Ты меня подстрелил в Сталинграде

После случившегося Лёша боялся кому-либо что-либо рассказывать. Несколько дней спустя они со старшим лейтенантом возвращались обратно в свою часть, тихо, без разговоров, как будто бы ничего и не было, но оба знали — никто из них двоих этого не забудет уже. Этого промедления, какой-то жалости к людям, за которую стыдно, каких-то метаний, вопросов — а пошёл ли он на войну с нами по своей воле? А может быть, его подтолкнули, заставили? Нет, конечно же дело не в этом. Конечно же Гришин знал, что они все для него на одно лицо. Подонки, нелюди. И он сам должен был как-то бороться с собой и собственной нерешительностью. С Тарасовым очень хотелось поговорить, извиниться за грубость и попросить совета, но тот шёл с таким угрюмым лицом, что Алексей не осмелился этого сделать. Никогда он не видел, чтобы Виктор так хмурил брови, чтобы его коренастая мускулистая фигура будто бы дрожала, а «светка» опасно покачивалась на плече — кажется, со злости и вовсе сейчас пристрелит нерадивого напарника. Задача была выполнена, никто никого не подвёл, однако Алексея не отпускала назойливая и болезненная мысль — а ведь я мог подвести. Мог промахнуться, дернуться не в ту сторону, и винтовка дернулась бы вместе со мною, и тогда выстрел был бы потрачен впустую, так ещё и немцы бы разом обо всём догадались. разве он имел право на хоть один промах рядом с Тарасовым? Нет… Он теперь не имел права даже спрашивать у него что-либо. По приходу Гришин даже не подошёл к топившейся полевой кухне, откуда шёл заманчивый аромат каши. Словно перепуганный зверёк, стыдясь себя и своего сложившегося положения, боясь до ужаса, что кто-то узнает о его слабости, он забился подальше ото всех и стал разбирать свою трёхлинейку, чтобы хоть как-то отвлечься и занять руки. Ощущение было таким, словно он перемазался в грязи, а заодно испачкал ею весь свой род, всю свою семью. Сын-трус. Сын, который не мог стрелять в людей, в тех, кто пришёл по его душу, за рабами, за землей; в тех, кому хотелось убивать, грабить и насиловать. Сын, не усвоивший заповеди, криком ярости раздавшейся в стихотворении, которое уничтожило больше фашистов, чем самые прославленные снайперы. Увидел — убей. Живот крутило, иногда на несколько секунд подступала тяжелая тошнота и ему приходилось вставать на четвереньки на траве, наклонившись, чтобы заставить себя сделать хоть что-то. Лёша подавился желчью и долго ещё валялся на земле рядом с полуразобранной винтовкой, смотря на вечернее небо. Он знал, что точно был здоров, но душевные раны неожиданно перекинулись и на само тело — оно стало ватным и неподъемным, в горле застыл комок, а на глазах почти выступили слёзы. Ему казалось, что в тот миг он всё потерял. Что если не выстрелил — пропал, и семья твоя тоже пропала, и ничего на свете от тебя, труса, якобы человечного, не осталось. — Так убей же хоть одного, — бормотал Гришин, почти шептал, обессиленно, будто на последнем вдохе. — Так убей же его скорей… Но Тарасов… Тарасов бы, наверное, с первого раза тоже бы этого не постиг. И для Алексея подобные задания не были первым разом. Он уже стрелял. Но внутри словно что-то сломалось и пошло не так. Он лежал так, готовый скорее зарыдать, чем начать что-то делать, тщетно пытался взять себя в руки и собраться, когда услышал приближающиеся шаги. Это оказался Мартынов, один из сослуживцев. — Ты поел бы, — сказал он, протягивая наполненную кашей миску. — Чего случилось, Лёш? На тебе лица нет. Мартынов… Мартынов — хороший человек. Если попросить его никому не раскрывать важной тайны, он будет держать язык за зубами, и можно было быть в этом уверенным. Он был высоким и красивым, лишенным надменности в чертах и в характере — ему хотелось доверять. Пожалуй, даже слишком сильно. Хотелось доверять голубым глазам и взволнованному выражению лица. Но Гришин не мог. Прости, Мартынов… Нахмурив брови, он резко произнёс: — Чего пришёл? Оставь меня в покое! Мартынов — лейтенант. Одного с ним звания, потому не стоило опасаться нарушения какой-то субординации. Он изумленно взглянул на Алексея, и тому на миг показалось, что товарищ всё-таки испытал к нему в этот миг неприязнь. Немудрено — он походил сейчас на пьяного, который потратил все деньги на спирт, и винил в этом других людей. Лежал на траве, с растрепанной темной шевелюрой, без следов прежней аккуратности, без этого надоевшего ему мучительного налёта «хорошего мальчика» и «лучшего в семье ребёнка» — вот каким он предстал. Ему не было стыдно. Ему было страшно и одиноко, но он сам избрал эту дорогу, потому что не мог позориться перед всеми. Ни за что. — Лёша, ты как? Со старлеем не поладил, что ли? Я тебе тут каши принёс, а ты… — Убирайся, Мартынов! Не нужна мне каша, ничего не надо! Миска полетела на землю и ужин был испорчен. Гришин глянул на свою дрожащую руку, которой он оттолкнул протянутую еду, и вдруг преобразился в лице — губы дрогнули, глаза заблестели от вновь подступивших слёз и дыхание, прежде спокойное, стало шумным, как после долгого бега. — Сергей, ты извини… — запоздало протараторил он, глядя, как сослуживец поднял свой котелок. Невозможно было определить, о чем он думал в ту секунду. — Извини за это, слышишь, я… Я же не нарочно! Мартынов! Но тот уходил, не оборачиваясь, и уходил спешно, с таким видом, будто подошёл не иначе как к клетке с древним и ужасным чудовищем. Гришин не сомневался, что на самом деле Мартынова била крупная дрожь — по пути он пару раз споткнулся, чуть не выронил котелок, где недавно была горячая каша. А когда его фигура пропала среди других людей, Лёша бросил несобранной свою винтовку и обхватил колени руками, раскачиваясь из стороны в сторону и жмуря веки, точно слепой котёнок. Он упал на траву и тихо заплакал, задыхаясь и роя твёрдую землю ногтями от бессилия, осознания собственной совершенной никчёмности. Встать он так и не смог. *** Прошло несколько дней, в течение которых Алексей почти не видел Тарасова. Не видел, и всё тут. Они могли пересечься у полевой кухни, но даже не приветствовали друг друга, как будто и не были знакомы. Злость пропала из черт Виктора, однако он никогда не спешил никого прощать. Изредка можно было заметить его разговаривающим с капитаном Тихомировым, смеющимся и довольным — это означало для Алексея, что старший лейтенант вполне себя неплохо чувствовал, просто… в Гришине будто бы не нуждался. Знал бы он, какая неразбериха, какой желание заговорить бушевало внутри у Лёши. Стоило увидеть где-то впереди широкую мускулистую спину — и сразу дрожь пробегала по всему телу, хотелось то бежать куда подальше, чтобы случайно не попасться на глаза Виктору, то хотелось остаться и доказать ему свою смелость. Хотелось крикнуть, что такого больше ни за что не повторится, что отныне и впредь он будет стрелять точно и без колебаний, что он не заставит волноваться и не налепит косяков, что он останется хорошим напарником, что он хотел тепла, в конце концов. Хотел неуверенно шутить и видеть, что Тарасову весело. Чтобы вернуть всё то, что было до инцидента за задании — отмотать время, убить хоть сотню фрицев за день, бесстрашно кинуться в огонь на помощь кому бы то ни было. — Почему я боюсь? — спрашивал себя Гришин и не находил ответа. — Почему? Почему страшно? Потому что с ним в один прекрасный день могли сделать то же самое? Нет. Не смерти он боялся, точно не её — он видел смерть в десять лет, когда умирал дед. Он лежал на постели, точно боец на дне окопа или в заснеженном зимнем поле, и тянул руку куда-то вперёд, что-то бормотал в бреду непонятное, называл чьи-то совершенно незнакомые имена, но всё это блекло по сравнению с видом его старческих пальцев и запястья, покрытого родинками разного размера. Смерть пришла за ним и уводила с собой. Бойцы не могли протянуть руки и тогда смерть тащила их на себе. Лёша всегда представлял смерть горбатой старухой с косой. Горб у неё был как раз из-за того, что она несла тех, кто не мог идти с ней сам. Смерть была в его понимании жалкой. Он не мог пугаться её. Он думал над этим без конца. Так много, что стал не высыпаться, лежал ночами, не сомкнув глаз. Гришин похудел и осунулся, глаза его, кажется, потухли окончательно. Он не сидел больше с товарищами у костра, не желая пугать их. Алексей не был против одиночества. — Завтра выдвигаемся. Голос Тарасова заставил Гришина вздрогнуть. Медленно, точно совсем не мог передвигаться, он обернулся назад. На лице Виктора, к его удивлению, была слабая улыбка. Неужели поиздеваться решил? — А вы уверены, что я там нужен? — язык у Лёши заплетался, дыхание перехватило, губы дрогнули. Он часто заморгал, отведя взгляд. — Товарищ старший лейтенант, я подвел. Что я могу… — Пойдём, пойдём. Захвати винтовку, всё как обычно. Прямо сейчас. — А как же завтра? — Завтра — это завтра. Я говорю про сегодня. Не было сомнений в том, что Тарасов вёл его на «свободную охоту». Он поменял привычную для себя «светку» на трёхлинейку, хоть никогда её особо и не любил, и шагал вперёд легким шагом, ничего не объясняя и думая о чем-то своём. Алексей, следуя за ним, всё время оглядывался назад, беспокойно ёжился, а потом и вовсе намертво вцепился в ремень своей винтовки на плече. Собрались они довольно быстро и товарищей покинули под ответственность Тарасова. Всё походило на какое-то издевательство, розыгрыш, шутку. На «охоту» Виктор ходил один, а Гришина с собой прежде не брал — Лёша и не пытался узнавать причину, ибо ему было так куда комфортнее. В конце концов, подобными делами надо заниматься в одиночку, чтобы уменьшить вероятность обнаружения, а Тарасов был мастером по маскировке и считался довольно опытным стрелком. Ни один фашист не скрылся бы от его пули. И вот теперь Гришин слепо следовал за ним, дергая нервно проклятущий ремень и понимая, что его слегка подташнивает. Но он не посмел заявлять о плохом самочувствии, не посмел в очередной раз проявить трусость. Тошнота — это ничего. Руки, ноги целы — и так сойдёт. — Товарищ старший лейтенант, я ведь всё время в паре работал, был наводчиком, — сказал Алексей, пытаясь привлечь внимание к себе. — Вы же видели, что стрельба на самом деле даётся мне нелегко, да и вы меня раньше с собой не брали. Зачем? Тарасов обернулся к нему. Его улыбка была загадочной, точно у Сфинкса, синие глаза были лениво прищурены, но не теряли пленяющей красоты. — Смотри, — сказал он, будто мучая своей улыбкой, и присел около груды камней. Большие и маленькие, они казались неплохим местом для их «лёжки», и похоже было, что Виктор знал об этом месте давно. — Это идеальная позиция. Они все будут внизу. Алексей не унимался. — Товарищ старший лейтенант, почему? Ответьте на мой вопрос. — Потому что, — Тарасов присел, вытащив из вещмешка за спиной дополнительный прицел, — увидеть нас будет чрезвычайно трудно среди камней и травы, а мы их перестреляем как перепёлок. — Нет, я не о том. Виктор, зачем ты взял меня с собой? Однако даже обращение по имени ему не помогло. Тарасов хмыкнул, усмехнувшись, а потом, сорвав росший рядом одуванчик, протянул Гришину, негромко засмеявшись: — Дарю. Алексей неловко покрутил цветок в пальцах и с раздражённым вздохом бросил на траву. — Ты мне не скажешь? — Есть ли необходимость? — Тарасов больше не смотрел на него, возясь с маскировкой. — Ещё какая. Некоторое время длилось молчание. Минуту, десять минут, полчаса, час — Виктор дал надежду на объяснения и так же внезапно её отнял, а Гришину пришлось привычно покориться, отбросив к черту раздражение и разочарование, и помогать ему. Они лежали среди камней, следя в прицел за берегом небольшой речушки метрах в пятистах от них. — Место «хлебное», — сказал Тарасов, не отрываясь от прицела. — Немцы ходят сюда за водой в одно и то же время. Они знают, что здесь бывают снайперы, но выхода у них нет, как и другого источника. Идти на свой страх и риск с ведрами, зная, что тебя пристрелят… Алексей не стал отвечать ему. Он прикоснулся к винтовке, приник к прицелу и задержал дыхание. Раз, два… Расстояние до реки приличное, значит и отклонение пуль обещало быть таким же, и следить за этим нужно было внимательно. Виктору раз плюнуть, а Гришину… — Страшно? — снова услышал он голос Тарасова. А потом его теплая ладонь накрыла спину Лёши, и он почувствовал себя так, словно был только что завернут в толстое и мягкое одеяло. — Нет, — коротко ответил Гришин, и чуть дёрнул лопатками — чужие пальцы шутливо щипнули кожу, а через секунду снова стали будто ласковыми, трепетными. Они нашли линию позвоночника, расслабили напряжённые до этого плечи. Алексей вдохнул, вцепившись в винтовку. — Спокойнее. Она от тебя никуда не убежит. Низковатый голос Виктора успокаивал, точно шум прибоя. Гришин чуть ослабил хватку, прикрыл на мгновение глаза, а когда снова открыл их и посмотрел в прицел, то разом вздрогнул. — Идут. Они идут. Четверо, двое с оружием. — Убей. Четкая и жестокая команда зазвенела пощечиной в ушах. Гришин не сказал ни слова. Только палец устроил на спусковом крючке. — Стреляй, Алексей. Ты должен это сделать, ничего не попишешь. — Товарищ старший лейтенант, я сомневаюсь, что пока можно… Немцы набирали воду. Гришин навёл прицел на крайнего с карабином за плечом. Он слышал стук своего сердца необычайно громко и ясно. — Если дорог тебе твой дом, — угрожающе вдруг начал цитировать Тарасов, сдавив его плечо. — Нет, Виктор, послушай… Тот и не думал останавливаться. Вот зачем он взял его с собой. Чтобы научить, чтобы выгнать из него весь страх. Чтобы больше никогда не подвёл. — Где ты русским выкормлен был, — а пальцы Виктора всё сжимали и сжимали, уже царапали. — Под бревенчатым потолком… — Где ты в люльке качаясь плыл, — прошептали губы сами собой и Гришин, поймав фашиста в прицел, надавил на спусковой крючок. Всё? Нет, ещё трое. Рядом Тарасов подгонял, мучил его строками стихотворения Константина Симонова, нанизывал их одну за другой, не слушая просьб прекратить. — Если ты фашисту с ружьём не желаешь навек отдать дом, где жил ты, жену и мать… Гришин выстрелил во второй раз и попал в яблочко, но не видел этого, жмурясь и сцепив зубы. Слова гремели в его голове нескончаемым залпом. — Знай: никто её не спасёт, если ты её не спасёшь; Знай: никто его не убьет, если ты его не убьешь. Третий упал ничком, попытавшись бежать и выронив свою ношу. — Так убей же хоть одного, — сказал Гришин, вдыхая глубже. — Так убей же его скорей… Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей. Затихло всё кругом с последним, четвёртым выстрелом. Гришин медленно отстранился от прицела, шумно дыша через нос и опустив взгляд. В глазах предательски защипало… Незаметно ладонь старшего лейтенанта Тарасова опустилась на темную макушку, стала гладить с каким-то отеческим пониманием и будто бы лаской, ероша волосы. Вдруг повеяло холодом, поднялся ветер. Алексей привалился к чужой крепкой груди, сипло закашлявшись. Ему не было дурно, нет. Он просто устал, но понял это лишь сейчас. Виктор рядом вдруг сжал его пальцы и уткнулся в затылок — его дыхание грело. Гришин повернулся к нему лицом и сказал: — Как по-сибирски будет «я вас люблю»? — Что? — спросил Тарасов недоуменно, нахмурившись. — Да так, — Гришин улыбнулся слегка иронично. — Шутка с долей правды. Он поддался немного вперёд и, не встретив абсолютно никакого сопротивления, поцеловал чужой лоб со впадинкой. Но прежде, чем Лёша успел отстраниться, знакомые горячие руки схватили его за воротник и притянули ближе — ближе к знакомым синим глазам, смотревшим на него внимательно и мягко, точно гадавшим, сбежит он или нет; ближе к губам… Лёша прикрыл веки. Ему вдруг страшно захотелось рассмеяться, но он как всегда не успел.