Ты меня подстрелил в Сталинграде

В прицеле долгое время никто не появлялся. Даже натренированный, зоркий глаз не смог уловить ни одного малейшего движения среди развалин домов, за сооруженными баррикадами и в черном дыму. Тихо кругом. Особое внимание, конечно, привлекал небольшой лист металла размера достаточного, чтобы под ним могла укрыться человеческая фигура, но Алексей Гришин не был уверен в том, что эта заготовленная кем-то «лёжка» пустует. Ложная, скорее всего. Две он уже заприметил, хотел сообщить, но напарник, человек старший и более опытный, не шевельнулся и после третьей попытки привлечь своё внимание. Над Сталинградом завис дух враждебности. Мрачные силуэты некогда прекрасных каменных зданий отнюдь не казались хорошим укрытием, когда им приходилось покидать прежнее своё пристанище, однако делать было нечего — создавали комфорт как могли. Не бывало такого дня, чтобы позволяли себе разжечь хоть небольшой огонёк, надежно спрятавшись от врага, и не было такого, чтобы старший лейтенант Виктор Тарасов где-то ошибался, где-то не вовремя покидал навес или специально выползал под пули. Тарасов всем тут командует и обо всем знает, один из лучших советских снайперов, что здесь есть. А ведь подумать только, их было много поначалу — по два снайпера на каждую стрелковую роту, все уверенные, несгибаемые, не сдающиеся. Такой была картина, как рассказывал напарник. Потом всё изменилось, и далеко не к лучшему — теперь даже самые толковые гибнут по элементарной глупости и частой неспособности держать себя в руках. — Хорошо закопался, — пробормотал Гришин, осматривая через оптику ближайшие к металлическому листу сугробы. — Может, приманить его, товарищ старший лейтенант? Тарасов молчал, не шевельнувшись, не моргнув, как многовековая статуя, всегда находившаяся в одном и том же положении. Ни один нерв не дернулся, и руки не дрогнули, отчего Алексей невольно вздохнул с немым восторгом и продолжил изучать открывшуюся перед ними область. Он понимал отлично, что ответа не дождётся, пока не будет отработана цель. Вражеский снайпер по их расчетам находился где-то поблизости, а могло статься и так, что он пришёл сюда не один — разведгруппы, регулярно посылавшиеся в этот квадрат, не возвращались, гибли под огнем укрывшихся стрелков. Их не стоило ругать, потому что ещё во время финской кампании стало ясно — в снайперском деле нет грязных приёмов, а уж маскировка и сохранение своего местоположения неизвестным являлись чуть ли не первостепенными задачами помимо уничтожения врага. Немцы не дураки. Для немцев эти камни, дым, черные тучи — чуть ли не союзники, то, что сопровождает их на поле боя. Они прячутся и ждут. Тарасов никогда Лёше не сообщал, что у них за тактика, сколько нужно убить и за какой срок. Ничего этого не существовало. Тактика одна, первыми целями были, конечно же, офицеры немецкие стрелки, а лежать на одном месте они могли хоть неделю. Сути дела это не меняло. Старший лейтенант озвучивал эту схему перед каждым заданием, но во время его выполнения почти всегда молчал. И это молчание не раз спасало им жизнь, хотя что уж там — именно он, Виктор, их вытаскивал, вовремя поданной четкой командой держал в узде, не давая поддаться отчаянию, царившему в Сталинграде, которое глодало души воевавших на обеих сторонах. Лёша это знал точно. Он чувствовал. Ползал по-пластунски рядом с Виктором Михайловичем — и по снегу, и по грязи, и даже там, куда лучше вовсе не соваться. Его оттуда выводил старший лейтенант. Всегда. Его напарник с виду само добродушие. У него широкое, простецкое лицо, совсем как у настоящего удалого молодца — с открытыми, ясными синими глазами и и светлой щетиной, которой он обрастал довольно медленно. Лицо это было приветливым, со слегка торчащими по-смешному ушами даже из-под шапки, самую малость, придававшими вкупе со вздернутым кончиком носа ему большое сходство с озорным мальчишкой. Но мальчишкой он никогда не был, улыбался скромно и, вроде бы, с робостью, будто боялся, что у него не получится, да и взгляд у него чаще всего был сосредоточенный, уверенный, и смотрел куда-то под одежду, под кожу и кости, в самую душу. Может быть, поэтому люди словно избегали его — из-за того, что Витю принято считать героем, а в глубине сознания у многих он служил ассоциацией со словом «убийца». Не поймёшь, хороша ли снайперская работа или скорее тяжела как физически, так и морально — от Тарасова не приходилось слышать ни о чем подобном, да и вообще говорил он сравнительно немного. Больше делал, и чувства свои выказывал тоже действиями. Вскочит свободным вечером радостный — и в пляс, в истинно русский пляс под гармошку, отбивая каблуками сапогов ритм и хлопая ладонями. Будет грустным — часами станет сидеть без движения, пока не отправят на задание, или станет играть с портсигаром, на котором чьим-то острым ножом нацарапана грубовато дата «1931-1939». Всегда было любопытно, что же она означает, однако любопытство разом отбивала мысль о том, что информация эта сугубо личная и… возможно, болезненная для старшего лейтенанта. Когда приходило время всё-таки брать в руки бритвенный станок и делать из себя обратно человека, Алексей невольно сам стал подсаживаться поближе к Тарасову, старался наблюдать за ним и сравнивать с собой — просто от скуки, потому что с делом было кончено, да и Виктор, кажется, ничего не имел против. Добрым он был внутри. Добрым и по-своему, естественностью и простотой красивым, не страшившимся сурового и грубого солдатского быта. Виктор — снайпер, не единожды был ранен. Он никогда не называл своего личного счета убитых немцев, а после выполнения задачи разбирал и собирал любимую винтовку с мелкими и не очень царапинами, проверял бережно оптику и оглядывал каждую детальку. Оттого и стрелял всегда точно, уверенно, поражая цель с первой попытки. Лёша зачастую и не верил в своё счастье, в то, что именно его стали отправлять вместе со старшим лейтенантом Тарасовым в паре. Виктор был коренастым и крепким, непреклонным, будто камень, который не сточили дожди и ветра, весь состоял из мышц и костей, но безупречным его нельзя было назвать. Тем не менее, рядом с Гришиным он словно почти лишён изъянов. У Виктора нос был вздернутый, а у Алексея приплюснутый, да и верхняя губа будто потерялась неизвестно где, слишком тонкая и неприметная, что уж говорить о глазах, более всего указывавших на их противоположность — синие и карие. Синие всегда были красивее. Что-то подозрительно шевельнулось среди камней, расстояние до которых было приблизительно около пятисот метров. Гришин слегка вздрогнул, но поблагодарил бога за то, что не держал палец на спусковом крючке. В этом деле нужно было всё делать аккуратно, плавно. А Тарасов и бровью не повёл. Понимал точно так же, что таки вычислил «лёжку» немца, и почему-то огня не открывал. — Вон там, — прошептал Лёша, и шёпот его еле слышным эхом отдался от стен их скромного убежища — маленькой комнаты, одной из немногих, что более-менее уцелели, сохранив три стены. Холод тянулся к снайперам липкими пальцами через разрушенную четвертую, что-то поскрипывало временами поблизости — то ли снег, то ли чья-то угрожающе легкая поступь, то ли прогнившие балки. — Вижу, — был дан неожиданный ответ. Тарасов произнёс первое за сегодняшний день слово. Голос у него был густым и басовитым, но тихим. Начнёт орать — и получит пулю в лоб. Несколько раз он бывал на волосок от такой погибели. Многие так и кончили, подумал Гришин. Достаточно было вскочить, встать хотя бы на колени и высунуть любопытную голову — убит. Тебя убьют, в лучшем случае ранят, но никто не поползёт тебе помогать, потому что задача у снайперов другая, а ты их, можно сказать, выдашь. Бывали случаи. Тарасов во вражеский прицел тоже не лез, и Алексея приучил. Много его привычек Лёша старался взять себе — пробовал курить, зажав сигарету прямо зубами, пробовал писать левой рукой и найти то самое удовлетворение, какое испытывал Виктор, когда чинил форму, перебирал оружие, лежал в снегу без рубахи и ни разу не слёг после этого. Пробовал молчать и поменьше улыбаться, пока Тарасов не попросил его перестать маяться ерундой и отправил в хозвзвод за едой. Гришину тогда казалось, будто он посягнул на чью-то свободу или вещь — стыдно, так и хотелось под землю провалиться… — Не стреляй, — голос старшего лейтенанта унёс возникшую было тяжесть в теле и особенно в руках. Спокоен как и всегда. Алексей покрутил дистанционный маховичок, чтобы хоть как-то оправдать невольное движение, сглотнул. Он так и не избавился от постоянного чувства неловкости, какой-то неуверенности — это происходило перед каждым выстрелом. Неделя постоянного наблюдения ради одной цели. Он не увидит отсюда, как дернется фигура, как из простреленного затылка брызнет красным и даже пуля, которая умертвит немецкого стрелка, не будет принадлежать не ему. Виктор Тарасов — это он поразит фашиста. Виктор Михайлович, с такой невозмутимостью следивший сейчас за листом металла, что-то высчитывал, прикидывал направление ветра и выжидал. Он — статуя. Выждет сколько нужно, но с поста не уйдёт. Смог бы Алексей в одиночку сделать что-то подобное? Смог бы оставить раненого товарища на верную погибель ради того, чтобы не выдать своё местонахождение? Ну нет уж. Без Тарасова, без должного контроля, без своего ограничителя сорвался бы к чертям собачьим и сгорел бы как спичка, как многие успели сгореть, потому что не было при них людей, хоть наполовину похожих на Виктора. Гришин не хотел сгореть. Пожить бы ещё, пожить. Он не стал говорить старшему лейтенанту о том, что прекрасно видит, как у того палец слабо надавил на спусковой крючок. Почти невесомо, и всё же — старая школа временами тоже подводит. Тарасову около тридцати пяти, а виски его светлые точно белым пухом припорошило на самых кончиках, но плясал он как кипящий энергией юнец и балалайке радовался как ребёнок. — Виктор Михайлович, — Гришин коснулся чужого крепкого плеча — нечастый случай, ибо стеснение мешает, — и не знал даже, что хотел сказать. Просто… Сложно даже объяснить природу того немого восхищения, стыда за себя самого, попыток быть похожим, хоть и знал Алексей, что двух Тарасовых быть не могло. Был только один, который хвалил Лёшкину нескладность и смешной нос, роста был небольшого, а уважение к себе заслужил исключительно делами, не словами, который делился шинелью в холодные дежурства у прицела и родился среди сибирских лесов. А кем же был он сам, Алексей Гришин? Бледная тень рядом с героем. Тень, которая, в общем-то, своим положением была вполне довольна — потому что Тарасов рядом. Протяни руку — и тут же найдёшь. Никуда он не денется, обласканный почетом и вниманием, с двумя орденами Славы на широкой крепкой груди. — Не промахнитесь только. Алексей смотрел в прицел и не замечал, как мял с мучительной нервозностью ткань чужой гимнастёрки, царапая под ней кожу и чуть не отрывая рукав. Гришин отвлекся от своего занятия, глянул на напарника — прищуренные глаза, сжатые губы, на смугловатой коже белые рубцы. Прямо на пальцах, которые играли мелодию жизни и смерти. И Тарасов не промахнулся. Блеснуло под металлическим листом стекло оптики, попавшее под солнечный луч, и в тот же миг из-под пилотки вражеского снайпера, дернувшегося и показавшегося из укрытия, брызнуло темным. Стрелок завалился лицом вниз. Гришина затрясло, но он заставил себя улыбнуться.