37.34'N 126.58'E
26 ноября 2017 г., 19:06
Ведь если бы До рождения нам показали все боли и радости Человеческой жизни, Спроецировали их на купол местного планетария И дали взвесить одуванчики «за» и пули «против» На дешевых рыночных весах, Разве бы выбрали мы быть людьми? [c] – Эвиг Кайт
lorde - hard feelings / loveless
У Джено все прикосновения отдаются мурашками по коже. Он не понимает, в чем кроется причина его внезапной робости – никогда же таким не был – и почему он надеется, что каждый пристальный взгляд, который он почувствует на себе, будет принадлежать Ренджуну. Это не история любви – слишком монотонно, бесшумно и одинаково; но почему-то у тех, кому больно, самые красивые улыбки. И когда Ренджун улыбается – несмело и едва-едва, как будто только-только научился, – у Джено внутри переворачивается весь его неустойчивый мир. Это то, что не поддается здравому смыслу и любым объяснениям – просто существует и все. И делай с этим, черт возьми, что хочешь. Они едут к Намсану – снова все тот же фургончик (чертова консервная банка, набитая праздничной мишурой), бесконечные улицы за запотевшими стеклами и жутковатые разрушенные здания, освещенные лишь блеклым светом уличных фонарей; только на этот раз еще кто-то играет на гитаре незаурядную балладу, все громко подпевают, даже Ренджун – он посмеивается, иногда хрипло покашливает, но не прекращает петь. Джено подхватывает строчки почти сразу и вливается в общую волну голосов; Чону, привычно исполняющий роль водителя, сигналит какому-то медлительному таксисту и прорывается вперед на бессонной дороге, не забывая петь вместе со всеми. – А ты собирался отмечать Рождество дома, – стараясь перекричать песню, Джено немного склоняется к сидящему рядом Ренджуну, который кутается в свой длиннющий шарф и протирает им стекла круглых очков. – Не жалеешь, что с нами поехал? Их пятеро или шестеро плюс гитара, в салоне пахнет корицей и вишневыми сигаретами; из старенькой магнитолы играет на средней громкости что-то от Arctic Monkeys, и Чону в такт постукивает пальцами по рулю. Кто-то просит его сделать громче, и он делает; Ренджун неловко мнется, ни с кем не говорит, но робко улыбается, стоит только кому-то на него посмотреть. Он весенний мальчик. Он воплощение теплоты. Рядом с ним Джено вообще не кажется, что окружающий мир – разрушен, что где-то еще взрываются мины и пули прорывают чьи-то жизни насквозь, что их полумертвый город дышит остатками выхлопных газов, кровоточит сквозь трещины в асфальте и записывает на листке пергамента завещание дрожащей от количества таблеток рукой. Это антиутопия. Жизнь после смерти. Неминуемый крах. Ренджун кусает потрескавшиеся губы и качает отрицательно головой – «Не жалею»; Джено удовлетворенно кивает и отрывает от него свой сосредоточенный взгляд. Суен предлагает ему покурить, и он с благодарной улыбкой забирает зажженную сигарету из ее усыпанной браслетами и кольцами руки; Джено несильно затягивается и стряхивает пепел над пустой жестяной банкой из-под черри колы. Ренджун молчаливо наблюдает за каждым его небрежным жестом и оттого, похоже, даже не замечает, что они почти у Намсана – поэтому Джено делает все так поспешно, застегивая куртку и поправляя высокий воротник своего любимого ярко-желтого свитера. – Я хотел тебе кое-что сказать… – несмело выдыхает Ренджун, хрустя костяшками пальцев. – Приехали, ребята! – вдруг кричит Чону, и фургон резко тормозит; открываются дверцы, и Ренджуна подхватывает общий поток – он смеется, пока Суен дергает его за рукав пуховика и вытаскивает за собой на улицу. Джено отчего-то слишком тепло за этим всем наблюдать. Он выходит из фургона последним и на мгновение приваливается спиной к дверце, вдыхая полной грудью холодный вечерний воздух. Компания неспешно отходит все дальше, собираясь подняться к полуразрушенной башне; Ренджун кричит им вслед что-то о том, что они догонят, и остается здесь, неторопливо подходя к Джено и останавливаясь рядом с ним. Причина, по которой он захотел немного постоять, – слишком красивое ночное небо, усыпанное мириадами звезд; он захотел остаться и посмотреть. Ренджун прослеживает за его взглядом и молчит – слышно только его шумное неспокойное дыхание. Их фургончик кажется совсем неживым без горящего внутри света и прокуренного инди из старенькой магнитолы. Только немного покачивается висящая над водительским креслом безвкусная иконка, а на соседнем сидении смиренно покоится гитара. – Можно спросить? – Ренджун как будто в один момент набирается смелости. Джено незамедлительно кивает, переводя на него внимательный взгляд. – Почему именно я? – Потому что ты особенный, – и Джено даже не нужно знать суть вопроса, чтобы ответить правильно. Впрочем, здесь нет правильных или неправильных ответов – есть только то, о чем настырно кричит его собственное сознание. – Ты не стремишься быть хорошим для людей, не тянешься к ним, как цветок к солнечным лучам. Ты не ищешь внимания и тем самым приковываешь его к себе. Ренджун несколько секунд молчит, а затем вдруг смеется – легко и непринужденно, как с какой-то хорошей шутки, держа руку у солнечного сплетения; Джено смотрит на него недоуменно, но расслабленно, пока мимо снуют редкие прохожие и проезжают машины, набитые шумными компаниями, пока мир вокруг них, изломанный, все еще живет, дышит несмело и тяжело, но дышит. Ренджун кажется Джено ярким бельмом на фоне этого старого, грязного, исполосованного дорожками крови холста. Ему бы уехать подальше и цвести своим бархатным цветом где-то не здесь; слишком много весны в декабре, слишком много солнца в темной комнате, слишком много жизни там, где ей совсем нет места. – Я не стараюсь, – Ренджун пожимает плечами, пряча ладони в карманы. Джено неотрывно следит за каждым его движением. – Я не ищу друга, Джено. К сожалению, возможно, но мне никто не нужен. Прости, если тебя это обижает. Прости. – Сегодня Рождество, – зачем-то Джено резко переводит тему, потому что у него вдруг неприятно колет где-то между ребрами. – Мы должны быть хорошими, и тогда космос наградит нас за все благие дела. Ренджун тихо усмехается и согласно кивает. Они решают догнать остальных, пока те не отошли слишком далеко. ///birdy - skinny love
Мэйси в последнее время совсем болезненная; мало ест, много спит, заторможено двигается и с трудом поднимает мордочку к солнцу – слабо, несмело совсем. Ренджун смотрит на нее долго-долго, и у него сжимаются в сплошной болезненный ком все внутренности. Интересно, а Мэйси чувствует себя так же, как он? Чувствует, что она граната, которая вот-вот должна взорваться и ранить осколками всех, кто ее окружает? Ренджун усмехается, елозя подошвами ботинок по снегу под своими ногами. Снова необоснованные отсылки к Грину. Он же не Хейзел, кого ему ранить? Джено? Он ведет себя так, как будто видит в Ренджуне нечто большее, чем просто болезненного мальчика без прошлого и будущего; Ренджуну больно смотреть ему в глаза – там не только его отражение, там что-то более глубокое и тайное, как Бермудский треугольник и все неразгаданные загадки мира. Джено ведет себя так, словно ему будет действительно больно, когда Ренджуну придется уйти. – А ты снова здесь, – он появляется будто из ниоткуда, машет приветливо рукой, и Ренджуну от его вида так тепло-тепло, что от отчаяния хочется карабкаться на ближайшую кирпичную грязную стену, покрытую корочкой льда. Он шепчет одними губами слабое «Привет» и почему-то вспоминает привкус черри колы, которую он никогда не пробовал; и любимых сигарет Джено, которые он никогда не курил. Де-жа-вю – почему он с тоской вспоминает о том, чего никогда не испытывал? – Мэйси такая… это же Мэйси, да? Она такая… больная. Ренджун кивает с горечью в горле и на пересохших от внезапного страха губах. – Да, – зачем-то отвечает он севшим голосом, смотря в одну точку под своими ногами. – Ей недолго осталось. «Как и мне». – Не грусти, – Джено легонько пихает его плечом, и на его лице – привычная непринужденная улыбка. Как июль, банановое мороженое и несколько африканских солнц – такие безумные, неуместные ассоциации проскакивают в ренджуновой голове смазанными кадрами; вокруг бушует зима, мертвый город разлагается изнутри, но на их маленьком призрачном островке – лето, Калифорния, старые черно-белые фильмы и дешевая травка. Ренджуну даже смешно – он этого всего уже никогда не увидит. – Все рано или поздно умрут. Даже таких классных ребят, как мы, время не пощадит. Ренджун усмехается, с трудом переводя на него взгляд. – Боль хочет, чтобы ее чувствовали, да? – с грустной улыбкой спрашивает он. – Абсолютно верно, – Джено согласно кивает и вдруг задумывается, покусывая губы и как будто на несколько мгновений выпадая из реальности; но внезапно он оживает и смотрит на Ренджуна с каким-то странным огоньком в глазах. – Слушай, а давай встречаться? Ренджун резко затаивает дыхание, глядя на него растерянно и с недоверием. – Что? – выдыхает он, надеясь, что ему просто послышалось. – Ну, встречаться, – повторяет Джено, и голос его не становится менее уверенным (скорее даже наоборот) – Ренджуну от этого страшно. – Ходить на свидания, там, в кино, за руки держаться… – Ты… – Ренджун подрывается с места, кутаясь в распахнутый пуховик, и чувствует, что задыхается от внезапно накатившей на него ярости. – Ты… идиот… – он резко вдыхает, как будто долго тонул в ледяной воде, и закрывает лицо руками, отворачиваясь. Джено молчит. Ренджуну нужно несколько секунд, чтобы оправиться – он выдыхает в ладони, сложенные лодочкой у своего рта, и прикрывает глаза, чувствуя, что вот-вот расплачется. – Нет. – Нет? – голос Джено вдруг звучит надорвано. Он поднимается следом, и их с Ренджуном разделяет какой-то ничтожный шаг. Всего один шаг. – Нет, – повторяет Ренджун, стараясь звучать более твердо, но ему кажется, что со стороны он больше смахивает на истеричку. Джено качает головой, мимолетно облизывая губы – «Значит, нет», – и на протяжении одной ничтожной секунды смотрит на Ренджуна как на самое большое разочарование в своей жизни. А у того голос дрожит, как у героинового наркомана во время ломки. – Т-ты спятил, что ли?! К-какое, к черту, встречаться? Т-ты, вообще, д-думаешь, что т-ты несешь? Я скоро… – Что ты скоро? – Уеду, – выпаливает Ренджун, с трудом заглядывая ему в глаза. – Далеко и надолго, ясно тебе? Идиот, господи, какой же ты идиот. «Я умирать собрался, придурок, и это совсем не смешно. Оставь свои подколы кому-то другому». Ренджун решительно разворачивается, чтобы уйти, но Джено вдруг хватает его за рукав куртки и тянет обратно к себе. – Почему нет? – настойчиво спрашивает он. Ренджун пытается выпутаться из его цепкой хватки, но все тщетно, так что в итоге он просто стаскивает с себя куртку, но умудряется в ней запутаться, поскользнуться, наступить на хвост мирно спящей Мэйси и в конце концов упасть – прямо на Джено. Тот ловит его в последний момент – подхватывает руками за талию, нечаянно задирая свитер, и удерживает возле себя крепко-крепко, не давая отстраниться. Ренджун вдруг смеется – «Представь только, как нелепо это выглядит со стороны» – смеется, совсем не чувствуя неуместных слез на своих щеках. Джено едва-едва касается губами его уха (Ренджун кожей чувствует его слабую улыбку) и почти не дышит – словно охотник, который боится спугнуть будущую добычу. – Официально заявляю, что ты сумасшедший, Ренджун. – Я знаю, – шепчет Ренджун куда-то ему в плечо, безвольно склоняя голову и шмыгая носом, чтобы остановить поток этих идиотских слез. Ему совсем плевать на холод, отдающийся противным морозом по коже на голой пояснице; он может думать только об одном – ему, черт возьми, предложили встречаться. Впервые за девятнадцать лет жизни. И в самый неподходящий момент. – Ты не лучше. Ренджун вздрагивает и максимально осторожно выпутывается из объятий. Джено легко его отпускает, накидывает ему на плечи пуховик, а на голову – капюшон и, поджав губы, около минуты просто смотрит прямо в глаза. – Ну так и все же, – выдает он слабо, теперь уже совсем как-то неуверенно. Ренджун кутается в куртку так, словно она способна в один момент сделать его невидимым. – Почему нет? «Я – тоже граната, Джено». – Ты мне не нравишься, – пожимает плечами Ренджун. Конечно, это наглая ложь, и ему даже становится совестно, когда он видит, как светлые и полные надежды глаза Джено вдруг наполняются грустью. Ренджун – разочарование (но с другой стороны, что он может поделать?). – Я вообще не представляю, как выглядит человек, который может мне понравиться. Я уже говорил, что не ищу друга, мне никто не нужен, почему ты не можешь понять? Мэйси вдруг просыпается, потягивается слабо и медленно направляется куда-то вглубь сквера; Ренджун задумчиво смотрит ей вслед, и почему-то ему кажется, что он должен был попрощаться. Но не успел. Как будто упустил что-то важное, что никогда не вернется. И все, что у него остается, – человек, разбивающий ему сердце одним только взглядом; ну, так получается – не все в мире волшебно и безболезненно. А мысли громче произнесенных слов – они мешаются в кучу, и дышать Ренджуну становится так тяжело, что в конце концов просто не хочется. – Наверное, мне не суждено понять, потому что мы разные? – это скорее вопрос, чем утверждение, и Джено разводит руками в стороны. – Да, – незамедлительно кивает Ренджун. – Наверное. /// Они не видятся очень долго. Джено как будто испаряется, однако Ренджун знает, что он все еще повсюду, куда ни посмотреть – в школьных коридорах, на тренировках по баскетболу, на заднем дворе, в заснеженном сквере… в совести Ренджуна, идиотской совести Ренджуна, которая не дает ему спокойно спать по ночам. Он считает дни; раз, два, три – самобичевание нон-стоп, жуткая ненависть к себе, которая, казалось, уже и не могла стать сильнее. Поэтому Ренджун с головой уходит в учебу. Он чувствует, что это – последнее и самое важное, что он должен сделать перед тем, как исчезнуть. И когда он успешно сдает все экзамены, огромный тяжелый груз как будто падает с его плеч; все оказывается так обыденно и просто, как выйти из задымленного помещения, чтобы вдохнуть свежего воздуха. После объявления результатов кто-то даже в поздравительном жесте хлопает его по спине, и Ренджун узнает в подошедшем Чону – он привычно приветливо улыбается, от него пахнет кофе и сигаретами; чуть позже их догоняет Суен, делится со всеми вишнево-мятными конфетами, а потом они все вместе долго смеются с какой-то ерунды. Ренджун впервые в жизни чувствует себя частью чего-то большего, чем он сам. Потом он сталкивается со взглядом Джено, который стоит вдалеке один и курит, и перестает слушать. Звонкий смех Суен больше не долетает до его ушей, и все, о чем может думать Ренджун, – долгие зимние ночи, олдскульный фургончик, фейерверки на Рождество и робкое, такое ребяческое «Давай встречаться?». Эта зима стала подарком свыше; Ренджун может поклясться – он никогда в жизни не сталкивался ни с чем настолько прекрасным и болезненным одновременно. По сути, все, что он делает, – ждет подходящего времени; а жизнь пока как будто живет себя сама – и не проносится мимо, а проходит сквозь, стреляет наотмашь, оставляя зияющую рану где-то в солнечном сплетении. И это больно; да, это больно, но это и волшебно, потому что Ренджун понимает, что может чувствовать. Наконец-то он может что-то чувствовать. – Простите, мне нужно идти, – он слабо улыбается, машет ребятам рукой на прощание и направляется к Джено – вот так просто берет и идет, как бесстрашный или пьяный; но он абсолютно трезвый, а от неясного страха у него внезапно начинают дрожать колени. Джено докуривает и слабо улыбается, как только Ренджун останавливается возле него. – Привет, я… – Я скучал, – обрывает его Джено, поправляя шлейку рюкзака на плече и смотря Ренджуну в глаза – так пристально и открыто, как умеет, кажется, один он на целой планете. – Что у тебя нового? ///twenty one pilots - before you start your day
Вещи, которые учат нас умирать. Джено как-то неловко мнется на пороге, выдыхает с толикой восхищения – «У тебя дом пахнет яблоками» – и неспешно стаскивает куртку, вешая на крючок в прихожей. Ренджун на кухне заваривает ромашковый чай – пятна от кружек остаются на позавчерашней газете, страницами которой устелена одна из столешниц; Джено долго рассматривает маленькие репродукции Климта над обеденным столом и почему-то тихо смеется. А Ренджун почему-то думает над его словами – над теми, которые о яблоках, и еще об одних. «Сегодня Рождество – мы должны быть хорошими. Космос наградит нас за все благие дела». Вещи, которые учат нас умирать. Робкие улыбки, натянутое молчание, запах ромашек и яблок, снегопад за окном; замерзшие ренджуновы руки, которые он тщетно пытается согреть над зажженной старенькой плитой. В какой-то момент Джено (наверное, заметив, как он сильно дрожит) подходит к нему и обнимает – просто и бесстрашно, совсем не по-дружески, обвивая, безвольного, руками со спины и грея его ладони в своих. Ренджун снова начинает плакать, и он, черт возьми, просто ненавидит себя за это. – Пойдем в комнату, – шепотом произносит он, помолчав около пяти минут. Слезы застывают на его щеках, как маленькие льдинки, но он почему-то совсем их не стесняется; уже не стесняется. – Почему ты плачешь? – спрашивает Джено немногим позже, когда они сидят на полу ренджуновой комнаты, и все вокруг спокойное и бесшумное. Ренджун поспешно вытирает слезы, прячет лицо, мнет пальцами толстовку от какой-то тупой боли во всем теле – как будто ужасная ломота, которая никогда не проходит. – Я тебя чем-то обидел? – Не ты, – Ренджун качает головой, силясь натянуто улыбнуться; после он пододвигает к себе кружку с чаем, нечаянно разливая немного на паркет, и делает маленький глоток – согреть вдруг пересохшее горло. Чай горький – впрочем, другим он и не должен быть; Ренджун глотает теплую жидкость с душащей болью, словно острое лезвие, а затем улыбается. Джено смотрит на него так, словно не верит этой улыбке. И, на самом деле, Ренджуну остается один шаг – один маленький шажок в пропасть, и все наконец закончится. – Просто не думай о чем-то плохом, ладно? – Я и не думаю, – Джено шумно сглатывает и вдруг берет его за руку – хватается резко, как будто может вот-вот упасть. Ренджун несколько секунд просто смотрит на их несуразно сплетенные ладони, а затем слабо сжимает его пальцы в ответ; он совсем не контролирует слезы, но так даже лучше – приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, но закрывает снова, не в силах издать ни звука. – Что? Что такое? – Могу я попросить тебя кое о чем? – наконец решается Ренджун, медленно переводя взгляд на его лицо. Джено незамедлительно кивает. – Ты будешь подкармливать Мэйси, когда я уеду? Джено смотрит на него хмуро и с непониманием, но затем будто вдруг обо всем вспоминает. – А… подкармливать… да… – несвязно бормочет он, старательно пряча взгляд. – Когда ты уезжаешь? – Уезжаю? – переспрашивает Ренджун севшим голосом и свободной рукой отодвигает чашку с чаем подальше от себя; она ему больше не нужна. На его шее как будто резко затягивается тугая веревка. – Уезжаю… сегодня. Вечером. Вот уже скоро. – А, – Джено задумчиво хмурится, опуская голову, и долго-долго молчит. «– Это нормально – когда ты боишься быть обузой, проблемой, от которой нельзя избавиться – только ждать с болью в сердце чего-то неминуемого. Поэтому Хейзел пыталась отстраниться от Огастуса, хотела, чтобы он забыл ее, понимаешь? – Я бы хотел понимать». – Ты наивный мальчик, и в этом твоя прелесть, – Ренджун вдруг улыбается и тянется вперед, чтобы с тоскливой улыбкой потрепать Джено по щекам. Джено молчит и смотрит на него в упор так, как будто вот-вот заплачет, но в этом, на самом деле, нет ничего противоестественного. А Ренджун просто говорит то, что так долго таил глубоко внутри. – Не теряй эту наивность – она всегда будет держать тебя на плаву. – Почему ты говоришь так, как будто прощаешься? – сглатывая, спрашивает Джено и льнет к его ладони, как котенок к первым (и единственным) в своей жизни заботливым рукам. Ренджун пожимает плечами – «Потому что я прощаюсь» – и уже чувствует, как его тело постепенно начинает отторгать саму жизнь; в глазах темнеет, в ушах – неясный шум и гул, а голова тяжелая и словно утопленная в океане необъятной сонливости. Вчера Ренджун написал письмо бабушке в Гирин. Спросил, сможет ли она приехать к следующим выходным; конечно, это глупость – она, скорее всего, не приедет, но даже если и нет, Ренджуну уже будет все равно. Никого рядом с ним не останется, и так, наверное, даже лучше; он ведь был гранатой с самого рождения. И уже хочется говорить о самом себе в прошедшем времени – хочется, но пока не можется; Джено оплетает его дрожащую руку своими – теплыми и мягкими – и легонько прижимается губами к запястью. – Щекотно, – Ренджун хрипловато смеется, но смех его тонет и растворяется в последующем поцелуе; он даже не успевает понять, как Джено перекладывает ладони на его талию и притягивает ближе к себе. Ренджун затаивает дыхание, боясь даже пошевелиться – он же никогда в жизни не целовался. Ну, может, в щечку в младшей школе, но это ведь не считается. Джено мнет пальцами его толстовку, касается его губ кончиком языка и легонько прикусывает – робко совсем и почти что невинно, практически как впервые. На самом деле, это ведь действительно впервые. И Ренджун понимает, что после этого ему уж точно нечего терять. /// Джено решается долго – бесконечно долго, как ему кажется, целую вечность. И Ренджун вдруг становится каким-то слабым, совсем несмелым – его руки дрожат кошмарно и не согреваются никак, губы бледнеют, а в глазах – непроглядный туман. Джено беспокоится безмерно – может, он заболел? – и все высматривает в его лице хоть малейший намек на то, что все в порядке; что все будет в порядке. Высматривает, но увидеть не может. У него от неясного страха сжимаются и скручиваются в спирали все внутренности, но он решает, что это ничего – это пройдет, как проходит все в этом необъятном мире. Так что он собирается сделать то, что сделать хотел долгий год – безумно долгий, потерянный, болезненный и одинокий. Год, в который он стал мальчиком, который, может быть, и не впервые, но влюбился по-настоящему. Казалось бы, пустяк, но так греет сердце. (Может, если поцеловать Ренджуна сейчас, то он станет немножко радостнее?) И Джено решается – возможно, слишком резко и неожиданно, но у него не остается иного выбора. Что ему стоит – исполнить свою маленькую мечту. Он обнимает Ренджуна, слабого и хрупкого, максимально аккуратно и нежно, как только может, – боится даже посмотреть на него, даже сделать любое неосторожное движение. Его губы бледные, но мягкие и теплые – такие, какими кажутся на вид. Ренджун не сопротивляется – наоборот, он тает и расслабляется совсем, пока они сидят на этом холодном полу рядом с чашками остывающего чая, и Джено хочется плакать от того, насколько он счастлив. Он никогда бы не смог подумать, что простая мелочь сможет сделать его настолько счастливым. Но потом все заканчивается – как-то внезапно и слишком быстро, как оборванная пленка от старого фотоаппарата. Когда Джено отстраняется, глаза у Ренджуна закрыты – он падает безвольно ему на плечо, и руки его опускаются. – Эй, – Джено треплет его по предплечью, сначала слабо, но потом все сильнее. Ренджун не отвечает и даже не двигается – просто сидит, спрятав лицо в вороте его свитера, и… не дышит. – Эй, что такое?! Ренджун, ответь, что с тобой?! В этот вечер у Хуана Ренджуна останавливается сердце. Причина смерти – отравление, передозировка, да как угодно вы можете там написать; причина – таблетки, растворенные до снежно-белого порошка на дне его маленькой сервизной чашки. Смертельная доза, сущий пустяк; пять-десять минут – ослабшее тело, дрожащие и ледяные конечности, резкая боль в голове, темнота в глазах и, в конце концов, невозможность дышать. Джено не помнит себя. Он не хочет помнить себя. И никто не может с ним поговорить, потому что после приезда скорой и полиции он возвращается на свое прежнее место, садится на пол и просто смотрит туда, где сидел Ренджун. Его легонько дергают за плечо, пытаются привести в чувство, спрашивают, все ли в порядке, но он не двигается – сидит и смотрит, сидит и смотрит, сидит и смотрит, сидит и… – Ренджун? – тихо и сипло зовет он, когда за окнами – глубокая ночь, а в комнате кроме него – только молчаливая тощая медсестра, которую оставили за ним присмотреть, пока сюда не приедут его родственники. Напротив все еще никого нет – и не появляется, как бы пристально Джено ни смотрел. Он пытается улыбнуться, и улыбка эта получается измученной и безумной – как у клоуна из низкосортного ужастика; Джено улыбается перештопанным ртом, смотрит на светлый, немного потертый паркет, и все его тело раз за разом прошибает сильная, почти болезненная дрожь – как будто его бьет током снова и снова, беспрерывно, но заряд недостаточно сильный, чтобы он мог просто быстро умереть. – Боль хочет, чтобы ее чувствовали. Джено кивает сам себе и поджимает губы. – Да, – зачем-то говорит он и начинает плакать в очередной раз (он уже давно перестал считать) – склоняется над полом, упираясь в него лбом, и крепко-крепко обнимает себя руками. Джено не помнит себя. Он, черт побери, больше не может помнить себя. Но все же боль хочет, чтобы ее чувствовали. ///«Я думал, что напишу, как только случится что-нибудь интересное, но я не могу больше ждать – мне нужно рассказать обо всем и как можно скорее, потому что времени у меня остается не так много. Ли Джено предложил мне встречаться – да, черт возьми, этот идиот позволил себе решить, что он мне нравится, хотя это совершенно не так. Может быть. Я стараюсь убеждать себя в этом, но я больше не могу мучиться от бессонницы – я не сплю, потому что думаю о нем, хочу с ним поговорить, увидеть его лицо, и это невыносимо.
Ли Джено, кем ты себя возомнил, раз считаешь, что можешь вот так вот просто врываться в мою жизнь и нарушать все мои планы?
<…>
Еще одна закономерность этого мира, которую я заметил относительно недавно, – то, что все всегда повторяется. Жизнь – это американские горки, и ничто не уходит бесследно. Ты думаешь, что после взлета больше никогда не будет падений, но это не так. Мне кажется, что я падаю бесконечно много раз подряд и взлетаю только тогда, когда позволяю себе искренне улыбнуться – в основном, конечно, когда говорю с Джено. А еще есть Чону и Суен – и они замечательные, правда; делятся друг с другом жвачкой, смеются над тупыми шутками и обсуждают умные книги – такие влюбленные. Я не понимаю, как это чувствуется, но могу видеть любовь – и это прекрасно.
Все ведь бывает впервые.
И я тоже люблю. Свои воспоминания, размытые и нечеткие, связанные с одним конкретным человеком. И в момент, когда я больше всего на свете желал смерти, он заставил меня полюбить… жизнь? Я до безумия люблю жизнь – клянусь, это моя самая сильная любовь на свете; теперь я могу говорить об этом без страха и абсолютно честно, но если бы это только что-то меняло.
Это было бы замечательно.
<…>
Вчера я купил несколько баночек сильного снотворного и почему-то плакал, пока сидел за обеденным столом на кухне и растирал таблетки в белый порошок. Я решил кое-что для себя, и мое решение уже ничто не изменит. Недавно я слушал одну хорошую песню, и там были строки, которые звучали примерно так: «Я ненавижу этот конец, хотя все начиналось нормально»; после этих слов я понял кое-что для себя – неважно, как началась твоя жизнь, значение имеет лишь то, как именно она должна будет прерваться.
И я решил, что обязан прервать ее своими собственными руками. Именно сейчас.
И, эй, в этом нет ничего романтичного – я просто, черт побери, наглотаюсь таблеток и умру. И немногим позже, если рай все-таки существует (и если животные попадают в рай для людей!), то там мы встретимся с Мэйси – моей любимой старенькой кошкой, у которой гетерохромия и глаза такие добрые-добрые, что хочется бесконечно благодарить ее за существование этой доброты. Пускай и она, скорее всего, человеческих слов не понимает.
Да, я плакал, когда создавал для себя орудие убийства. Самоубийства, если быть точным. Я плакал, потому что думал о Ли Джено, которого я полюбил и который, скорее всего, будет грустить, когда я умру. Мне жаль, но я не в силах поступить иначе – я слишком слаб, чтобы продолжать. И я не вижу в этом мире ни красоты, ни света, ни милосердия, ничего. И если Ли Джено, которого я полюбил, когда-нибудь вдруг это прочтет, то я хочу оставить послание специально для него.
Жизнь – это американские горки, хорошо запомни простую истину, о которой я уже упоминал выше. То, что ты читаешь умные книги и извлекаешь из них уроки, еще не делает тебя хорошим – но делает то, как ты ведешь себя с окружающими. И со мной в том числе – я никогда не думал, что заслужил настолько теплого отношения, но ты дал мне понять, что его и не нужно заслуживать. То, что я просто живу, что существую в этом мире, и делает меня достойным – твоих взглядов, улыбок и слов.
(И да, я все же передумал. Давай встречаться.)
Надеюсь, ты не будешь винить себя; конечно, ты будешь, я знаю – ты же придурок, который отдал мне свою куртку в минус три по Цельсию или сколько там было, не вспомню уже. Ты, Ли Джено, самый настоящий придурок, я клянусь тебе. Так что окей, ты можешь винить себя, но просто не делай это слишком болезненно, ладно? Такие люди, как ты, нужны этому миру здоровыми.
И, я прошу тебя, будь счастлив. Это самое главное.
А боль пусть идет к черту.
С безграничной любовью, Ренджун».
