Шаньго чжуань. Повести горной страны

ПРОЛОГ Мир, разодранный пополам — вёсны к осеням не вернуть: Рвётся нитка, скулит игла. Половину бери, да в путь. Старым цитра, грядущим меч. Осень благостно пьёт вино, А весне достаётся желчь. Но не всё ли теперь равно, Раз моя сторона — весна? Плачет кисть, тетива поёт. Расскажи безымянным снам, как и я потерял своё Имя. ГЛАВА ПЕРВАЯ ПРАВИТЕЛЬ ДУНШАНЯ ИЩЕТ И НАХОДИТ ЦЕЛИ, ОСЕННИЙ ЛЁД ТАЕТ С ПРИХОДОМ ЗИМЫ Осенью того года адепты «матушки Кён» вновь напомнили о себе. Пока в других частях горной страны лютовали цензоры и гонители книжников, в нашей области полыхал красно-чёрный костёр: на всех яньских площадях «добродетельные сыновья» с утра до ночи возвещали гибель прежней эпохи и рождение новой. К их атрибутам добавились знамёна с зелёной крысиной мордой и многозначительной надписью: «Грядёт». Время было самое подходящее: близилось начало нового шестидесятилетнего цикла и трёхсотая годовщина великого бедствия, — и столь серьёзное календарное событие действовало на слушателей гипнотически. Проповеди учения о верности долгу завершались теперь горячим обещанием, что совсем скоро Сын Неба руками честных и благородных выметет из империи всякую скверну. Учёная молодёжь перемигивалась и перешёптывалась (естественно, имея собственное представление о том, кто в этой истории «скверна», а кто «честный и благородный»), а местные правители казались совершенно сбитыми с толку. Всё это до боли напоминало анекдотец о сунском даосе, который скандировал на площадях: «Пропади, бесовское отродье! Упырей и демонов — в туман!» — а на каторгу в итоге угодил не в меру ретивый градоправитель, решивший судить его за подстрекательство к действиям против властей. Задавать сектантам наводящие вопросы никто не хотел, и их просто до поры не трогали. В итоге чуть ли не вся область Янь, включая рьяных рационалистов, через пару месяцев твёрдо верила: «грядёт» и «совсем скоро». От года Деревянной Крысы ждали очень многого — каких-то удивительных потрясений. Забегая вперёд скажу, что для меня он в чём-то действительно стал переломным, но кто бы мог знать, что́ на своих рогах принесёт Бык… Но обо всём этом будет время рассказать впоследствии. Пока же Крыса с Быком, авангард новой эпохи, только маячили впереди, а нам свиным хвостом помахивала эпоха прежняя, не спешащая сходить на нет. Я хорошо помню её последнюю зиму. Помню, как в первый её день, возвращаясь домой, обернулся на оклик: ко мне сквозь густой снегопад спешила фигура в тёмном плаще с надвинутым на глаза капюшоном. Помню срывающийся голос, произнесший, едва мы поравнялись: «Вам угрожает опасность!» И помню вместо тревоги ощущение маленькой победы… За месяц-полтора до этого господин Чхве после рутинной утренней встречи попросил меня остаться и пройти с ним в кабинет. К тому времени всё, что можно было сказать о разгроме «дикого края» — в том числе и моей скромной роли, — уже было сказано, но, проходя по галереям, префект заговорил об этом вновь: — Как же нам повезло, мой мальчик, найти тебя тогда на юго-востоке Чжао. Ведь именно ты ускорил продвижение циских войск и победу над разбойниками — тем более желанную, что, если до неё мы помышляли о средствах, то теперь обретена цель. Год назад, когда мы втроём задумали здесь своё предприятие, — (он говорил, конечно, о строительстве воздушной лодки), — я думал о том, чтобы приблизить далёкие друг от друга части горной страны и, возможно, даже покончить с войной на юге… Но не отпускала мысль, что рассуждаю я слишком мелко, непростительно мелко по сравнению с первоначальным замыслом Первого Лидера. Господину Чхве не было нужды говорить подробнее. Я хорошо помнил сказанное год назад. Великий предок Сына Неба мечтал о дальних экспедициях. Возможно, где-то есть другая такая же горная страна, где обитают потомки равнинных жителей? Возможно, туман не перекинулся на моря, и на каких-нибудь далёких архипелагах тоже сохранилась жизнь — даже более развитая, чем у нас? Но даже если мы единственные на всей планете, что́ мешает нам освоить и заселить эти горы и острова? — Но для нас, в отличие от Цзи Далуна и его окружения, не существует ничего, кроме наших двадцати областей, — печально заключил правитель Дуншаня и, пройдя в кабинет, дал мне знак прикрыть двери. Внутри на столике для письма лежал знакомый мне фолиант. Чхве называл его просто «Кодексом», хотя на тиснёном кожаном переплёте, взятом в своё время у приключенческого романа, красовалось совсем другое название: «Облик летящего дракона, или Яблоки в серебристом футляре». Первый иероглиф (он же основной заголовок) — занимал добрых две трети обложки. Я не встречал его более ни в одном тексте, а исполненный в декоративном начертании и вовсе принимал за геометрический узор, пока однажды префект не прочёл всё название при мне и не объяснил, что эта золотистая решётка читается «ду» и означает видение дракона в полёте. Глядя, как правитель листает жемчужину своей библиотеки, я невольно пытался вообразить, о чём мог быть роман, столь вычурно озаглавленный, хотя к нынешнему содержанию книги прежнее название не имело уже никакого отношения. «Кодекс» был сшит из случайных записей, сделанных господином Чхве за несколько лет, и старинных документов, волею судьбы попавших ему в руки. В своё время с него и начался «Большой свод всеобщих знаний», работа над которым шла на Дуншане с первого дня пребывания Чхве Гванджо в должности префекта. Мне доводилось видеть отдельные листы «Кодекса», но не пролистать его целиком, так что книга неизменно преподносила мне сюрпризы. Сейчас, словно опровергая только что сказанное хозяином, она раскрылась на развороте со сложенной географической картой. Чхве аккуратно разложил её, так что она заняла весь стол, и подозвал меня к себе. — Вот таким был наш мир до великого бедствия. Старинная карта смотрелась пёстро и непривычно, глаза разбегались, но я был в восторге. Впервые передо мной была вся планета! И не нынешняя, окутанная туманом, а та, историю которой искал мой отец. Странные значки перемежались надписями на незнакомом языке, но префект уверенно показывал великие города и реки, равнины и моря. Я следовал взглядом за его пальцами и жадно ловил названия легендарных государств: Тайлэй, Юаньтоу, обломки Ланхуа, Байю, индийские державы Чжэло, Цзи и Моцзето… В то, что всё это было на самом деле, одновременно верилось и не верилось. Наша горная страна занимала в мире совсем небольшое место. Когда я робко указал на возвышенности рядом с ней и предположил, что отправиться можно к ним, господин Чхве улыбнулся: — Знал бы ты, как до них далеко. Но даже будь у меня карта во много раз крупнее и подробнее, я бы поостерёгся ей верить. Помнишь стихи Опалённого Ли о Железном хребте? «Предания низин», сборник историй докатастрофного мира, завершаются воспоминаниями Ли Цзунчжи, одного из соратников Первого Лидера. Покуда была надежда спасти ещё хотя бы одного человека, капитан Ли оставался внизу, а подниматься начал, когда ядовитый туман уже был ему по горло. До последнего он продолжал смотреть на содрогающийся юг и, говорят, написал следующие строки: Застыл я у каменных стоп, со всеми иными уравнен. Молчит путеводный снаряд, растерзаны ориентиры. Земля исторгается ввысь, царапает небо о камни, Смотрю — у меня на глазах ломаются линии мира: Низринут Железный хребет, вскормивший владыку Тайлэя; Упали Дашань и Сюнъя, навстречу друг другу шагнувши; Равнина дугой поднялась, хребтом исполинского змея… Как нынче в тумане искать мою заплутавшую душу? Иными словами, рельеф планеты мог измениться до неузнаваемости, а отправить воздушную лодку в свободный, безвременный полёт было бы чрезмерной роскошью. Как отыскать непокрытые туманом участки суши, которые могли стать приютом беженцев? Но я уже знал: при кажущейся неразрешимости задача решена. Страницы «Кодекса» перелистнулись, и я увидел планы крепости Антей и почерк учителя Яо. — Это было в том халате с разбойничьей заставы, — произнёс Чхве. — Как видишь, мой мальчик, сбором старинных знаний занимался не только я. При этих словах сердце ухнуло в груди, словно я где-то недоглядел и попался в ловушку. Неужели префект знает о «тайных учёных» и пригласил меня на допрос? Но нет, дальнейший разговор пошёл о Вэйминьском князе, и я сам достроил для себя логическую цепочку. Было ясно, что записи сделаны недавно, но повествуют о событиях, которым не менее двухсот пятидесяти лет, и то, что нашли их за подкладкой даосского халата, который я «опознал» как вещь из Баопина, позволяло предположить, что в столичной библиотеке работали тайные агенты князя — как на господина Чхве работал Су Вэйчжао. — Что́ было на уме у императорского дяди? Едва ли мы узнаем это теперь, но его материалы нам очень пригодятся! Располагайся удобнее, тут есть о чём поговорить. Сейчас принесут чай. — И он дважды позвонил в колокольчик. Через пару минут двери открылись, и с подносом вошла высокая, стройная девушка лет двадцати пяти в траурном белом платье. Наши взгляды пересеклись — и мы, конечно, друг друга узнали. Господин Чхве всплеснул руками: — Милое дитя, к чему было так утруждаться! Я накажу дворецкого за нерадивость! Не сводя с меня глаз, девушка ответила: — Служить вам, дорогой дядя, — счастье, которое не хочется уступать другим. Но я не знала, что у вас… гость… Иначе, конечно, не посмела бы войти. Прошу меня простить. — Теперь ты ещё и извиняешься! — рассмеялся Чхве. — Ты, однако же, хитришь, Юлань, причём делаешь это неумело. Говоришь, не знала о том, что у меня гость, а сама принесла чайник и две чашки. Впрочем, юности простительно любопытство. Он так же, со смехом, представил нас друг другу, назвав вошедшую своей племянницей Жэнь Юлань. Девушка попыталась улыбнуться, но всё это время лицо у неё было напряжённым. Когда она поставила поднос на чайный столик и с поклоном удалилась, префект спросил меня: — Что с тобой, мой мальчик? Ты смотрел так, будто увидел призрак. Вы что же, были знакомы раньше? — Да, — ответил я. — Это барышня Пэн, дочь юминского судьи. И вкратце рассказал о нашей встрече в кумирне Благостного Просвещения и о бегстве из селения, оказавшегося в руках мародёров, добавив, что умалчивал об этом прежде, потому что не знал, на каком счету в итоге оказался в столице сам покойный судья Пэн. В Тайцзине его могли назвать и стойким ревнителем закона, и злостным подельником бандитов; а внезапно «ожившую» дочь — как выгодно пристроить при дворе, так и казнить за мятеж. Господин Чхве кивнул. На Дуншане барышня Пэн объявилась в разгар Похода великого отмщения — оборванная, голодная, запуганная. Она бежала в родные края в поисках защиты, но ведь ни родственников, ни знакомых у неё здесь не осталось. Кому довериться из бывших сослуживцев отца, она не знала, и в отчаянии пришла в ямынь, где рассказала правителю о себе и попросилась в служанки. Сжалившись, Чхве принял её как родную и поселил во флигеле под вымышленным именем (жить под собственным беглянка опасалась, вероятно, по тем же причинам, которые ранее озвучил я). — После смерти моей супруги дому в любом случае не хватало женской руки, — говорил префект. — Здесь она в безопасности и может соблюдать положенный траур; впрочем, с тобой, своим спасителем, ей бы полагалось вести себя приветливей. Спрячься-ка в боковой комнате, я попытаюсь выяснить, в чём тут дело. Через четверть часа я, сидя за стеной, услышал, как вновь открылись двери кабинета, и голос Жэнь Юлань (отныне я буду обозначать её так) произнёс: — Дядюшка, я пришла забрать чайный прибор. Ваш гость, я вижу, ушёл? Господин Чхве, вероятно, кивнул, и Юлань продолжала: — Милый дядюшка, остерегайтесь его, это страшный человек! Помните, я говорила вам о гибели моей семьи в Юмине? Ваш помощник был там с бандитами и вместе с другим негодяем вёз меня в подарок главе разбойничьего совета. Не знаю, какими правдами и неправдами он заполучил ваше драгоценное доверие, но это двурушник, на чьей совести, возможно, кровь моего младшего брата, Пэн Бо! На этих словах я чуть не вскрикнул от негодования. — Вспомни историю наших небесных предков, — мягко отвечал префект, — Управитель И был советником в царстве Ся, но шанский Чэн Тан мог на него положиться. Цзыгун побывал при дворе четырёх властителей, но пёкся лишь о судьбе княжества Лу. Обласканный узурпатором Ван Юнь оставался верен Ханьскому дому, а проницательный Ди Жэньцзе был канцлером в кровавые времена императрицы У, но делал всё для восстановления династии Тан. Из более поздних примеров — адъютант Сыма, благодаря которому Второй Лидер одолел мятежного генерала Ма Гао. Когда человек находится среди отъявленных мерзавцев, это порою говорит не о трусости и вероломстве, но о доблести и верности. Уверен, всеми своими словами и поступками мой помощник старался выручить вас из беды. Он рос у меня на глазах, и я не вижу ни малейшего повода в нём усомниться. К моему лицу вновь прихлынула краска, но уже не гнева, а стыда — хороша же моя плата за такое доверие господина Чхве! Выполняя его поручения, докладывая о работе, строя планы на будущее, я пытаюсь юлить и тайком проворачивать что-то своё, словно нахожусь на службе у противника… Почему, почему мой отец так хотел когда-то, чтобы тетрадь в белом бархате не попала в руки дуншаньского правителя? И был ли он прав в этом последнем желании? — Как жаль, что разговор оказался перебит, — вздохнул господин Чхве, когда я вернулся из боковой комнаты. — Не стоит возобновлять его сегодня, время терпит. Продолжим завтра в четыре часа пополудни. С тех пор обсуждение записок о крепости Антей шло у нас ежедневно — и чаще во внутреннем дворике, а не при закрытых дверях кабинета. В конспекте «индийского граната» имелись неоднозначные места и пробелы, и я, помня слышанное от учителя Яо и от Пак Симона, умело трактовал текст и восполнял недосказанности — под уважительные взгляды Чхве. Когда заговорили о защите от тумана и таинственном генераторе, я своевременно преподнёс префекту и серебристого истукана — улов несчастного Барабанчика. Беседы затягивались на несколько часов — особенно насыщенных, если к нам присоединялся администратор Ли, — и мы успели обговорить, кажется, всё, что было известно о древней крепости, её расположении и устройстве. Но об этом будет рассказано в свой черёд. Будь живы Яо Шаньфу и У Чжайбо, я мог бы их порадовать: ведь и наш тогдашний замысел начинал исполняться. Но, увы, делиться радостью было не с кем, а общение отныне шло в одном-единственном направлении. Дома по вечерам я старался навести порядок в архивах покойного Яо и не столь многочисленных документах отца, но словно не находил в себе сил вчитываться в это богатство — все мои мысли оставались в доме префекта. При этом я почему-то не задумывался о том, чего ждут от экспедиции господин Чхве и Ли, — как и о том, что сам рассказывал в те дни значительно больше, чем слушал. В эти недели я то и дело пересекался с Жэнь Юлань. Она часто выходила на прогулку во внутренний сад, совершенно уже не смущаясь нашей компании, и заботилась о том, чтобы на столе у нас всегда было достаточно чаю, но со мною, как и в первый день, держалась холодно и подозрительно и избегала всякого общения. Так прошла осень. В первый день зимы повалил снег — словно только и ждал этого дня. Я направлялся из ямыня домой, и вдруг меня окликнули. Позади, в начале безлюдной улицы, стояла девушка в длинном зимнем плаще. Я сразу узнал Юлань. Увидев, что я остановился, она устремилась ко мне, и, едва добежав, сказала: «Вам угрожает опасность! Только что я случайно услышала дядюшкин разговор. Вашим адресом заинтересовались люди Шэн Яня. Я не знаю, о чём речь, но мне за вас стало страшно». Всю суть её слов я осознал чуть позже. А в ту минуту с меня было довольно растаявшего льда.