Шаньго чжуань. Повести горной страны

ГЛАВА ВТОРАЯ ВЕРНЫЙ СЛУГА ДЕЛИТ СОКРОВИЩА, ОПАСЛИВЫЙ ГУБЕРНАТОР ДОБИВАЕТСЯ СВОЕГО В далёком детстве я зачитывался историями о подвигах небесного богатыря Сюаньдэ и его побратимов. И если поначалу все опасности, которые встречались у них на пути, заставляли меня сопереживать героям и тревожиться за их судьбу, то позже, когда судьба подарила ему премудрого советника Кунмина, интрига не то чтобы исчезла, но стала совершенно иной. Я уже точно знал: что бы там ни задумывали враги, прозорливец разобьёт их козни одним изящным манёвром, — оставалось только узнать, каким именно. Так и теперь, получив тревожную весточку от Жэнь Юлань (к тому же с указанием на самого господина Чхве), я полагал, что префект наверняка уже во всём разобрался и после очередного совещания познакомит меня и с проблемой, и с решением. Но прошла утренняя встреча, миновала послеполуденная, а он молчал. Словно ничего и не было. Напрасно я ловил какие-то намёки и жесты — нет, ему как будто решительно нечего было мне сообщить. Поразмыслив, я успокоился: Юлань наверняка ошиблась, да и с какой стати меня бы разыскивали люди императорского шурина? Но вечером слуга из дома Чхве принёс мне записку: «Всё подтверждается. Заклинаю вас, будьте осторожны. Ю». А на мой вопрос память тут же нашла ответы. Их оказалось даже слишком много. Я вспомнил, конечно, о деле Су Вэйчжао, но ведь сколько зацепок было оставлено за последние полтора года! Легкомысленные беседы в Аньи, спешный визит в Баопин и весь дальнейший путь с Хуан Чжэлу — любого эпизода этой истории хватило бы, чтобы как минимум упечь меня в застенки до разъяснения. Против меня свидетельствовали и трость в горящей молельне, и подложные паспорта, розданные в присутствии чрезвычайного докладчика Бяня — он, кстати, подозрительно исчез, и после похода на «дикий край» в слободе его не видели. Я корил себя даже за то, что в Дайча меня потянуло обследовать заброшенный даосский монастырь… ведь не где-нибудь, а в Девяти областях, нашпигованных доносчиками и наушниками! С другой стороны, Дворцу Львиных Ступеней я мог быть интересен не сам по себе, а как некая рукоятка, за которую можно ухватить кого-то другого. Того же господина Чхве, или губернаторов (тут уж на выбор — циского или яньского, они оба оказались на плохом счету), или даже те столичные силы, с которыми был связан покойный Юань Мин. Однако всё это — лишь в том случае, если я в принципе знаю зацепки и могу угадать причину. А ведь возможны обстоятельства, о которых мне не известно ничего. Только накануне я не видел никаких угроз и почитал себя достойным наследником своего отца, сумевшего раз и навсегда скрыться от ненужных глаз, и вдруг обнаружил, что я неблагонадёжен, сомнителен и хуже того — весь на виду. Почему же молчал господин Чхве? На другой день я нарочно разыскал администратора Ли, мы пробеседовали целый час во внутреннем дворике гостевого архива — и вновь ни слова о Шэн Яне и угрожающей мне опасности. Неприятно было думать, что меня пытаются водить за нос — либо Юлань, которую я так хотел видеть своим другом, либо префект и его советник, которых совершенно не хотелось видеть врагами, — но иного объяснения я не находил. Мне вновь не хватало учителя Яо — мудрого наставника, да и просто собеседника, с которым можно всё проговорить. Вероятно, домашним слугам моя тревожность была слишком заметна, и старый Чжан, принесший мне вечером чай в кабинет, деликатно спросил о причинах. Я отвечал сбивчиво и, кажется, не вполне связно, но Чжан понимающе кивнул и произнёс: — Вашему отцу трижды приходилось срываться с места и бежать, когда к тому побуждала обстановка. Из столицы и из области Шу удалось уйти заблаговременно, но на окраине Вэй он разминулся со смертью на считанные часы. В вашем случае, если опасность действительно существует, вернее всего будет действовать упредительно и покинуть Дуншань. Повод для тревоги мне дают лишь два обстоятельства. — Старик заговорил медленнее, тщательно выбирая слова: — Ни в коей мере не вмешиваюсь в те благородные занятия, в которых подвизались ваш благодетельный отец, вы сами и доброй памяти учитель Яо, но хочу напомнить о внушительном собрании бумаг и редкостей, составленном за последние годы. Он сделал паузу, как бы давая мне обдумать услышанное. По здравом рассуждении, отцовская коллекция выглядела более или менее безобидно (мало ли кому нравятся старинные вещицы), но архив было равно опасно и брать с собой, и оставлять, а тем паче прятать где-то в доме или в саду, ведь так он тем более привлечёт внимание блюстителей государственной безопасности, если те всерьёз займутся обыском. Да, главной загвоздкой были бумаги. И, конечно, Звёздная Цитра. — Что если оставить рукописи в закладной лавке как посылку до востребования? — Это была и моя мысль, — поклонился Чжан. — При этом разумно было бы разделить архив на пять или шесть пакетов и в несколько дней разнести в разные ломбарды. И, конечно, вам не следует быть ни адресатом, ни отправителем. Дерзну предложить на эти роли доверенных слуг, в которых могу быть совершенно уверен. После вашего отбытия я дам им расчёт, а когда беда минует и вы сможете вернуться, все мы будем счастливы вновь собраться под сенью вашего дома, где бы он ни находился. Получив моё согласие, он собрался уйти, но я его задержал: — Ты говорил о двух поводах для тревоги. Какой же второй? — Когда покойный хозяин скрывался от опасностей, я всегда был рядом с ним. Сердцем я хотел бы сопровождать и вас, но рассудком понимаю, что в своей дряхлости буду вам уже обузой, а не помощью. Вот что тревожит меня во вторую очередь. Отвлекусь от повествования и расскажу об одной беседе, которая состоялась в моё первое путешествие. В бэйлунском поместье Лю Эрфаня кто-то из нашей делегации сравнил наш маршрут с романом «Чародейское кольцо» небесного литератора То, и речь зашла об этом произведении. Нужно сказать, что в среде интеллектуалов подобные разговоры — сродни прогулке над пропастью: текст романа почти утрачен, редко кто прочёл его хотя бы в переложении, но рассуждать о его необычайно глубокой философии — исключительно хороший тон, — если только не сорвёшься и не обнажишь своего невежества. Инспектор Чжэн Лу, признанный знаток эпоса То-цзы, многозначительно изрёк, что путь наш скорее напоминает великий переход бессмертных через ледники, разве что с востока на запад: Чужая гордыня вела нас дорогой лишений, Чужие обеты звучали, как трубная медь. Рождённые в жизнь, мы взбирались по белым ступеням, Чтоб снова спуститься на землю рождёнными в смерть. Рождённые в радость, тоске мы стремились навстречу. Рождённые в свет, мы брели во владения тьмы. И кроме тщеславья и клятв, объяснить было нечем Лишенья и горе, которые выбрали мы. Узнав, что эти строки принадлежат самому Чжэну, собеседники буквально забросали его просьбами прочесть ещё что-нибудь о том или ином персонаже «Чародейского кольца», и господин инспектор благодушно блистал, пока кто-то не спросил о преданном Шаньму. К нашему удивлению, стихов о нём у Чжэна не оказалось. — Видите ли, — произнёс тогда инспектор, — образ верного слуги не вызывает у меня интереса. Он лишён новизны, лишён надлома и выбора. Всё, что можно о нём сказать, уже сказано в трактате «О верности долгу». В вопросах литературного вкуса не смею ставить себя выше инспектора Чжэн Лу, но, честное слово, вспоминая самоотречение старого Чжана, Ван Минхёка и многих других слуг нашего дома, я не могу не видеть для себя великого нравственного образца. Особенно сейчас, когда мои взгляды на мир существенно изменились. Итак, мы распределили, с кем и когда бумаги «тайных учёных» прибудут в дуншаньские ломбарды; «индийские гранаты» и другие редкости я роздал домашним, а Звёздную Цитру за неимением иных вариантов решил передать самому господину Чхве. В один из дней, когда остальные приготовления были уже сделаны, я после утреннего совещания сообщил префекту, что хочу обсудить с ним личный вопрос. — Очень хорошо, мой мальчик, — ответил Чхве, пропуская меня во внутренний двор. — Ведь и у меня к тебе назрел разговор. Не хочешь ли ты рассказать мне что-то о своём отце? Такой неожиданный поворот встревожил меня и поставил в тупик. О чём именно спрашивал господин Чхве? — Увы, на протяжении многих лет он был немногословен и мало что рассказывал недостойному сыну о прежней своей жизни, которая, несомненно, была очень интересной, — начал я. — Взять хотя бы его знакомство с Вэйминьским князем. Возможно, отец готовился всерьёз побеседовать со мной, когда я вступлю в совершеннолетие и приобрету достаточный к тому рассудок, но в последние месяцы сдал настолько, что его вообще едва хватало на разговор. Префект усадил меня за чайный столик, сел напротив и рассказал, что неделю назад получил из столицы сообщение о том, что во Дворце Львиных Ступеней заинтересовались определённым адресом на Дуншане. Причём адрес излагался не прямо, а как бы описательно, но по всему следовало, что речь идёт о моём доме. В своём источнике господин Чхве не сомневался, но всё же запросил подтверждение — и через день пришло два новых описания. Улица и номер не указывались ни разу — приходилось отсчитывать от тех или иных ориентиров, — префекта это озадачивало, мне же, напротив, всё становилось до боли ясно: ведь именно так подавала адреса тетрадь в белом бархате. Наконец, за час до нашей беседы ямынь навестил смотритель павильона Синей Птицы — местного отделения правительственной почты — и сообщил господину Чхве, что его ожидает срочное послание из столицы. — Взгляни сам, прилетело с голубем, — протянул он мне клочок бумаги. Предписание в самых скупых формулировках: до прибытия столичных следователей взять под стражу моего отца. О том, что его уже более четырёх лет нет в живых, в Тайцзине, похоже, не знали. Я встал и глубоко поклонился: — Господин префект лучше своего низкого слуги понимает, что это какая-то нелепая ошибка. Мой отец долгие годы верой и правдой служил отечеству, безотлучно пребывая на Дуншане под вашим неусыпным взором. — Да-да, конечно, потому-то я и не хотел верить сообщениям, — примирительно засмеялся господин Чхве. Выждал, пока слуга принесёт и разольёт нам чай, и, когда мы вновь остались наедине, продолжил: — За всю свою жизнь я встречал, быть может, двух-трёх таких людей, как твой отец. При своих выдающихся талантах он был необычайно скромен; твёрдый в нравственных принципах, не проявлял с подчинёнными раздражительности или жестокости. Что называется, не подрезал ног журавлю и не вытягивал утке. Именно поэтому я поставил его во главе управления взысканий и поощрений — в его справедливости и понимании дел можно было не сомневаться. Но ты знаешь, и у самых лучших людей бывают недоброжелатели. Возможно, много лет назад, ещё в столице, твой отец закрыл карьерную дверь перед каким-нибудь молодым негодяем, тот затаил обиду на всю жизнь, а нынче, прорвавшись в сотрапезники Шэн Яня, решил отомстить. Я о таком никогда бы не узнал, но тебе отец мог что-то рассказывать. Тревога моя несколько улеглась, и я, пожав плечами, ответил, что такое развитие событий вполне возможно, но мне доподлинно не известно. — Я полагаю, что всё было именно так, — веско кивнул Чхве. — Но если его обвиняют, скажем, в заговоре или сношениях с врагами императора (а чем же ещё будет заниматься министр-блюститель государственной безопасности?), мы с тобой оказались в ловушке. Такие дела могут расследовать и намного позже смерти подозреваемого, а мне, конечно, полагается арестовать не только твоего отца, но и тебя. Приди это личной корреспонденцией, я бы просто сказал, что никакого послания не получал, у нас было бы время. Но ведь письмо получено под расписку… — Он задумчиво посмотрел вглубь сада. — Если постараться, у меня найдутся способы убрать эту запись из официального реестра… — Возможно, именно этого от вас и ждут. Префект поднял брови. — Вдруг это продолжение позапрошлогодней истории? Что если козни строит не мой недруг, а ваш? — предположил я. — Ваш подчинённый — наживка, выбранная наугад. Зашифрованный адрес — попытка вывести вас из равновесия. А главная цель — вы сами. Я понимал, что, скорее всего, это не так. Господин Чхве пригубил чай и вдруг расцвёл в улыбке: — Знаешь, как мы поступим? В реестре проставлен день, но не час. А если предписание я получил не рано утром, а поздно вечером? У тебя будет время скрыться. — Но затем меня нужно будет объявить в розыск. — Да, но здесь можно на день забыть и на три провозиться. И вообще пусть с этим не справится кто-то другой. Скажем, Тао Ханьло: это вполне в его духе. — С какой стати моим делом стал бы заниматься губернатор? Глаза Чхве азартно блеснули. Он разом осушил свою чашку, и я поспешил налить ему новую. — Мой мальчик, всё складывается наилучшим образом. На прошлой неделе столичный двор обрадовал его известием: Шэн Янь желает обсудить с областными чиновниками организацию предстоящей ярмарки. Помнишь высокомерие цисцев? Им теперь приказано встретить лиянскую делегацию на плоскогорье и сопроводить ко двору. Понимаешь? Сопроводить! Ясно, как это трактовал Тао: после похода на разбойничью вольницу императорский шурин даёт ему шанс улучшить отношения. Но губернатор теперь боялся и шаг ступить без господина Чхве и умолял его отрядить в делегацию кого-то от нашей префектуры. Тот отказывался: работы много, каждый человек на счету, а ведь даже сам путь до Лияна — это потерянные трое суток, — и согласился, только когда Тао пообещал избавить его посланцев от наставлений в зале Державной Справедливости и подхватить их по пути. Поначалу префект планировал отправить только одного человека и выбрал Го Сяоданя. Вариант, несомненно, удачный: директор ведомства просвещения по-прежнему ходил раскрашенным под «добродетельного сына», а за минувшие годы так поднаторел в изучении трактата Люй-цзы и комментариев к нему, что, безусловно, произвёл бы на Шэна самое благоприятное впечатление. — Но теперь я отправлю двоих человек. И вторым будешь ты, мой мальчик. Не отказывайся, как в прошлый раз: побереги время, которого у нас не так много. Будем считать так: я отправил вас двоих, ещё не зная, что тебя нужно взять под арест, а когда спохватился, было поздно. — А меня не схватят в самом Тайцзине? Чхве покачал головой: — Ты не дойдёшь до Тайцзина, ты исчезнешь в первую же ночь, сразу после встречи с остальной делегацией. Вам нужно выйти до закрытия ворот и завтра быть на хуторе Кэчжу, к югу от Люйшаня. Возможно, ты бывал там по пути в Сыту, это наше место, его обустраивал администратор Ли. Через весь островок идёт расселина, она как бы делит его пополам и спускается до тумана. Кажется, что у неё сплошные, гладкие стены, но это не так: над самым туманом есть удобная пещерка, с мостов совершенно не заметная, к ней ведёт потайной ход. Ночью наши удальцы устроят на хутор «разбойное нападение», а хозяйский слуга проведёт тебя в это укрытие. Нужные люди дадут показания, что ты сорвался в туман или попал в плен к разбойникам, и Тао, даже узнав, что тебя полагалось арестовать, не будет усердствовать с поисками. — Всё это время я буду в Кэчжу? — Что за глупости! — со смехом ответил префект. — Ты отправишься в Цинбао и переждёшь грозу. А я между тем постараюсь узнать о её причинах и поскорее свести их на нет. Потребуется время, чтобы составить для тебя подробную инструкцию, первую часть ты получишь сегодня, вторую — в ночь «нападения», от того же слуги. Его весёлое лицо вдруг стало серьёзным, даже хмурым: — Думаю, мне удастся отбить натиск Шэн Яня. Лишь бы его люди не наткнулись на запрещённые чертежи… Они всё ещё здесь, а уничтожить их я не могу. Я чуть было не посоветовал ему тот же трюк с закладными лавками, но побоялся и вместо этого спросил, нельзя ли на время отослать с кем-нибудь эти бумаги за пределы префектуры. И тут же пожалел об этом: дуншаньский правитель моментально поручил это мне. — Пакет понесёшь на груди, как это делал Су Вэйчжао. В Чэнъяне, не доходя Барсова Хвоста, отдашь его моему человеку. Кто это будет — пока что не знаю, описание получишь в Кэчжу. Уверен, тебе ничто не грозит, но на пакете будет стоять моя печать — так тебе не придётся отвечать за его содержимое. Если случится невероятное и он попадёт в руки ищеек, ты мой тайный порученец и несёшь его во Дворец Львиных Ступеней, господину Шэну лично. Соответствующее письмо я вложу в пакет. Помню, как я тогда восхитился его умением решать несколько проблем сразу. О таком говорят: «Убивает двух ястребов одной стрелой». Но и себя я хвалил: мне не пришлось даже выдумывать повода, чтобы уйти с Дуншаня, и, когда господин Чхве вспомнил наконец о моём «личном вопросе», я заговорил о Звёздной Цитре, наплёл о том, что её загадка никак не выходит у меня из головы, и попросил префекта взять её на изучение. Чхве только кивал и поглаживал бороду. Мы договорились, что я пропущу послеполуденную встречу и вернусь уже собранный к четырём часа дня, а затем отбуду вместе с директором Го. На выходе из сада я заметил в галерее Жэнь Юлань. Мы встретились взглядами, и она ободряюще улыбнулась.