Возвращенец

Уже в клубе я прочитал сообщение от Ильи. Он и загадочный Гоша задерживались. Я поначалу расстроился, но, выпив залпом пару стопок, расслабился и наконец огляделся по сторонам. Внимание привлек темноволосый мужчина, сидящий в стороне от меня. Молчаливый кивок с его стороны и полуулыбка показались мне достаточными сигналом к действию. — Сергей, — поздоровался я. — Шура. — Рука мягкая, сухая… Посмотрели друг на друга пристально, словно обнюхались, как два кабеля, случайно пересекших друг другу дорогу. — Просто Шура и все? — Я вообще такой. Без затей. Можно, конечно, Александр Владимирович, но не в такой же обстановке. — Он засмеялся легко и непринуждённо, а потом предложил: — выпьем? Я кивнул и подозвал бармена. — За что пьем, Шура? — А давай за тебя? — Не возражаю. Чувствовалось, что я ему симпатичен. И он мне сразу же приглянулся. Простой, без затей, не размалеванный и не строящий из себя никого. Я придвинул стул, на котором Шура сидел, и позволил себе нагло пялиться на тонкие стрелы губ и гладко выбритую, ухоженную кожу лица. — Ты красивый, — подытожил я. — Не поверишь, но мне это известно… — Какие планы на вечер? — Совместные с тобой, — не прерывая зрительный контакт, отозвался Шура и встал. Крепкий, широкоплечий, мы были с ним одного роста. Я притянул парня за шею и поцеловал. — Ко мне, ладно? — шепнул он и пошел вперед. Машину Шура вел бережно и уверенно, лишь изредка поглядывая в мою сторону. Я растекся на переднем сиденье, впервые в жизни ощущая себя настоящей шлюхой. Решив в этот вечер доверить самое святое, что еще оставалось в жизни — свою анальную девственность, — я не очень понимал, чего ожидать и как сказать об этом, поэтому просто отдался во власть ситуации и Шуркиных горячих рук. — Ты всегда такой? — шептал он, целуя шею. — Какой? — В клубе ты казался более… эм… активным. — Проблемы? — Наоборот, — и он потянул майку вверх, обнажая накаченные мышцы. Как завороженный, я скользнул ладонью по гладкой коже, обвел пальцем темнеющие соски и, дойдя до пряжки ремня, замялся. — Сделай все сам, ладно? — Меня несло в неизвестность, и я совершенно не хотел сопротивляться. Шура вдруг отстранился и внимательно посмотрел на меня. — Ты очень необычный, Сергей. В первый раз, что ли? Либо… — Без либо, — я стянул остатки одежды и разлегся на кровати, попутно отмечая приятный аромат постельного белья. — То есть… ты… Слушай, если это прикол, то давай остановимся прямо сейчас. — Ты член свой трогал? Уже поздно. Хватит строить из себя джентльмена. Трахни меня, а? И для справки, если тебе станет морально легче, секс с мужчиной у меня уже был. Только в другой роли. — Ясно, — парень выглядел озадаченным и немного смущенным. — Больно будет… — Не стеклянный, не разобьюсь. Доверился я не сразу. Сначала храбрился, а окончательно расслабился только тогда, когда Шура лег на меня сверху, и я ощутил тяжесть чужого тела. От него шло обволакивающее тепло. В отличии от Данилы с его вечными горько-цветочными ароматами, он пах мужчиной. «Вот и правильно, — пронеслось в голове, — пусть меня отшпилит настоящий мачо». Поначалу все не ладилось, и я начал нервно смеяться. Мы запутывались в собственных конечностях, и наши тела никак не хотели подчиняться первобытному зову плоти. А потом до меня дошло, что было не так. — Ляг. Мне нужно контролировать ситуацию. Я так привык. От ощущения горячих пальцев я напрочь растерял контроль. Шура шипел подо мной сквозь зубы что-то невнятное, а я улетал в запредельные миры. — Вдох и на выдохе, — мягко скомандовал он, вставляя в меня казавшийся гигантским член. — Как ты вообще сможешь поместиться во мне… Ох… Блядь, Шура, больно… — Дыши. Давай. Иди навстречу боли, не зажимайся. — Блядь… ладно, ох… — Идиот! Ты зачем насаживаешься сам? Сумасшедший. Я же из последних сил держусь. — Продолжай. Я готов. — Снова вдох и на выдохе… — Сука…больно… Мы замерли. Я думал только о том, что сейчас либо соскочу, либо уже оседлаю эту дубину. — А еще много? Шура заржал: — Дохуя. — Тогда держи меня крепче, — выдохнув весь воздух из легких и максимально расслабившись, я начал насаживаться на член настолько глубоко, насколько это было вообще физически возможно. Мы оба зарычали. Я от боли, Шурка от наслаждения. — Ты самый настоящий идиот, — сипел он. — Замри. Дай себе привыкнуть. — Нет, не хочу. Хочу трахаться. Я склонился к Шуре и поцеловал его, прикусывая губы. Кажется, во мне дремала древнеримская распутница. Шура сжал ягодицы и снова зарычал. Где-то внутри еще далеко, но уже ощутимо сильно, зарождались первые волны наслаждения. В пульсирующей резью болевой точке стали угадываться еле различимые всполохи горячей неги. Я застонал и двинул бедрами вперед. — Вот… — протянул Шура, — пошел процесс. Я улыбнулся и закрыл глаза, отдаваясь новым ощущениям… … После мы лежали и курили, молча погрузившись каждый в свои мысли. — Если честно, я думал, мы друг другу подрочим и разойдемся, — выпуская струю белесого дыма, сказал он. За окном снова повалил снег. Тишина обволакивала и усыпляла. — Шур, подо мной так мокро. — Угу. Смазка, сперма. Тебе бы в душ. Только ходить ты вряд ли сможешь. И сидеть. — Он потушил сигарету и повернулся на бок. Провел шершавыми пальцами по соскам и, прикусив губу, посмотрел на меня игриво. Почувствовав, что начинаю тонуть в медово-карих глазах, я смущенно буркнул, надеясь, что слова растворятся в воздухе сами собой: — Мне понравилось. Очень. — Если наутро ты все еще будешь такого же мнения, считай, я поверил. Шура был хорошим. Домашним. Но сердце, и без того разбитое, сейчас совсем раскрошилось в мелкую пудру. Еще сильнее ощутив тоску по Даниле, я со всей обреченностью понял: противоядия от любви не существует. — А пошли со мной в душ? — предложил я. — Страшно, что ли, одному? — Очень. — Иду! ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ Весна шумела по улицам звонкой капелью и неугомонными птичьими переливами. Я докурил последнюю в пачке сигарету, прикрыл форточку и, закрыв глаза, мысленно пробежался по списку вещей. В квартире царил полный хаос. Сбор чемодана — моя личная пытка. Носки без пары, мятые майки, запропастившиеся куда-то ботинки — кромешный ад. Я мотался между шкафом и дорожной сумкой, как тигр в клетке. — Ну чего ты звонишь в который раз?! — огрызнулся я. — Нравится тебя злить. — Супер! Поддержка восьмидесятого уровня. — Сереж, прости. Ты чего нервничаешь? — Сам не пойму. Бесят сборы эти. С детства ненавижу. Ладно, не отвлекай меня. — Скоро приеду, люблю тебя. — И я тебя. Шура повесил трубку, а я оглядел руины из разбросанных вещей: — Да пошло оно все. В морозильнике остывала бутылка виски и я, недолго думая, налил себе пред-командировочной дозы. Вот так однажды проведя ночь с Шурой, я задержался на долгие годы. Мы совпали отмершими кусками души, которые зияют в самом центре груди незаживающими ранами. Доверились друг другу и стали жить вместе. Я рассказал о Даниле, а он о своей безответной любви с красивым армянским именем. Решили, что когда кто-то устанет или найдет себе другого, второй не будет устраивать истерик. Разойдемся так же, как и сошлись, после бурного секса. Мне нравилось жить с ним. Хорошо. Спокойно. По-семейному душевно. О Даниле я не забывал. Он снился мне иногда в липких, тревожных снах, после которых я просыпался весь разбитый и утыкался в надежную Шуркину спину. Но все же образ его с течением времени потускнел, стал размытым, нечетким. Порой я невольно ощущал прежнюю давящую сердце тоску по нему, которая теперь, в этой новой семейно-размеренной жизни, скорее мешала. Только как избавиться от нее, я не знал… -- В командировку я ехал с коллегой. Виталий слыл у нас в коллективе суровым молчуном. Говорил мало и только по делу. Он был старше меня лет на десять, и с ним я чувствовал себя наивным пацаном. — Ты антисоциален, Сергей, — отчитывал он, когда я, не поддаваясь на уговоры пройтись по магазинам в поисках сувениров, засел в номере, бездумно переключая каналы. Виталий не говорил по английский и самостоятельное барражирование по местным шоппинг-центрам было затруднено. — Ладно, — обреченно отозвался я, глядя, как здоровенный мужик под два метра ростом с густой растительностью на всем теле стоит, мило выпятив губу, и того и гляди расплачется от безысходности. — Я твой должник, — просиял он. — Понимаешь, Олька, ну жена моя, велела привезти ей… — Только не говори, что цветочек аленький. — Почти. Бусы ей нужны из настоящего граната. Она вычитала где-то, что именно здесь, в этом городе… — Я понял, понял, — в очередной раз перебив Виталика, сказал я. — Пошли, купим твоей жене самый дорогие бусы! Виталий оказался не таким суровым, каким выглядел на работе, и под конец нашего необузданного шопинга, в результате которого я оказался счастливым обладателем новых часов, мы решили заглянуть в один из местных баров. — Посмотрим, как иховый народ пить умеет, — недвусмысленно зыркнув на меня, сказал Виталий. Мысль тащить на себе его пьяную тушку обратно в гостиницу не особенно радовала, но и отказать себе в удовольствии лицезреть бывшего военного, да и просто забавного коллегу в состоянии легкого (а, может, и тяжелого) опьянения я не мог. Посетителей не было. Звучала медленная, приглушенная музыка. В глубине пространного зала я разглядел барную стойку. — А где же местная молодежь? — разочарованно спросил Виталий. Я пожал плечами: — Рано еще. Работают. Мы не спеша выпили по бокалу красного полусухого вина, параллельно практикуя Виталин никудышный английский в разговоре с барменом. — О, раша… — мечтательно произнес смуглый красавец, подозрительно сверкая в мою сторону голубыми глазами. — Да, да. Раша. Холодно и медведи, — жестикулировал в ответ коллега, пытаясь компенсировать незнание английского размашистыми движениями рук. Казалось, он не замечал откровенно флирта в мой адрес. — Do you like it here? — Чего он хочет, а, Сережа? — Спрашивает, нравится ли тебе тут. — Я любовался тем, как Виталий стесняется и смущенно пытается вспомнить хоть одно слово из школьного курса. — Просто кивни ему. — Ага, йес, — послушно замотал он головой. — Ну все, пошли отсюда, с меня уже семь потов сошло, а английский я так и не вспомнил. Мы расплатились и направились к выходу. Виталий все сокрушался отсутствию шумной толпы заморских граждан. Краем глаза увидел посетителя, проходящего мимо нас. Отчего-то немного повело в сторону, и я задел его плечом. Замер. Учуял знакомый аромат. Обернулся, уже зная, кого сейчас увижу. Данила подстригся. Загорел и сменил цвет волос. Платиновый мальчик-паж смотрел на меня, гордо вздернув острый подбородок. — Сергей, — как сквозь вату услышал я. — Вот так встреча. В груди неприятно заныло. — Данила, — пробормотал я. Наверное, мне полагалось познакомить коллегу с бывшим любовником. Завести светскую беседу о трудностях гомосексуализма и причинах иммиграции русских геев. Или сделать вид, что обознался, и убежать прочь. Может, нужно постараться улыбнуться, сделать вид, что я рад, что все супер, зашибись. Привет, старый друг. Но я онемел и оцепенел. Смотрел на Данилу, выпучив глаза. — Серега, — я пришел в себя оттого, что Виталий тряс меня за плечо. — Пора мне, а ты оставайся со своим знакомым. — Что? — не понимая, о чем говорит коллега, я тщетно пытался сконцентрироваться. — Ну и унесло тебя с одного-то бокала. Твой друг, Данила, да? — Виталий кинул в сторону взгляд. — Ага. Ну так он говорит, что вы не виделись много лет. Короче, я на такси и в гостиницу. Давай, до завтра. Продолжаю стоять остолбеневшим истуканом, не могу пошевелиться. Да что же за дерьмо! Может, меня парализовало? — Сережа, — голос Данилы проникает в самые недра души, и я оттаиваю, как мальчик Кай из детской сказки. Он ведет за собой, невесомо касаясь предплечья, а я тяну носом запах парфюма, и воспоминания прошлой, словно чужой жизни каскадом разноцветных картинок обрушиваются на меня… Ночной клуб… Звездочка танцует, увлекает в свои сети… Испуганный и смущенный продавец-консультант по имени Данила… Занюханная парадная, чужая квартира, резкие, неприятные запахи и шок от понимания того, кто Он такой и чем занимается… Бухающее в груди сердце, до краев заполненное любовью… Его руки, губы, кожа — жар тела, стыд и страсть, смешанные в один тугой узел… Липкий страх, адреналин и привкус крови на губах… Его безумный, пустой взгляд… Наши ночи — так мало… мало… мало… Уезжай! А я остаюсь… Я идиот… Неизлечимый кретин… Я тебя так любил. И люблю. Это уже навсегда. И столько воды утекло. Безвозвратно потерянное время… Идем узкими коридорами. Сворачиваем куда-то вправо, подныривая под незаметную арку. Даня набирает код на панели, расположенной у двери. Откуда знает комбинацию? Раздается приглушенный писк и дверь со щелчком подается. Мы входим в просторное помещение. Даня тянется, чтобы включить свет, но я не выдерживаю и вжимаю его в стену. Наваливаюсь. Шарю руками по телу, прощупывая каждый миллиметр. Он не сопротивляется? Нет. Позволяет. Утыкаюсь куда-то в шею. Снова втягиваю запах. — Данила, — выдыхаю осипшим голосом. И тихое «да» окончательно лишает воли. Целую напористо, даже грубо. И слабое «еще» придает уверенности. Все правильно. Подхватываю его, он совсем легкий. Несу, слыша шепот: «Слева, диван…» Раздеваю, срывая бесконечные слои одежды. Рычу от нетерпения и, наконец видя обнажённое тело, произношу вымученное: — Как же я скучал… -- Не хочу расспрашивать о прошлом. Задавать бессмысленные вопросы «зачем» и «почему». Разве только узнать: — Ты счастлив? Данила долго молчал. Курил отвернувшись. — Я свободен. У меня есть деньги. Независимость. Наверное, это и есть счастье. Киваю. — Свободен… то есть один или это фигура речи? — А тебе какая разница, Сережа? Ты же не один. — Откуда знаешь? — Ты выглядишь обласканным и удовлетворенным. И, к сожалению, это не моих рук дело, — грустно улыбнувшись, подытожил он. И сразу между нами выросла стена. Кирпич на кирпиче. Не пробить, не сломать. Мы снова далеки друг от друга, хотя лежим на одном узком диване. Кажется, что, как и тогда, нас объединяет лишь страсть. Только необъяснимое притяжение двух тел. Я думаю о Шуре и чувствую, как сердце начинает царапать совесть. — Был один мужчина. Я даже… — Данила усмехнулся как-то горько и, прикрыв глаза, продолжил, — мне казалось, что я полюбил его. Не так как тебя, но полюбил. А он… Все, что я сейчас имею, — благодаря нему. — Расстались? — прочищая горло, спрашиваю я, отчего-то уже зная наперед, каким будет ответ. — Он умер год назад. Мы замолчали. — Мне очень жаль, Дань… Я развернулся к нему и хотел обнять, но он вдруг встал и отошел к окну, а потом заплакал, сотрясаясь всем телом. Когда так плачут, слова утешения не нужны. Объятия и обещания, что все будет хорошо, тоже лишние. Когда так плачут, и я понял это сразу, нужно просто быть рядом. Я подошел совсем близко, так, чтобы при желании он мог на меня опереться. Даня прильнул почти сразу же. Обвил руками. Прижался, продолжая отчаянно шмыгать носом. — Тише… тише… Такая жизнь, Дань. Такая жизнь. -- Он подвез меня до гостиницы. В пути мы напряженно молчали. Все было понятно без слов. Разные жизни. Разные мы. Я не рассказал о том, как скучал. О том, что буду скучать еще сильнее. И о том, что у меня есть Шура. И он умолчал о чем-то своем, что сделало его взрослее, решительнее и жестче. — Еще увидимся, да? — с безысходной надеждой спросил я, уже выходя из машины. — Чем черт не шутит, — неуверенно ответил Даня, стараясь не смотреть мне в глаза. Я кивнул. Попроси остаться. Позови меня. Намекни, что я нужен тебе. Позволь исправить глупые ошибки молодости. — Сережа… — Что? Он смотрел внимательно, чуть сведя брови к переносице, а потом замотал головой, как будто отвечая «нет» на немые вопросы. — Пора ехать. Ну, пока. — Пока. Мы расстались, так и не поставив ни точки, ни запятой. Я еще долго стоял, провожая взглядом авто, и даже когда оно скрылось за поворотом, продолжил мучительно всматриваться вдаль. На что я надеялся? Я сам этого не понимал. Усилием воли оторвав будто приклеенные к разгоряченному асфальту ботинки, я пошел в номер. -- Шура встречал в аэропорту. Мы молча дошли до машины, он взял дорожную сумку и легко закинул на заднее сидение. — Ну-ка дай лоб, — деловито скомандовал он. — Ясно. Простыл. У тебя тридцать восемь, не меньше, я температуру определяю с точностью до запятой. — Смена климата всего лишь, — буркнул я. — И как тебя угораздило! А Виталий как? — Вроде ничего. Норм. Дома меня уложили в кровать, укутали будто мумию, напоили горячим чаем с малиновым вареньем, накормили вкуснейшими бутербродами. От стыда и тоски хотелось плакать. Хотелось поделиться с Шуркой всем, что было на душе, что горело и жгло покруче температуры. Но разве же я мог? — Сережа, у тебя все хорошо? — уже под вечер спросил Шура, методично стряхивая градусник. — Угу. — На работе нормально? — Угу. — Ты просто … как будто витаешь где-то. Очень далеко. Мы погрузились в молчание. Шурка вернул градусник в футляр и отложил тот в сторону. Он сидел рядом со мной и гладил по руке, изучая в тысячный раз все мои родинки… И неожиданно это стало единственно правильным. И единственно нужным. Важным. Важнее всего на свете. И мне стало легче дышать. Жизнь прожить — не поле перейти, так, кажется, говорят? У каждого есть своя Звёздочка — такая далёкая, такая манящая… И у каждого есть свой Причал. — Я вернулся. — М? — переспросил он, не понимая, о чем это я. — Шура… — Я потянул его на себя и поцеловал нежно и благодарно. Я Вернулся К тебе.