город, которого нет на карте

Слушай. Там тихие взрывы. Там солнце погибло. Там, далеко, все прошло. Там исчезло искусство, В пыль превратились деревья и розы пропали. Там я скажу тебе – но бестелесно, беззвучно – Главное слово. Последнее важное слово. И ты услышишь меня. [c] – Эвиг Кайт

lorde - the louvre

Ренджун ненавидит мертвое искусство; то, которое пробитые пулями холсты, сожженные до пепла палитры, разлитые хаотично краски (вязкое месиво) и тихое эхо, отскакивающее от белых стен полуразрушенных старых музеев. Ренджун ненавидит мертвые города; города, которых нет ни на одной карте, которые дотлевают, как окурки в стеклянной пепельнице, превращаясь в какие-то молекулы, маковые зерна, пыль с книжных полок, прах догоревших комет. Ренджун ненавидит свое отражение в треснувшем зеркале в прихожей; оно кажется ему неживым, измученным, пустым. Это – не лик святого, не икона Богородицы, не фотография с обложки Nylon. Какие к черту обложки. Скорее уж старые полароиды. Выцветшие до пепла, до звездных крупиц, до монотонного шума; тысячи мелких галактик на неровной текстуре кожи. Ренджун медленно проводит ладонью по подбородку и ощущает кончиками пальцев колкость легкой небритости – это нормально, это повседневно, как его пахнущая сигаретами толстовка, исцарапанные ладони и запястья, старенькие кеды, одинокий кактус на письменном столе. Есть вещи, которые учат нас умирать. Например? Красное вино, запитое виски, минералкой и снова вином; классическая музыка, старые книги, сломанное оружие, сломанные люди, кухонные ножи и поцарапанные пластинки. Как это связано? Все это есть у Ренджуна. Ренджун не боится смерти. (Магия?) В галерее на его стареньком Blackberry всего три фотографии – учебное расписание, сине-черные грозовые тучи на вечернем майском небе и одинокое пьяное селфи с уличной кошкой на фоне серого асфальта и прорастающей сквозь трещины зеленой травы. Ренджун пьет в одиночестве. Ренджун всегда пьет в одиночестве. Наверное, в этой привычке можно найти что-то очаровательное, но больше только тоскливого; во многом неоправданно тоскливого. Одинокая комната, вино в пакете из картона, керамическая белая кружка и выцветшие старые постеры на стенах; одна семейная фотография в рамке на прикроватной тумбочке, шторы, которые по ночам слегка приподнимаются от ветра, и жутко холодная постель. Ренджун думает, что в этом всем можно найти отражение его самого, если очень постараться. А еще в свалке из его записных книжек, которые перепачканы и перепорчены чернилами вдоль и поперек. Ренджун собирается оставить себя во всех этих вещах, когда ему придется уйти. /// Когда начинаются первые заморозки и сухая земля покрывается налетом тонкого невидимого льда, для города наступает настоящая зима – облачная, темная, парализующая все живое, заключающая все светлое в черный могильный камень. Джено начинает носить зимний пуховик цвета нэви с примесью серости грязного асфальта – настолько большой, что в нем с легкостью могут уместиться несколько маленьких вселенных. В теплых объятиях, заботливых сильных руках – как угодно. Ренджун ходит в плотной толстовке – прячет лицо, замерзшие руки, всегда смотрит только себе под ноги. Они знакомятся случайно – в день геноцида уличных кошек, ну или что-то в таком роде; Ренджун беспокоится о том, куда подевались все брошенные и несчастные братья его меньшие, которых он периодически подкармливал за зданием школы. Один он остался – тоже, по сути, ничей; но в этом нет ничего удивительного или необъяснимого – просто Ренджун там, где и должен быть. Одергивает толстовку, присаживается на корточки на промерзшем асфальте и тянет руку в пустоту – тщетно ждет, что сейчас прибежит, к примеру, его любимая рыжая тощая Мэйси и ткнется мокрым носом в дрожащую ладонь. Этого не происходит. Ренджун продолжает ждать с отречением на лице – как будто внезапно опротивел сам себе – и до последнего не опускает руку, которая словно вот-вот должна сама безвольно упасть. – Что ты делаешь? – Ли Джено нависает над ним неприветливой сине-серой тенью, и Ренджун вздрагивает, растерянно глядя на него через плечо. – Коты все разбежались, прячутся в подвалах. – Мэйси должна прийти, – тихо бормочет Ренджун в ответ, поднимаясь на ноги и зачем-то отряхивая джинсы. Сначала он смотрит куда-то под подошвы своих ботинок – на дорожную пыль, полупрозрачный слой почти сошедшего снега и мелкие, едва заметные трещины в асфальте, но затем устремляет взгляд чуть дальше – на безжизненный зимний пейзаж, припорошенные снегом скамейки в пустующем сквере и тяжелые серые облака, стекающие куда-то за горизонт. – Она всегда приходит. – Мэйси? – переспрашивает Джено, закуривая странную тонкую сигарету. – Какое дурацкое имя для кошки. Он оказывается холодным ублюдком – просто невероятным, про таких, наверное, пишут в книгах; и Ренджун думает, что если это – очередной наивный шаблонный сюжет, то Джено в нем явно антагонист. Ренджуну не нравится эта история – лучше бы оборвать. И хочется напиться (о, ему давно так сильно не хотелось напиться!); а курить он бросил еще летом. Ли Джено – холодный ублюдок; в нем ни грамма простого человеческого понимания, ни единого солнечного луча, которые просыпаются и расчерчивают грязный асфальт и городские крыши по весне. Ренджун думает, что он – маленький невзрачный кусок, отколовшийся от айсберга, и место ему – где-то в Антарктиде, где льды никогда не тают. Золотой ребенок. Местное лето – если честно – совсем не для него. Но немногим позже Джено доказывает обратное. /// Зимними вечерами Сеул становится прекрасным до невозможности; даже такой – разрушенный войной, (не до конца) восставший из пепла, грязный и пыльный. Для Ренджуна родной город – как больной хромой старик, который, собравшись с последними силами, хватается руками за жизнь, больше ему не принадлежащую. Или как наркоман на героиновой ломке, который во время срыва избивает до полусмерти всех тех, кого любит и кто любит его. Этот город забрал у Ренджуна все, кроме его болезненного тела. Он хотел бы сравнить себя с цветком, который, несмотря ни на что, пробивается к солнцу сквозь толщу асфальта, но такие нелепые и бессмысленные слова сейчас совсем ни к чему; на самом деле, Ренджун все еще верит, что в мире, который его окружает, осталось что-то прекрасное. Только у солнца какой-то радиоактивный свет, дожди – кислота, смола и кровь; под ногами хрустят арбузные корочки, человеческие останки, и бесконечным потоком ползут куда-то противные скользкие мокрицы. На уроках скучно. В принципе, обыденно и посредственно – конспекты, шуршание бумаги, пятна от чернил, крошево карандашных грифелей, записки, шепот, смешки, чей-то пристальный взгляд на спине… Ренджун оборачивается, потому что хочет стряхнуть его с себя, как случайно прицепившийся к пальто осенний листок; на последней парте в среднем ряду лежит, оставив руки покоиться под головой, Джено, и смотрит на него исподлобья тоскливо – взглядом, в котором, может показаться, разливается и выходит из берегов весь Мировой океан. После уроков Ренджун приходит покормить Мэйси или хоть кого-то, но никого не находит; маленький пакетик с кормом отправляется обратно в рюкзак, и Ренджун убеждает себя, что завтра все обязательно будет иначе. Но почему-то повседневность для него выходит из строя, и это нельзя никак объяснить; ведь он привык к жизни отшельника, который пытается оправдать свои несовершенные ошибки разными мелочными делами на благо обществу. Летом он, например, три раза в неделю подрабатывал волонтером, участвовал в благотворительных акциях, направленных на помощь детям, которые остались сиротами после войны. Таким, как он сам. А зимой настроение только размазаться по городским улицам, а лучше по своей постели, слушать инди, заедать бессмысленной попсой по телевизору и много спать, кутаясь в теплые вещи. «Благие дела подождут до лучших времен», – думает Ренджун, приходя домой и пытаясь разложить частички себя по местам. Разбитые отцовские часы отправляются на полочку над кроватью, худи сменяется домашней футболкой, и так становится легче. Ренджун делает уроки, пьет горячий чай, иногда переключая внимание на мокрый снег за окном, а затем снова возвращаясь к учебникам. Именно так и проходит его жизнь в те моменты, когда он не позволяет себе поддаваться слабостям и слишком сильно углубляться в прошлое; прошлое из этой битвы, безусловно, выходит победителем. /// Когда мама Ренджуна погибала от пожара в одном из центральных городских торговых центров, он сам мирно спал в своей постели, крепко обнимая любимую мягкую игрушку – кенгуру с неестественно большими глазами. В детстве эта игрушка ему нравилась, но с годами начала пугать; в один мерзкопакостный промозглый осенний день Ренджун просто выкинул ее, завернув в черный мусорный пакет (в такие обычно прячут трупы) и ушел, не оборачиваясь. Почему-то ему казалось, что это может как-то повлиять на его воспоминания о прошлом, но они неминуемо становились все более болезненными с каждым днем. Это одно из кошмарных свойств абсолютно любых воспоминаний. Ренджун почему-то знает, что у Ли Джено все в порядке; что он не просыпается посреди ночи в холодном поту от кошмаров, которые преследуют и не хотят прекращаться, не лазит в особенно тоскливые дни по разрушенным и заброшенным зданиям полумертвого города, где следы от пуль и крови на стенах; его не преследует это бесконечное моральное разложение, невозможность связно мыслить, за ним не бродят по пятам призраки прошлого, которые, как чьи-то неспокойные души, просят для себя немного жертв, немного свежей крови. Они поедают Ренджуна, как противные скользкие черви, – его самого и все, что от него в конце концов остается; а остается так мало (и то недолговечное) – его растянутые худи, старенькая гитара, на которой любил играть отец, записные книжки, остро заточенный карандаш и детские рисунки. Что-то, от чего не хочется избавляться, даже если оно приносит нестерпимую боль. И поначалу Ренджун думает, что самым правильным будет остаться – стать тем насыщенно-зеленым ростком, умело проделывающим трещину в асфальте; как пытка с бамбуком, гильотина или выстрел в висок – жизнь после смерти такая нестерпимо сложная. И исхудавшая, как девочка-подросток, питающаяся одной только водой; или школьник, давно и устойчиво сидящий на тяжелых наркотиках. Почему-то Ренджуну кажется, что Мэйси умерла. Почему-то ему хочется думать и говорить именно так, по-человечески – «умерла», ведь как раз-таки человеческого в старенькой рыжей кошке было больше, нежели почти в каждом ныне живущем. Даже в самом Ренджуне нет столько этой сумасшедшей тяги к жизни – он просто не понимает, откуда она берется; наверное, этому учатся долго и упорно (учились – сейчас такое, скорее всего, уже не практикуют). Но все же какая-то часть его верит, что Мэйси жива – быть может, посапывает тихо в каком-то темном сыром подвале, покорно ожидая скорой неминуемой кончины; Ренджун не без иронии полагает, что эта кошка – воплощение его самого, ослабленного и измученного, но все еще способного проживать каждый день, как впервые, как едва родившись на свет. Когда мама Ренджуна погибала от пожара в одном из центральных городских торговых центров, он видел самые прекрасные сны: ему снились сказки, которые она рассказывала перед сном, чтобы после мягко поцеловать в лоб с нежной-нежной любящей улыбкой. И это было так естественно, это воспринималось как нечто бессмертное, как то, что не может исчезнуть; Ренджуну, маленькому и наивному, казалось, что даже когда весь мир умрет, сгорит в мучительной агонии, его мать, сидящая у кровати под желтоватым светом ночника в форме молодого месяца, останется. И будет бесконечно читать своему сыну сказки, которые на самом деле были и не сказками вовсе. Ренджун до сих пор помнит. Антуан де Сент-Экзюпери – «Маленький принц» и «…там хорошо, где нас нет». Это было волшебно, как тот самый период жизни, когда ты еще не беспокоишься из-за каких-то глобальных проблем, ежедневные переживания не выедают твой мозг настырными паразитами, а весь окружающий мир кажется прекрасной сказкой, где все красочное и совсем нет боли. Ренджун до сих пор помнит. Ренджуну девятнадцать, и он понимает, что жизнь – это своеобразный концлагерь, из которого если и выходят, то только самые стойкие. И у него есть вполне весомые основания так считать. /// – Мне почему-то кажется, что ты меня преследуешь, – Ренджун практически бездумно листает какую-то старую потрепанную книгу у стеллажа в школьной библиотеке, пока Джено настырно стоит рядом и настырно почти дышит ему в ухо. Он ничего по сути не делает, но все равно остается настырным – удивительное человеческое свойство. – Не нужно. – Почему? – незамедлительно спрашивает Джено, и голос у него такой мягкий-мягкий, и на мягкость эту не влияет даже легкая хрипловатость от слабеньких сигарет. Ренджуну врезается в уши это тихое «Почему?», и он с усталым вздохом ставит книгу обратно на полку, тут же оборачиваясь. Джено смотрит прямо ему в глаза – внимательно и наивно немного, как любознательный ребенок; и сейчас почему-то даже не чувствуется их заметная разница в росте – Джено выше почти на две головы, и не то чтобы Ренджуна это особо смущает, но находиться в непосредственной близости от кого-то настолько высокого… весьма странно. – Это не преследование, это интерес. – Замечательно, – бормочет Ренджун, проходя мимо него, но Джено тут же устремляется следом – как бродячий кот, увязавшийся за первым, кто бросил небрежный взгляд в его сторону. В итоге Ренджун оказывается загнанным в тупик – прижатым лопатками к стеллажу с книгами по искусству, без видимых путей отступления; только вперед, а впереди – Джено, прячущий руки за спину и смотрящий на него внимательно с легкой полуулыбкой. – Ты же вроде популярный, так иди к своим друзьям, тусуйся с ними. Может, я и выгляжу так, как будто нуждаюсь в собеседнике, но это неправда. Мне есть с кем поговорить. «Например, со стенами своей комнаты. Или с Мэйси. Или с бабушкой, которая раньше по вечерам любила вязать и смотреть кулинарные шоу». Ренджун вздыхает, с ощутимой неловкостью отводя взгляд и невесомо проводя пальцами по книжным корешкам на полке за своей спиной. «Только они меня и слушают». – Мы столько вместе учимся, а ни разу толком не общались, – спокойно отвечает Джено. Ренджун напрягается и почти закатывает глаза, но продолжает слушать его из банальной вежливости. – Ты про меня немного знаешь, это радует. А я про тебя? Только то, что ты от всех прячешься. – И что же ты хочешь узнать? – стараясь звучать максимально холодно, спрашивает Ренджун, непроизвольно вдыхая полной грудью чуть сыроватый запах старых книг и типографской краски. Джено пожимает плечами, мол, «что угодно», и Ренджун шумно вздыхает – «Ладно, чистая формальность, ничего большего, окей». – У меня очень скучая жизнь. Я иду в школу, потом прихожу домой, делаю уроки, сплю, а утром снова иду в школу, и так по кругу. В свободное время, которого почти нет, я читаю и гуляю по городу, а летом подрабатываю. Наверняка ты знаешь… – Ренджун на миг прикрывает глаза, переводя дыхание и стараясь перетерпеть резкий укол боли где-то между ребер – сухой и трухлой, как скрипящие гнилые половицы. – Наверняка ты знаешь, что мои родители погибли несколько лет назад – отец был солдатом, а мать… она… Он обрывается, качает легко головой и переходит на хриплый, слабенький полушепот. – Пожалуйста, не заставляй меня рассказывать обо всем. – Не нужно, – Джено тут же качает головой, поджимая губы, и Ренджун легко благодарно кивает, опуская задумчивый взгляд на дорогие часы на его запястье. Он чувствует, что тяжелый стеллаж за спиной – единственное, что сейчас помогает ему держаться на ногах, в которых чувствуется резкая и почти болезненная ломота. – Прости, я не хотел, чтобы ты углублялся так сильно, я… – Я лучше пойду, – обрывает его Ренджун, поправляя шлейку рюкзака на плече и стремительно направляясь прочь из библиотеки. Конечно, он лопатками чувствует тоскливый взгляд, устремленный ему вслед. Ренджун забегает в туалет и несколько раз умывается ледяной водой. Становится легче. Затем закидывает рюкзак на подоконник, достает оттуда маленькую баночку с обезболивающим и глотает без воды сразу две таблетки в оболочке – лучше предупредить головную боль, чем потом пытаться от нее избавиться. /// На закате мир прекрасен. Весь без исключения – почему-то каждую улицу хочется задушить в крепких объятиях, прижать к себе и не отпускать до нехватки воздуха; здесь австралийское солнце, запах морской соли в холодном воздухе, беспрестанные тропические дожди и дым кубинских сигар. А еще снег под ногами – хаотично рассыпавшийся белый порошок, под которым (наверняка!) среди грязи и неглубоких маленьких трещин в асфальте умирает мучительной смертью что-то действительно важное. – Тебе не холодно? – с сомнением спрашивает Джено. На самом деле, он видит и понимает, что холодно. – Нет, – лжет Ренджун, и ладони в карманах его толстовки так сильно дрожат, и он никак не может их успокоить. Но сегодня на всех термометрах ниже нуля на два-три градуса – немного лучше, чем вчера, и позавчера, и вообще когда-либо в эту ужасно тоскливую зиму. Джено резко останавливается посреди улицы и стаскивает с себя пуховик; Ренджун проходит немного вперед и не успевает даже обернуться, как чувствует резкий прилив приятного тепла – оно мелкими разрядами тока проникает под кожу и согревает поначалу плечи, а потом и все остальное тело – безвольное и хрупкое. На миг Ренджуну кажется, что это объятия, но затем он понимает, что Джено попросту отдал ему свою куртку – теперь стоит рядом в одной только рубашке и улыбается с трудом, как будто ему совсем немного больно, но он старается этого не показывать. – Зачем? Это все, что может произнести Ренджун. На его плечах – куртка, которая больше его на несколько размеров, и он искренне не может понять, как вообще сумел настолько сильно привыкнуть к холоду, что тепло сейчас кажется ему чем-то неестественным. – Забери обратно, придурок. – Нет, – спокойно отвечает Джено и, спрятав руки в карманы штанов, понемногу шагает вперед. – Идиот, забери, – Ренджун пытается вспомнить еще какие-то оскорбления, но стаскивать с плеч пуховик не спешит; в голову внезапно ударяет осознание того, как некоторые самые повседневные и простые вещи могут дарить так много счастья после своего длительного отсутствия. – Мне не холодно, я сказал. А у самого руки бледные, как у мертвеца, от холодного ветра, пробирающего до самых костей. У Ренджуна совсем не получается быть хоть немного настойчивым, потому что на самом деле он только и умеет, что выглядеть жалко (и у него это отменно выходит). Джено ему не верит и даже не хочет слушать, и так они пешком доходят до самого дома; до его, Ренджуна, дома. И только на пороге, нехотя отдавая обратно пуховик и тут же чувствуя резкий прилив холода, он пытается вспомнить, почему вообще согласился на столь спонтанную компанию. Просто Джено сказал, что им в одну сторону. Но когда входная дверь захлопывается, Ренджун тайком выглядывает в окно и видит, что он уходит в совсем противоположном направлении. Тем же вечером он делает в одном из своих потрепанных блокнотов такую запись:

«Мне кажется, что некоторые вещи в мире довольно закономерны. Я отчаянно пытаюсь верить в то, что люди хорошие и что они создают в мире разруху и бесконечный геноцид не от скуки. Я пытаюсь верить, что все плохое – нужное, что без плохого нет и хорошего. Бездна взывает к бездне, но почему же это правило не может работать в обратном направлении? Добро от добра, радость от радости, любовь от любви? Сегодняшний день поменял местами что-то во мне, понажимал какие-то неизвестные кнопки, подергал за рычаги, сломал панель управления, выбил свет и оставил все мое нутро в кромешной темноте. Придя домой, я пытался согреться за чашкой отвратного черного чая и бесконечно много думал о неспособности мира полностью восстанавливаться после каких-то радикальных изменений и разрушений. Это как с человеком – переболев тяжелой болезнью единожды, он уже никогда не станет прежним собой; но возможно, он станет сильнее? Я не знаю. Я так отчаянно ищу ответ на этот вопрос и никак не могу найти. Мы, человечество, – огромный цельный организм, удары по которому ведут к неминуемым последствиям. Так почему же мы избиваем сами себя? Разве это не противоречит всем существующим законам здравого смысла? Это – непрерывная цепь, бесконечный круг омертвления, семь с половиной миллиардов самоубийц. А сколько нас осталось в этой стране? В этом городе, который дышит смолой и дымом разорванных снарядов? За что погибли мои родители? За идею? За жизнь остальных? Что ж, я не вижу этой жизни, как бы ни старался увидеть. И я думаю, что организм, именуемый человечеством, совсем скоро столкнется со своей неизбежной гибелью. <…> Ли Джено по необъяснимой причине заставляет меня улыбаться. Я не знаю, как это происходит, я не очень люблю людей, потому что не понимаю их, но Джено… он близок мне. Близок на том уровне, на котором я сближаюсь с любым из уличных котов, которых подкармливаю практически с рук. Но Джено – не уличный кот; он, насколько мне известно, капитан баскетбольной команды и пользуется большой популярностью у всей школы. Однако во время уроков и на переменах он смотрит только на меня, и мне почему-то стыдно перед ним, хоть я и привык не оправдывать чужих ожиданий; мне стыдно, потому что я не общительный, не популярный, мною никто не интересуется, и никто не хочет со мной общаться. Я привык, это моя зона комфорта. <…> Незаметно и бесшумно прогуливаясь по школьным коридорам во время перерывов между занятиями, я отметил для себя следующие вещи: 1) Ты важен, если ты красив. Или если тебя есть за что жалеть. И я не знаю, что из этого хуже. 2) Если ты не нравишься кому-то важному, то не нравишься всем. Я даже посмел предположить, что другие не трогают меня только потому, что Ли Джено лояльно ко мне относится. Но потом я вспомнил, что сирота, и причин для рассуждений стало больше. Я не хочу, чтобы меня жалели. Я хочу быть важной и равноправной частичкой общества, а не той, которую можно только обнять и плакать. Почему они сочувствуют детям из социальной рекламы, но не замечают того, что происходит у них под носом? В туалете на третьем этаже продают наркотики зимой, потому что зимой туда никто не приходит – там выбито окно и стоит жуткий холод. Однажды мне предложили купить героин, но я отказался, а когда пришел домой, то первым делом погуглил, как быстро и как болезненно героин смог бы меня убить. На всякий случай я записал его в особый список, но пытаться достать пока не буду – не хочу, чтобы у меня были проблемы. На сегодня все. Напишу, как только случится что-нибудь важное».

/// Джено начинает периодически поджидать его возле здания школы по окончанию занятий, и Ренджуну это кажется настолько странным и неуместным, что он просто старается прятаться в толпе, сливаться с потоком учеников, становиться невидимым (о, это он хорошо умеет!); но Джено, похоже, вездесущий – зовет его издалека, машет рукой и улыбается своей обаятельной улыбкой. Ренджун каждый раз хочет сделать вид, что не слышит, но совесть ему не позволяет; к сожалению, он не привык игнорировать людей. Джено здоровается с ним сдержанным кивком, а когда они отходят чуть дальше от школы – накидывает на ренджуновы плечи свой пуховик. Ренджун хмурится, дует потрескавшиеся от холода губы, но молчит, не смея спорить. Все его естество умоляет о помощи – убежать подальше, скрыться от чужого взгляда, от кирпичных стен городских зданий, неудержимого снегопада и полуразрушенных улиц, которые следят за ним практически неотрывно. За пять лет немногое изменилось – отстройка города продвигается медленно, некоторые здания не восстанавливаются вообще – стоят себе смирно, разломанные, разрушенные, заброшенные, ничьи. Ренджун любит прятаться в них, нагибаться под низкими потолками, вдыхать запах осевшей пыли, водить пальцами по покрытым смоляным налетом стенам. – Где ты был? – украдкой спрашивает Джено, кутаясь в свой огромный свитер и внимательно глядя на Ренджуна, который ступает осторожно по тонкой корочке льда на асфальте и уже выглядывает вдалеке свой дом – серое невзрачное пятнышко на белом полотне города. В небе, кажется, все еще пролетают военные самолеты, а где-то вдали (совсем-совсем далеко) разрываются снаряды. Но это уже не здесь. И здесь больше не будет. Можно выпить ромашкового чая и уснуть спокойно. – Когда это все началось, я имею в виду. Ты помнишь? – Спал в своей кровати, – Ренджун пожимает плечами – «А что тут помнить?» – и вертит головой, пытаясь стряхнуть снежные хлопья с соломенного цвета челки. – Когда я проснулся, то услышал с нижнего этажа дома громкую ругню – и все на китайском. За окном сверкал огнями ночной город, а вдали поднималось облако черного-черного дыма. Я стоял посреди комнаты в своей пижаме с ракетами, крепко прижимая к себе любимую мягкую игрушку, а потом в комнату вбежала мама и резко меня обняла. Она почему-то плакала, и тогда я еще не понимал, почему, так что просто попросил ее немного мне почитать. Она согласилась, и под «Маленького принца» я довольно быстро уснул – не потому, что мне было скучно, а потому, что фантазия также порождает сонливость. Когда я проснулся следующим утром, дома не было никого, кроме бабушки, которая на кухне готовила жареный рис под монотонный звук новостей из радио. Я позавтракал и, ничего не спрашивая, пошел делать уроки. Осознание того, что началась война, пришло ко мне немногим позже, когда вечером мама вернулась с работы и сказала, что отцу пришлось отправиться на фронт. Ренджун запинается и тихо шмыгает носом – воспоминаний так много, что они мешаются в его голове в жуткую кашу. Джено слушает внимательно, молчаливо, и один раз тянется в карман – быть может, достать сигареты, – но в какой-то момент словно одергивает себя и опускает руки. – Я много плакал – я очень много плакал, потому что не успел попрощаться. Отец был тем человеком, у которого мне всегда хотелось учиться – наукам, искусству, простым человеческим ценностям. Но своим уходом он дал мне понять, что самая главная ценность – это семья, а затем и государство, которое тебе нужно защищать, – Ренджун разводит руками, невольно вдыхает легкий шлейф сигаретного дыма, исходящий от куртки на своих плечах, и несколько секунд молча смотрит на задумчивого и немного грустного Джено. – Эта война забрала у меня все, она забрала мое детство, моих родителей, мое будущее. Бабушка много раз хотела увезти меня в Гирин, но я решил, что правильным будет остаться здесь. И мысленно он добавляет: «Даже несмотря на то, что отныне я ненавижу засыпать и просыпаться в этом городе». – Мне больно, – и все же правда сама рвется наружу. – Больно думать о потерянном времени, обо всех тех днях, которые я не смог оставить себе. Это как собрать вещи и уйти, чтобы никогда не вернуться, понимаешь? – Боль хочет, чтобы ее чувствовали, – тут Ренджун почти смеется – «Надо же, цитирует Джона Грина», – а Джено смотрит на него с сомнением и хмурится. – Между прочим, когда я прочитал эту книгу, многие вещи остались трудными для понимания, но конкретно эта строчка словно прошла сквозь меня и оставила неизгладимое впечатление. – И что, например, ты не понял? – спрашивает Ренджун, тем самым подтверждая, что тоже читал Грина. Правда, это было так давно, что он уже толком и не помнит некоторых отдельных моментов. – Почему Хейзел назвала себя гранатой. – За это я не очень люблю Грина, – Ренджун пожимает плечами и мысленно обещает Джено все объяснить, когда придет нужное время. Кажется, впервые в жизни он чувствует себя в роли такого себе начитанного и занудного хена, хоть и разница в их возрасте совсем небольшая. – Он делает простые вещи сложными. Они доходят до дома, Ренджун немного мнется на пороге, протягивает Джено куртку, а тот отмахивается – «Оставь себе»; Ренджун недоверчиво хмурится – «Ты серьезно?» – но в следующее мгновение прижимает пуховик к себе и благодарно склоняет голову. Джено легко машет ему рукой на прощание и уже собирается уйти, но в последний момент вдруг оборачивается, как будто вспоминая о чем-то важном. – Придешь ко мне на игру завтра вечером? – с надеждой спрашивает он, выжидающе глядя на Ренджуна. – Баскетбол, да? – уточняет тот, перебирая в кармане штанов ключи. Джено активно кивает, и в этот момент Ренджуну почему-то совсем не хочется его разочаровывать. – Я… я… И на несмелом выдохе: – Хорошо. Джено улыбается, когда уходит. (Запах сигарет никак не может выветриться с его куртки, но Ренджуну это даже нравится.) Он оставляет после себя намек на что-то теплое – как оттаявший снег, раскрошенный лед, легкий весенний ветер и первые несмелые ростки в грязной земле. ///

imagine dragons - i bet my life

Трибуны мигают ярким светом – какие-то неоново-зеленые, они сверкают и переливаются, люди повсюду шумят, и они слишком, слишком громкие для Ренджуна, который просто стоит у ступенек, пока другие толкают его в плечи и спину, и думает, что ему не стоило вообще приходить. Стадион какой-то слишком огромный, и яркие прожекторы повсюду буквально заливают его белыми бликами; высоко вверху – накрытие, больше напоминающее иллюзорный полупрозрачный купол. Трибуны заполняются все стремительнее, хоть и до игры еще около часа – Ренджун находит себе место где-то с краю, где он будет максимально незаметен, и сгибает спину, задумчиво глядя на свой пластиковый стакан с остывающим травяным чаем. Несколько раз ему приходится встать, чтобы пропустить шумные неугомонные компании вглубь ряда, – кто-то наступает ему на ноги, кто-то нечаянно толкает, и Ренджун разливает на себя половину своего чая. Мысленно он проклинает весь окружающий мир и собирается уйти как можно скорее, но остается, как только вспоминает, что на нем все еще куртка Джено – пожалуй, единственный источник тепла на всей этой необъятной планете; и он пообещал Джено прийти. Вдруг все вокруг взрывается шумом – еще более сильным, чем до этого. Начинается игра – Ренджун опускается на свое место и ничего больше не помнит. Все происходит как в тумане, и когда он после окончания игры выходит на улицу, то небо обрушивается мокрым снегом на его плечи. Ренджун мнет в дрожащей ладони пустой картонный стаканчик, когда его окольцовывает небольшая компания рослых ребят, каждый из которых смотрит с прищуром и вызовом. И не то чтобы Ренджуну страшно – вообще-то, нечто подобное давно должно было произойти; ему совсем не жаль своего тела (даже в момент, когда кто-то решает развлечься) – когда он зажмуривается, мысленно готовясь к первому удару, только ничтожно тоненькая нить не дает ему оторваться от реальности и исчезнуть в призрачном небытие. Ренджун не успевает досчитать до трех, как кто-то хватает его за руку. Он распахивает глаза и видит Джено, который стоит рядом с ним плечом к плечу – его волосы влажные, а дыхание сорванное – и приветливо смотрит на ребят, собравшихся вокруг. – Я попросил их последить, чтобы ты не убежал и я смог увести тебя на афтепати, – спокойно объясняет Джено, и Ренджун в этот момент судорожно выдыхает, хоть ему и не становится легче ни на толику. – Ну, знаешь, отпраздновать победу и все такое. – Я, вообще-то… – Ренджун мнется, осторожно отдергивая руку и поспешно пряча в карман куртки. – Кстати, ты уже не можешь отказаться, – обрывает его какой-то безымянный парень с низким прокуренным голосом, а Джено только поддакивает и оживленно кивает, неотрывно глядя на Ренджуна. И Ренджуну приходится сдаться. «Афтепати так афтепати», – думает он, когда они заваливаются в какой-то полуразваленный фургон, обклеенный изнутри плакатами олдскульных рок-групп, и на ощутимой скорости устремляются вниз по покрытой тонкой корочкой льда дороге. Ренджун сидит у маленького пыльного окна и неотрывно смотрит на здания, горящие неоновыми огнями и рождественскими гирляндами, на электрические провода, виднеющийся вдали Намсан и башню, давно уже выведенную из строя; дальше – поля, заканчивающиеся где-то у горизонта, частные домики с укрытыми снегом двориками и небо – безоблачное, ясное-ясное даже поздним вечером, усыпанное кристаллами звезд. Ренджун отвлекается лишь единожды – Джено сидит рядом с ним и тоже смотрит в окно; на сидении напротив неотрывно целуется какая-то парочка совсем незнакомых людей, и Ренджуну от происходящего становится неловко, но потом Джено переводит на него свой самый теплый взгляд – «Расслабься, все в порядке», – и все действительно оказывается в порядке. Ренджун вспоминает о своем недавнем желании напиться. Он сбрасывает чужую куртку в чужом доме, едва ли не приклеивается к Джено застенчиво и ходит только за ним, боясь хоть к чему-то прикоснуться. Джено поглядывает на него как-то странно – не то с улыбкой, не то с недоумением (а может, все вместе) – и наполняет пластиковые стаканчики бурбоном, соджу, коньяком и вином. Сначала Ренджун пьет вино, потом запивает виски с колой, а потом уже ничего не помнит – его заносит на чужую кухню, размазывает по чужому светлому паркету, и он просто лежит на полу, воображая звезды на потолке и взглядом рисуя невидимые созвездия. За тонкими стенами – музыка и громкий смех. Здесь – вакуум и отчего-то (хотя Ренджун подсознательно знает, отчего) – слишком сильная гравитация. Рядом в какой-то момент появляется Джено (это чувствуется так, словно он никогда и не исчезал) – от него пахнет алкоголем, сигаретами и сладким женским парфюмом. Ренджун думает, что это ничего. – Хейзел считала себя гранатой, потому что боялась причинить боль близким людям, – шепотом произносит Ренджун, неотрывно глядя в потолок. Джено устремляет в его сторону чуть затуманенный взгляд. – Это нормально – когда ты боишься быть обузой, проблемой, от которой нельзя избавиться – только ждать с болью в сердце чего-то неминуемого. Поэтому Хейзел пыталась отстраниться от Огастуса, хотела, чтобы он забыл ее, понимаешь? Джено долго молчит – так долго, что Ренджун поворачивается к нему и пристально всматривается в его глубокие темные глаза на расстоянии нескольких сантиметров; пол под лопатками наверняка холодный, но сейчас это почти не ощущается. Ренджун только чувствует, как сильно опьянение давит на виски и как у него переворачивается что-то внутри, скручивается в тугую спираль и болит, и гноится, и не дает ровно дышать. Но в этом моменте все равно есть что-то прекрасное – взять хотя бы то, каким далеким кажется пронзительный шум который (всего лишь!) за тонкой стеной от них. – Я бы хотел понимать, – наконец шепотом отвечает Джено, и Ренджун зачем-то кивает. (Но он ведь понимает.) /// Ренджуну было семнадцать, когда он начал планировать самоубийство. За прошедшее время его список разнообразных способов для этого пополнялся постепенно, медленно, порой немного нелогично. Ренджуну хотелось уйти как можно более безболезненно; часто он сидел на кровати в своей спальне, вертел в руках сломанный пистолет, оставленный отцом, и бесконечно много думал о том, каково же это – просто взять и выстрелить себе в голову. «Наверное, больно», – Ренджун шумно вздыхал и прятал пистолет обратно на антресоль. Самоубийство собиралось подождать до лучших времен; ждет до сих пор – прекрасные деньки все еще не настали, но в последнее время Ренджун слишком часто испытывает что-то похожее на радость, и это делает его слепым, глухим и забывчивым. Это пугает его, как неизвестность – «А что будет завтра?» – и как все существующие фобии; но логично ли бояться смерти, которой ждешь? Живешь, пока ждешь; а живешь ради чего? Ради смерти, по сути. Ренджуну было семнадцать, когда он начал планировать самоубийство. Прошло два года, и еще ни разу он не усомнился в том, что собирается сделать, как только придет подходящий день – сейчас почему-то как никогда отчетливо ощущается его близость. Когда призрачную радость хочется оборвать, избавиться от нее, как от раковой опухоли; радость нежелательная – это больно, наверное, – и она не исчезает просто так. И сейчас, когда все вокруг пропитано духом Рождества, когда улицы пестрят и искрятся праздничными огнями, Ренджун смотрит на свой дом. На место, которое когда-то было его домом. И ему хочется плакать – это нормально. Снег под ногами – подтаявший, грязный и вязкий, он подобен песку в пустыне, только, в отличие от него, ледяной, как несколько десятков Антарктид. Ренджуну не будет больно, когда придется уйти. (Главное – стрелять под нужным углом.) И кто-то обязательно станцует венский вальс на его костях (как прохожие на улицах сейчас ходят по трупам, закатанным в бетон, и злорадные мокрицы под толщей мертвой земли тихо посмеиваются над их глупостью). Нелогичностью. Смехотворностью. По сути, это все, что от людей остается, – паразиты, пережевывающие их дряблую кожу. /// Ренджуну хочется попросить Джено перестать ходить за ним; перестать поджидать у дверей школы, окликать в коридорах, высматривать в толпах. Разве в этом есть толк? Почему среди всех пятисот (или сколько их там) человек (ох, а во всем мире целых семь с половиной миллиардов!) Джено заметил именно его? Почему именно ему отдал свою куртку? Почему именно с ним захотел поговорить о боли? Сбежав с последнего урока, Ренджун прячется в сквере за школой, сидит на одной из скамеек под укрытым снегом деревом и мнет в замерших руках маленький пакетик с кошачьим кормом. Приходит Мэйси и запрыгивает ему на колени. Ей холодно – Ренджун боится пошевелиться. Он замирает на мгновение, затаивает дыхание, но потом раскрывает дрожащими ладонями пакет и рассыпает корм у подошв своих истоптанных ботинок. Мэйси тут же спрыгивает, потягивается и зевает, а после начинает с аппетитом есть. Ренджун молчаливо и задумчиво наблюдает за тем, как дергается ее хвост, выпирают острые лопатки, и тает снег, запутавшийся в бледно-рыжей шерсти. – Так и знал, что ты будешь здесь, – Ренджун вздрагивает и тут же расслабляется, прикрывая глаза. Джено обходит скамейку и присаживается рядом с ним. Они едва-едва соприкасаются предплечьями и долго молчат. Ренджун уже привык – вообще-то, ему достаточно комфортно просто молчать. – Как себя чувствуешь после игры? – осторожно интересуется Джено. Конечно, Ренджун понимает, что он имеет в виду. – Это я у тебя должен спросить, – с легкой усмешкой качает головой он, наблюдая за тем, как Мэйси тычется носом в его ботинок. – Очередная победа и все такое. – Победы со временем теряют ценность, – спокойно отвечает Джено. Ренджун с тоской кивает, хотя мысленно он где-то совсем далеко. Представляет себе большой просторный дом, две машины, полки с кубками и медалями в комнате Джено; и там все белое, синее, золотое – так много тепла, так много солнца. И мама, которая (все еще) целует в макушку по утрам; но где-то (он точно знает) строится новый дом – и там цветущая веранда, пионы и хризантемы, пустующая стеклянная пепельница и уютное кресло. И мир – идеализированный, как в книгах и кино. Ренджуну почти физически больно думать об этом, так что Джено снова переключает его внимание на себя. – Ты спросишь у меня, нравится ли мне то, что я делаю, и знаешь, что я скажу? Ренджун пожимает плечами – «Догадываюсь» – и наблюдает за тем, как Мэйси скручивается клубочком в снегу, собираясь поспать; кажется, что ей совсем не холодно. Ей не нужно кутаться в чужой пуховик, дышать дымом чужих сигарет, пытаться отличить реальность от сна – «Как странно то, что для кого-то я – больше, чем призрак» – и перечитывать свои записные книжки каждый раз перед сном, думая, что, быть может, вот уже совсем скоро, настанет нужное время. – Все, что есть хорошего в победах, – это вечеринки в их честь, – Ренджун тихо шмыгает носом. Джено закуривает – легкие у него, наверное, совсем уже ни к черту. – Это как возможность поесть на похоронах. Ренджун переводит на Джено несмелый взгляд. Тот курит и просто смотрит на него – не вопросительно, не растерянно, не так, как будто считает своей обязанностью вот-вот что-то сказать; нет – он смотрит и молчит. Начинается снег. Ренджун накидывает на голову капюшон. Мэйси нехотя просыпается и пытается отмахнуться от снежинок, падающих ей на голову. И все внезапно становится каким-то очень закономерным; Ренджун все еще не знает, с какой целью он проснется завтрашним утром, почему пойдет в школу (чтобы после вернуться домой?) и ближе к рассвету уснет на четыре часа. – Кстати, насчет вечеринок, – Джено резко прерывает их долгий и безмолвный зрительный контакт. – Мы с ребятами подберем тебя вечером в пятницу, поедем к Намсану смотреть на фейерверки. С этими словами он поднимается с места, хлопает Ренджуна по спине – неуклюже, даже немного грубовато – и уходит прочь, оставляя после себя только резковатый сигаретный шлейф. Ренджун обнимает себя руками и долго-долго смотрит ему вслед. «Нормально ли это – бояться людей?»