Совёнок

Рин сжала в кулаках ткань белого медицинского халата. Вот черт. Что вытворяет этот мальчишка! Он принес Химено в медпункт бессознательную, покрасневшую от сильного жара, грудь ее вздымалась неровно, а через вздох были слышны сдавленные, тихие постанывания. Уже за это можно было растерзать Бакугоу когтями, расцарапать ему лицо и выпихнуть за дверь. Но она не спешила этого делать. Поэтому он все еще сидел на кушетке, безмолвно смотря в пол так сильно раздражающими Рин рубиновыми глазами. Нужно было объяснить ему внятно, что ему рядом с ее сестренкой делать нечего. Он должен уйти больше не появляться в ее жизни. Никогда не появляться. Только тогда их малышка сможет спать спокойно. А что до ее влюбленности, так это юношеский максимализм. Это пройдет. Она сумеет его забыть. Главное чтобы сейчас этот идиот послушал ее и отступился. — Это ты ее довел. — Ее голос был почти спокоен, тогда как внутри бушевал пожар гнева. Она хотела поговорить по-нормальному, не устраивая истерик. Надеялась поговорить. Но она не учла один нюанс. Поговорить спокойно и Бакугоу-понятия несовместимые. Поэтому, стоило ей произнести эту фразу, как он сразу же начал горячиться. — С чего вдруг я?! — Катсуки вскочил с кушетки, на которой сидел. — Откуда я знаю, черт возьми, как она умудрилась простудиться! — Прекрати орать, — огрызнулась она тихо. — Ты не на балагане, чтобы вопить во все горло. Ты виноват в том, что Химено заболела. Все, что бы с ней не стряслось, случается по-твоей вине. — Руки тряслись. Рин достала из шкафа с медикаментами градусник и встряхнула, едва не выронив. — Не будь тебя, она жила бы счастливо. Ты столько раз делал ей больно, считаешь, если она простила, то все остальные спокойно это забыли? Я, Хикару-нии, мы оба помним, как месяцами Химено плакала по ночам по твоей вине, как просыпаться по утрам не хотела. Для тебя мелочь, которую ты просто из головы выбросил, а она? Ты можешь представить, каково это, жить в вечном страхе? Мы столько времени убили, таскаясь по психологам в средней школе, лечили ее заикание. Она только к началу этого года смогла от него избавиться. И я не уверена даже, что в глубине души у нее не осталось ощущения опасности рядом с твоей хулиганской мордой. — Я ей повода бояться себя не даю. Я усвоил урок, — хмыкнул парень, косясь на практикантку. Она даже не повернулась. — И если думаешь, что меня интересует твое мнение, то глубоко ошибаешься. Мне нахер не сдались нравоучения какой-то белобрысой бабенки, решившей распоряжаться жизнью своей младшей сестры. — Не зарывайся, — зарычала девушка. А он продолжил: — Да ты же ей завидуешь. Крыльями тебя природа обделила, смазливой мордашкой тоже, только сиськи как у коровы и когти, которыми ты даже пользоваться не можешь. Или не правда? — На его губах появилась усмешка, ядовитая и желчная. Он хотел ее задеть. Специально. Проверял ее на прочность, испытывал терпение, выводил из себя с одной единственной целью. Чтобы она отстала наконец, чёртова ботаничка, от личной жизни младшей сестры и взялась за свою, вместо того, чтобы мозг ему выносить. Читать ему морали Рин не имела права. В этом плане их брат ему больше импонировал. Он не задавал лишних тупых вопросов. — Заткнись! — Рин резко ударила кулаком по столу. Пластиковый градусник сломался пополам. — Когда со старшими говоришь, прояви уважение, соплежуй несчастный! — Уже на оскорбления перешли, а? — Катсуки пробрало на смех. — Значит в точку попал! Ты жизнь Химено за нее пытаешься прожить, потому что сама ущербная! Да только не выйдет. Она сама будет решать, что делать. И ты, шалава, не посмеешь ничего ей сделать. — Да что ты знаешь! Рин верещала. В первый раз в жизни она сорвалась на визг, совершенно забыв, что здесь, на койке, лежит без сознания ее сестренка. Не было на ее памяти такого, чтобы что-то заставило ее потерять самообладание, и если бы не этот красноглазый крысеныш, она вовек бы не подняла голос до такой степени. Она глубоко вздохнула. Все тело трясло, а когти так и чесались расцарапать его лицо и выколоть злые глазенки. Но нет. Нельзя было поддаваться на эту неприкрытую провокацию. Он ждет от нее того, что она будет вопить, наговорит лишнего, и потом использует это против нее самой и рассорить с сестренкой. Он же прекрасно знает, как воздействовать на Химено. Да и сама сестра могла очнуться в любой момент. Нет, эта провокация не пройдет так просто. Она должна успокоиться. — Подумай над моими словами. — Голос Рин чуть дрогнул, но это не было слишком сильно слышно. Бакугоу не обратил внимания на это. — Ты убиваешь ее. Если хочешь Химено добра, оставь ее в покое. Не лезь в ее жизнь. Исчезни. Или убьешь ее. Лежащая на койке больная вдруг застонала. Рин и Катсуки одновременно обернулись на этот болезненный стон. Химено сделала над собой усилие и приоткрыла глаза. Из пересохших губ вырвалось хриплое и отрывистое слово: — Воды… Блондинка рванула из медпункта выполнять желание сестры. Бакугоу же быстрым шагом приблизился к девушке и сел на край койки. Хошизора несколько раз моргнула, пытаясь хоть что-нибудь увидеть вблизи и понять, кто сидит перед ней. Ее черные глаза оставались мутными, подернутыми белой пленкой мигательной перепонки, так называемого «третьего века». — Химено, — позвал он ее хрипло, негромко, чтобы не испугать. Она чуть сощурилась. Картинка отчаянно расплывалась, сфокусировать взгляд было невозможно. — Катсуки?.. — Она подняла дрожащую руку и коснулась холодными пальцами шеи Бакугоу. Он судорожно схватил ее за руку и прижал тыльной стороной ладони к подрагивающим от волнения губам. Она вздрогнула всем телом. — Что ты… — Язык заплетался. — Где мы… — Дура ты тупая, что ты себе позволяешь, — Он сжал ее запястье сильнее. — Какого черта валишься в обмороки на руки левым ушлепкам? Не делай так больше. — Как именно не делать? — Спросила она с легкой улыбкой, тут же закашлявшись. — Лучше молчи. — Парень закрыл ей рот рукой. Она была так близко, горячая, красная, подрагивала от озноба. И даже в таком состоянии безумно милая. Он склонился над ее лицом и коснулся губами лба. — Кипяток. Черт, ты что, сидела на сквозняке? — Ты заразишься, дурень, — Она неуверенно оттолкнула Катсуки от себя подрагивающими руками. Он приподнял ее за плечи. Крылья бессильно свисали с кровати, перья тихо зашуршали от движения. Где-то за пределами медицинского кабинета прозвенел звонок. Парень обернулся на дверь. В кабинет вошла Рин со стаканом воды. — Иди уже отсюда на урок, — скомандовала она Бакугоу. Тот нехотя встал с койки и отпустил ладонь Химено, слишком горячую, слабую, подрагивающую. — Я вернусь, — сообщил он больной. Хотя, это скорее было обращено к Рин. Предостережение и одновременно ответ. Что он не отступится. Что он и дальше будет следовать за Химено, и ему плевать на чужое мнение. Однако он еще не знал, что этот разговор со студенткой заронил семя сомнения в его и без того нервную душонку. Сомнения в правильности всего, что он сделал в этом году касаемо Химено Хошизоры. Была ли Рин права, и ему лучше отстать от этой девчонки, и не убережет ли это их обоих от лишней боли? Катсуки так не думал. Он пока не начал сомневаться в правильности своих действий. Но зароненное семя, хоть и не взросло еще, теплилось внутри, в любой момент готовое пустить свои корни. И все-таки оно уже существовало. А значит рано или поздно сомнения, которым он пока не подвергался, все-таки дадут о себе знать. А пока он сидел на уроках и отчаянно пытался не заснуть, слушая лекции по современной литературе, потом отчаянно старался не врезать Деку, задающему слишком много вопросов о самочувствии Хошизоры, а к вечеру вернулся к девушке в медпункт. При Исцеляющей Девочке Рин не ругалась. Поэтому она лишь прожигала его взглядом, наблюдая за тем, как ее сестра с легкой улыбкой болтает с парнем, которого она больше всего на свете презирала. Внутри нее кипела жгучая лава ненависти. Он не должен был возвращаться. Однако, скрашивалось это все тем, что позже к ним пришли Тетсутетсу, Авасе, Мидория, и, как ни странно, Шинсо Хитоши. Его Рин никак не ожидала увидеть в медпункте в числе навещающих ее сестру. После осмотра и данных Исцеляющей Девочкой санкций, одноклассники забрали больную в общежитие. Там она и промаялась несколько дней, пока не избавилась от озноба и температуры. А когда она вышла из своей комнаты, ей сообщили довольно радостные, но одновременно тревожные новости.