Ты меня подстрелил в Сталинграде

— То есть как это — уезжаешь? Кроме тебя что, повоевать некому? Тарасов сидел за столом и уныло ковырял ложкой приготовленный ею недавно студень. Для Галины это было уже обыденной картиной — она как всегда что-то да сделала не так, не по рецепту, а может быть намеренно подсыпала немножко золы из печки, чтобы было «послаще». Муж сидел и даже не делал вид, что ему нравится — он совершенно не хотел есть приготовленную ею еду, домой заезжал редко, предпочитая ночевать где-нибудь в городе. Галя не удивилась бы, если бы узнала, что у него завелась любовница или даже несколько. Она могла бы ещё и радоваться этому, однако Виктор никогда не требовал от неё непременного исполнения супружеского долга. Она была ему противна, во всех отношениях. И ей это было известно. В комнату лился свет заходящего солнца — теплый и ласковый, летний, очень яркий. Галя не любила свет — она предпочитала больше свою холодную горницу со ставшей непривычно большой для неё кроватью на пружинах. Тарасов не ложился с ней, а ещё она похудела на пару килограмм, ключицы стали выдаваться ещё сильнее, узловатые и длинные пальцы казались пальцами дряхлой старухи. Она давно не причесывалась красиво, давно не красила губ, не делала всего того, что должна делать любая женщина, желающая выглядеть привлекательно. Сорок лет. Есть ли куда более поздний срок для таких дел? Только у тех, кто с возрастом становится всё красивее, расцветает на глазах. А Галя давно перестала быть такой. Старые платья, юбки и блузки, синяки под глазами и ранние морщины — вот её удел. Удел брошенной, никому не нужной приживалки с дочерью, мечтающей придушить своего бывшего уже супруга, но удерживающей себя только ради ребёнка. — Когда? — спросила она, понимая, что ответа всё равно не дождётся. Даже приблизительного. Он либо уедет на следующей неделе, либо уже завтра. — Знаешь же, что… — Галина, вот не начинай только, — резко оборвал её бывший супруг. Он должен был помогать деньгами ей с Надей, и ему явно претила сама мысль о том, что она, его бывшая жена, будет тратить эти средства на что-то ещё. Галя тратила. Из мести. На дочку более чем хватало. Она не одобряла военной карьеры Тарасова и постоянно упрашивала его найти место поспокойнее, а во время брака, в самом начале, когда была глупой и молодой, надеялась на мирную работу у Виктора. Этого не случилось. На завод он не вернулся, по профессии работать отказался, и целыми днями грезил о войсках, винтовках и званиях. Он не думал о Гале, не думал, что ей это может не понравиться — она всегда была где-то побоку, её мнение в этом вопросе учитывалось так же, как мнение таракана. Сейчас она уже ничего ему открыто не говорила и не вступала в спор. — Этот Сталин ни к чему не приведёт нас, — сказала Галина, с громким стуком отбирая у Тарасова миску с так и не тронутым студнем, и принялась накладывать в новую тарелку варёную картошку. Впрочем, она скорее была сырой и пресной — некоторые оплошности на кухне совершались намеренно. — Он только мается ерундой в своем Кремле, затевает войну с кем хочет, а вы и рады! Вояки… Говорила мне мама, выходи за промышленника. Уже давно бы в Москву уехала или Ленинград, а там ни забот, ни хлопот… Тарасов не стал ей возражать. Он потыкал дымящиеся зеленоватые клубни и отбросил вилку на стол. — Тебя кто готовить учил? Она не сварилась. Ты ещё и отравить меня соланином хочешь? — Готовь сам, если не нравится. Галя прекрасно понимала, что делает. Раздосадованная своей неудачей, она отвернулась и закатила глаза. Ну почему этот проклятый рабочий с завода настолько умный? Давно пора на тот свет. Прирезать его ножом во сне было бы сподручнее, но Галина почему-то воздерживалась от этого метода. — Что я тебе сделал? — донеслось до её ушей. Этот вопрос означал, что он разгадал её замыслы и теперь интересовался причиной её попыток его убить. — Хочешь попасть в сумасшедший дом? — Я в него попала, когда за тебя замуж вышла. — Тогда почему не сказала « нет»? Силком же не тащили. — А вот на тебя понадеялась, дурака. Что любить будешь, согревать, наряжать. Что меня хоть кто-то станет любить… — они слова сорвались с её губ невольно, нечаянно, но остановиться Галина не могла. — Что в итоге? Девять лет, за которые ты ни разу не проявил ко мне тепла. — Я тебе что, солнце, чтобы тепло дарить? Радуйся, что крыша над головой есть, пожрать на столе и ребёнок маленький по горнице бегает. И что побираться тебе не приходится. Дослушав его, она поняла, что ненавидела его с самого начала за эту непоколебимую, жестокую точку зрения — выходя замуж, женщина обязательно знает, на что соглашается. Для Тарасова не существовало ожиданий, мечты о счастье. Интересно, только с ней он был таким грубым? Галина знала, что он читал много книг, однако к ней он всегда обращался рубленными фразами, с резавшим ухо жаргоном и усталым тоном. Она ему и так давно надоела своими жалобами и поучениями, если можно было так назвать элементарные попытки в последние два года их брака расшевелить мужа, спасти семью. Она могла, но не хотела потом объяснять Наде, что папа нашёл себе местечко получше. А он нашёл. Точно нашёл. Вот ведь свинья неблагодарная! — Я отдала тебе почти десять лет жизни, — прошептала она дрогнувшим голосом, опустив голову. — Десять лет. Я увяла из-за тебя. Посмотри на моё лицо, посмотри на руки… Да я как вешалка, как старая кошёлка, потому что ночами не спала, боясь, как бы тебя не арестовали! А ты идёшь воевать за Сталина, за этого усатого прохиндея, который ходит по вашим трупам после своей победоносной войны!.. Её крик прервался звоном пощечины. Тарасов раньше никогда её не ударял. Галя поняла, что задела его за живое, за то немногое, чему он отдавался с искренним увлечением. Идеологии. Сама она её терпеть не могла. Безбожник, простой лейтенант, единственный источник её денег как средства существования — она не отрицала своей корысти, потому что в таких вопросах не умела врать. Ей ничего не стоило сказать, что человек — ненужный балласт. — Как жаль, что мне дочь у тебя отобрать нельзя, — сказал бывший супруг и вытер ладонь, которой нанёс удар, об чистую скатерть на столе. Словно дотронулся до чего-то отвратного. Таким он был только с ней. Холодным, равнодушным, подчас жестоким, не уважавшим её саму и её интересы. А других, других он любил, о да. Ещё как любил. Он оставил бы её подыхать здесь в одиночестве, заставил бы снова сесть за швейную машинку и получать копейки. Если бы не Надя. Ребёнок служил ей щитом. Капитан Тихомиров, непосредственный начальник Тарасова, тоже заезжал к ним. Он говорил, что хочет повидать мужа, но Галя-то догадывалась, что являлся он к ней. Чужим мужьям не приносят дорогих конфет, якобы всунутых заботливой женой «чтобы не идти с пустыми руками в гости». Та же жена никогда не позволит мужу унести бутылку чего-нибудь крепкого с дорогим ярлыком. Должно быть, сорокалетнему Тихомирову не хватало одной его дражайшей супруги, и поэтому он решил подобным образом захомутать пассию помоложе. Галя его как будто бы презирала, как будто бы жалела и в то же время сама тянулась к нему, когда он появлялся на пороге. Даже одалживала у соседки косметику и платья. Ей они все казались красивыми и яркими, но как только она надевала их на себя, красота превращалась в уродство. Почему она всегда всё портит? — Этот твой Тихомиров — хороший человек? — почти выкрикнула она Тарасову вслед, когда он поднялся со стула и широкими шагами направился к двери в другую горницу. Галя от неясного, но огромного желания услышать ответ, смяла дрожащими узловатыми пальцами скатерть и чуть было не перевернула стол. — Никто не жаловался, — ответил Виктор, криво усмехнувшись. Для него, разумеется, не было секретом то, что капитан ухаживал за ней. Если так можно было назвать эти конфетно-алкогольные подарки вперемешку с цветами, то сорванными с луга по пути к избе, то купленными уже в городе. Упорным Тихомиров точно был. Зато она знала, что с этого дня он долго не будет к ней заезжать. Всё из-за Сталина. Да-да. Всё из-за войны. *** — Ветер умеренный, северо-северо-западный. Дальность стрельбы от двухсот до двухсот двадцати метров. Отклонение пули от десяти до девятнадцати с половиной сантиметров соответственно, — Тарасов диктовал сам себе расчеты и записывал их в офицерском планшете, пока Гришин готовил их «лёжку». Он явно тоже был рад тому, что не придётся валяться в мокром снегу и мёрзнуть — на дворе стояло лето, теплое и похрустывающее, будто яблоко. Холода не было и в помине. Алексей закопошился, заёрзал, и Виктор с ироничной усмешкой стал наблюдать за ним — вроде тридцать два года парню, а до сих пор где-то да накосячит. Ударить бы его сейчас, как тогда, тоненькой палочкой — хлестко и внезапно… Тарасов, впрочем, шутил. Любил он шутить в уме, с самим собой, чтобы кроме него этих шуток никто не слышал. И не знал. Проверив расчеты, старший лейтенант снял с плеча винтовку и хлопнул от души ладонью по стволу. «Светка» была довольно прихотлива в обращении в отличие от той же трёхлинейки, да и забот с ней всегда хватало помимо этого, однако другое оружие Виктор предпочитал не брать. Он ещё раз проверил вещмешок, посмотрел, на месте ли дополнительный прицел, аптечка и прочее — кажется, ничего не пропало, не вывалилось после их драки. Голова ещё немного побаливала в том месте, где Гришин дёрнул его за волосы, да и щека тоже, что обещало явное появление синяка, однако Тарасов напарника не винил. Всем иногда надо выпустить пар, а уж зная натуру Алексея, горячую и нетерпимую к несправедливости, какой-либо подлости и жестокости, можно было ясно сказать, что он сделал то, что должен был сделать. Попытался вправить Тарасову мозги. С ним всегда так было — очень трудно. Говорили, что он был способным учеником в снайперской школе, но ведь тамошнее ощущение имело мало общего с тем, что чувствуешь, когда стреляешь в живого человека. Трепет, волнение, неуверенность, холод в кончиках пальцев, жмущих на пусковой крючок — будто дух смерти шёл прямо из твоих рук к этому самому солдату, которого ты секунду назад убил. Поначалу бывало страшно и непривычно, многое снилось в кошмарах, а потом дискомфорт слабел. Год спустя ты уже не задумывался над этим. Так было с Виктором. А Алексей… Алексей никогда этого не понял бы. Тарасов услышал тихий вздох сквозь поток мыслей и прильнул к прицелу винтовки. В то же время очень сильно хотелось сжать рядом непривычно широкое плечо этого нескладного мужчины, оставшегося в душе совсем ещё юношей. Юношей, бунтующим против правил, против всего, что по его мнению не являлось истиной. Он убивал немцев, однако на секунду, на короткое мгновение видел их людьми. Обыкновенными людьми со своими желаниями, страхами и мечтами. Одно лишь это крошечное промедление, сомнение могло погубить всё. Ему нельзя было быть снайпером. И всё же они работали вместе. — Алексей, — шепнул Тарасов, краем глаза глянув на напарника, — опять дрожишь. Ты дрожишь. Снова и снова. Гришин его то ли не слышал, то ли был слишком взволнован, чтобы обращать внимание. Он лежал на земле, совсем незаметный издалека с их позиции, и лишь лицо его было каким-то бледноватым, искаженным страхом. Он превратился вдруг в напуганного, тонкошеего мальчишку с заострившимися чертами. Боялся. — Алёша, — снова позвал он. — Чего ты боишься? Гришин посмотрел на него с каким-то стыдом, опустив тотчас же карие глаза вниз, но ответить не смог — даже рта не посмел раскрыть. Его губы подрагивали. — Не молчи. Плюнув на задачу, старший лейтенант оторвался от прицела и нашёл чужую руку на спусковом крючке. Холодная как ледышка, а на лбу пот выступил. Виктор и не сдержался — сгрёб Лёшу в охапку и тряхнул с силой, вцепился намертво, поглядывая беспокойно в сторону. И ведь неизвестно, когда немцы появятся — может, через секунду, а может и через час. А рядом — Лёша, оцепеневший, будто в своём мире находившийся, неизвестно отчего ужаснувшийся. Ради него только случалось такое — чтобы и винтовку бросить, и всё на свете, и во весь рост подняться, чтобы раненого на себе тащить. Гришин ведь не трусил. Гришин был человечным. Оттого, может быть, Виктор был к нему так сильно привязан? — На меня смотри, — шипел Тарасов, сдавив побелевшими пальцами чужие плечи, и зубы стиснул так, что заскрипели. — Чего ты боишься, ну?! — Да не знаю, товарищ старший лейтенант! Гришин зажмурился, рванувшись было в сторону, однако Тарасов удержал его, повалил обратно на землю, сжав в ладонях лицо. Убивать боялся, кошмарами мучился — видно было по глазам, по синякам, по истеричному тону. А ведь несколько минут назад был спокойным. Вернее, лишь делал вид. Сколько времени уже прошло, а он не смог научиться. И Виктор, черт побери, вместо того, чтобы ругать его, мог сказать лишь единственное слово — держись. Ни тона поднять был не в силах, ни ругательствами сыпать — не то время для таких вещей. Не тот случай. Не тот человек. — Как же так вышло, — прошептал он, прикоснувшись пальцами к его лбу и щекам, пытаясь успокоить, — что ты за всё это время с ума не сошел? Как, Лёш? Этого он бы никогда не узнал. Гришин не слушал его вопросов — мрачно глянул только исподлобья, а затем высвободился из ослабевших объятий, будто помощь отверг, постыдился своего поведения, и снова потянулся к винтовке. Временами на него ещё накатывал приступ дрожи и, кажется, тошнота. Но в тот день он не сказал ни слова о своих страхах. Он словно умер душевно на весь этот тяжёлый остаток дня.