Совёнок

Катсуки, казалось бы, должен был быть счастлив. Он добился девушки, о которой грезил. Она сама призналась, что он ей нравится. Они уже относительно долгое время официально считались парой. Экзамен на временную лицензию дали пересдать, наказание за драку уже заканчивалось, все вроде как налаживалось. У него не было ни одной причины чтобы чувствовать себя плохо. Но какого же черта на душе было так тошнотворно и паршиво? Он все больше задавался вопросом, а на кой-ему вообще сдались эти чёртовы отношения? Раньше он стремился к этому, а когда добился своего, все вдруг стало похоже на паранойю. Получив желаемое, интерес к ней у него отнюдь не стал пропадать. Напротив. Теперь он не находил себе места, если ее не было рядом. Если раньше он ревновал девчонку к тем, к кому она открыто показывала свою расположенность, то теперь он бесился, стоило ей просто на кого-либо посмотреть. Ситуация с Мономой слишком крепко врезалась в его сознание. Химено должна была принадлежать только ему, и никак иначе. Он не мог позволить ей его покинуть теперь. Предать его, как она сделала в детстве, переметнувшись к Деку. Все сильнее становилось желание заключить ее в клетку и не выпускать. Хотела Химено этого, или нет, он принял решение, что никогда теперь ее не отпустит. Пусть даже придется задушить ее своей ревностью, в прямом смысле, как шекспировский Отелло свою Дездемону, но только в реальном времени. Это было его ошибкой, которую он понял потом. А пока он лишь проживал последний день своего наказания. Деку выпустили из-под домашнего ареста на день раньше чем зачинщика драки. Последний день без учебы. Но по крайней мере, ему удалось понять, откуда у этого засранца такая способность. Что же. Теперь ему не надо было ломать голову над этим вопросом и они стали нормальными соперниками. Ему было легче думать об этом, чем о том, где шляется, пока он отбывает наказание, его крылатое недоразумение, которое не удосужилось за четыре дня ни позвонить, ни написать, ни прийти повидаться. Он все намеревался ей высказать, когда сможет выходить из общежития. Не поднимая на нее руки, он ведь пообещал, что никогда не ударит, но так, чтобы она поняла: она не имеет права игнорировать его существование. Она должна отчитываться перед ним за каждый свой шаг. Черт бы подрал эту девчонку, она даже на расстоянии умудрялась сводить его с ума! Это было похоже на хроническую болезнь, омут без дна, и если раньше он стремился оттуда выбраться, то теперь, почему-то, хотел падать все глубже, чтобы узнать, чем это кончится. Заболевать ею все сильнее. Пока это не убьет их обоих, или не пройдет само собой. А эта чёртова девчонка даже и не думала вспоминать о его существовании! Как будто ее никак не касалось то, что с ним происходило по ее вине. Химено действительно не звонила и не писала, но отнюдь не потому что забыла о Катсуки. Она просто обижалась. Девушка решила, что не будет говорить с ним, пока не закончится время его наказания. Хотела преподать урок этому мальчишке, сделавшему ей больно своей выходкой с дракой в комендантский час. И все-таки она не могла полностью игнорировать его существование. Каждую ночь она смотрела туда, где горело по вечерам его окно, зачастую засыпая перед распахнутыми настежь ставнями. С утра она чувствовала себя неважно. Болела голова, подташнивало, першило в горле. К вечеру началось сильное недомогание. А к утру следующего дня ее пробил озноб. Кендо только качала головой, глядя на то, как, покачиваясь, Химено обувалась вслед за одноклассниками и собиралась на занятия, начавшиеся уже почти пять дней назад. — Хошизора, неважно выглядишь, — заметил Тетсутетсу. Девушка только отмахнулась: — Все в порядке. Я в норме. Не беспокойся. Она выбежала из общежития и пошла следом за Авасе, Кодаи и Мономой. В глазах двоилось. Необходимо было несколько раз моргнуть, чтобы видеть хоть что-нибудь перед собой. Сфокусировать взгляд было совершенно невозможно. Она мотнула головой. Плохо. Такими темпами она окончательно сляжет и пропустит половину уроков. Непозволительная роскошь для ученицы ЮЭЙ, особенно первоклассницы, пропускать уроки, даже по болезни. Поэтому, пока она могла стоять на ногах, она шла вперед. Однако земля стремительно ускользала из-под ног. Боги, ну почему именно сейчас! Она сделала неуверенный шаг вперед, пытаясь приостановить свое падение, внезапно столкнувшись с чьей-то широкой спиной. Она уже не видела ничего вокруг себя. Только тьму. И она быстро поглощала ее сознание. Все тело трясло. Девушка приглушенно слышала голос Авасе, не понимая ни слова из того, что он говорил, потом откуда-то послышался голос Шинсо. Его она тоже не понимала. Поддерживающие ее теплые ладони вдруг сменились холодными. Одна легла ей на лоб, измеряя температуру, и тут же была одернута. — Она вся горит. Шинсо Хитоши со всей серьезностью посмотрел на одноклассников девушки, ныне покоящейся у него на руках. Ее крылья волочились по земле, поднимая перьями пыль, от которой хотелось чихать, но его это не волновало: — Как давно ей нездоровится? — Авасе и Тетсутетсу пожали плечами. — Хошизора никогда никому ничего не говорит, — хмыкнул Монома. — Она все скрывает. Хитоши вздохнул. Вообще нельзя оставлять ее одну. И куда только смотрел Мидория, за которым она всегда ходила хвостиком, что допустил то, что она довела себя до такого состояния? Ответ был и так ясен. О том, что в «А» классе произошла драка, уже знала вся школа. — Нужно сбить жар. — Хитоши вздохнул и взял Химено на руки. Пора возвращаться к проблемам более серьезным и решать их по мере поступления. — Ее стоит показать Исцеляющей Девочке. — Вы что творите? Он появился из зеленой бездны насаждений, которые обрамляли путь к общежитию первого «А». Пока его не было в школе, вокруг царило спокойствие и мир. Главный возмутитель общественности, Бакугоу Катсуки. Как жаль, что его наказание уже кончилось. — Руки от нее убрал, — прорычал он, хватая тяжело дышащую, покрасневшую девушку с ничего не видящими глазами за руку. Она никак не отреагировала, вися на руках у Хитоши мертвым грузом. — Ее знобит, — Он проигнорировал его требование и пошел вперед. — Нет времени сейчас стоять и с тобой спорить. — Убери от нее свои руки, — прорычал он уже злее. — Я сам разберусь, что с ней делать. — Это может быть серьезно, — он резко оттолкнул руку Бакугоу. Химено тихо заскулила. — Я тебе не доверяю! — А я не доверяю тебе! — Бакугоу оторопел. Шинсо опустил глаза на девушку. — Ей нужна помощь сейчас, ясно? Прекрати зацикливаться на своей злобе и помоги отнести ее в медпункт, если она действительно тебе дорога. Катсуки пробормотал что-то злое и желчное, но молча пошел вслед за Шинсо. Его тошнило от того, что приходилось его слушаться, но не оставалось другого выбора. Светловолосый взглянул на бессознательную девушку. Совенок тряслась в ознобе, по лбу градом скатывались крупные капли пота, густые черные ресницы трепетали. Насколько же ей сейчас должно быть невыносимо больно. Трепетно поддерживаемая тем подонком из «С» класса, она сжимала в кулачках ткань его рубашки, что доводило бы до бешенства, если бы не жалостливо-болезненное выражение лица Химено. А ведь у нее с раннего детства были проблемы со здоровьем. Он забыл об этом. Сейчас вспомнил. Она часто не появлялась в детском саду зимой, простужаясь, весной, особенно в марте, приходила только ко времени цветения сакуры, осенью болела еще чаще из-за сырости и слякоти. Он так зациклился на том, что его раздражало, что по сути, ее саму он перестал воспринимать как существо, которое тоже нуждалось в заботе. Помимо полученных на нее прав, у него появились и обязанности. В том, что он об этом не думал, и заключалась ошибка. Сейчас не он один был болен. И ее болезнь была явно посерьезнее его недуга. Катсуки подошел к Шинсо и сильно сдавил его плечо: — Свали отсюда. Я сам. Хитоши молча передал больную в руки Бакугоу. Химено слабо застонала. Светловолосый хрипло выдохнул. Что за переносную катастрофу он взвалил себе на голову.