонкам. Улыбкой жжёт губы и целует, вынуждая снова и снова задыхаться от того, какие эти поцелуи тягучие и терпкие. Накрывает дрожащие пальцы Мина своими. И старший чувствует чужую дрожь. Ощущает её по собственному кадыку. По фалангам пальцев. Но уступает, позволяя Чимину дёргать собачку своих джинсов. Спустя один только вдох забывая обо всём на свете, потому что чужие пальцы проходятся по самому низу живота, цепляют резинку боксеров и тянут на себя. Кожа штанов скрипит, когда те, наконец-то, пинком летят в сторону следом за майкой. Пак разворачивается лицом к стене, опирается на ту ладонями и утыкается лбом. Подставляется. Юнги не видит выражения его лица, но более открытым перед собой ещё никогда не чувствовал. И из-за этого его сердце пытается пробиться наружу через решётку рёбер с таким упорством, что становится страшно. Шёлк чужой кожи под пальцами слишком нереальный. Как и узость талии. Как и осязание плоского живота и пресса, что напрягается от малейших касаний. Весь Пак полностью нереален. Идеальный. Живой. Настоящий. Пульсирующий каждой клеточкой тела. Точно натянутая струна, готовый вот-вот зазвенеть. Дышит тяжело и сбито. Всхлипывает. Подбородком упирается в своё плечо, глядя через него тёмно и мутно. - Хён. Я сейчас... Ещё хоть полминуты и я с ума сойду. Юнги уже давно и бесповоротно сошёл с ума. Юнги влюблён (?) В высокий, всё ещё подростковый, голос Чимина. В его точёные черты и щёки, которых сам Пак так стесняется. В плечи, что давно мечтал поцеловать. В обаяние и страсть своего тонсэна во всём том, что он делает, так похожую на собственную. В Чимина влюблён. И не даёт ему ни полминуты. Целует те самые плечи, кусает, царапает пресс и тянет за бёдра на себя, вынуждая скрести по стене короткими ногтями на сдавленном вздохе-стоне. Под подбородком за шею перехватывает, не сжимая, но надавливая пальцами, чтобы Чимин тянулся, голову запрокидывая, припухшие от укусов губы распахивал. Не задыхался, дышал, воздухом, что густой, как от раскалённого воска, ведь его кожа сейчас и есть тот самый воск. Плавит собой реальность, обжигает подушечки миновых пальцев. Через футболку жаром сквозь всё его тело. Ромом по венам вместо крови. И стонами по подкорке мозга. По нейронам и по позвоночнику до самого копчика. Сливаясь движениями, дыханиями, пульсом. Что то и дело переходят в сбито резкие толчки. Юнги губами собирает вкус чужой кожи, пытается рисунок месяца с неё слизнуть, будто это соль к текиле. Тянет за серёжку в мочке уха зубами и кусает витиеватую надпись ниже. Силясь оставить свои прикосновения везде, где только сможет дотянуться. Время ускользает, неумолимо смазывается, клубится дымом. Дрожит стонами и вздохами. Стягивается тугими узлами внизу живота и в груди. Полминуты. Минута. Вечность. И вот уже вместо стука собственного пульса в ушах, в голове Юнги не остаётся ничего, кроме голоса Чимина, который вторит его собственным вздохам, рычанию, выдыхает его же слова. Просит, молит, тянет стоны, ломаясь. И сходит с ума. Потакая. Потому что сам Мин Юнги уже давно и бесповоротно сошёл с ума.

when I'm all in a spin full of cynicism You remind me of just how perfect you are when I'm at my wit’s end and I'm losing my head You remind me of just how lucky I am