Изумрудный Взор Порицания

      — Мы полностью готовы к атаке и битве, командир! — громкий голос эхом прокатился по лесной чаще, зазвенел в летнем ночном воздухе, разнесся вокруг, и вдруг стих, словно потерялся в бездне.       Эти слова одного из французских офицеров звучным эхом отозвались в голове маршала Франции, маркиза Филиппа дю Плесси де Бельера, как звон фанфар, словно возвещавших о скором успехе. Молодой человек улыбнулся, предвкушая новую победу, которую он обязательно сегодня добавит в большую коллекцию всех своих триумфов во благо и славу Франции и своего сюзерена. Некоторое время, Филипп стоял на поляне, залитой серебряным лунным светом, и всматривался в сумрачный лес, густо заросший кустами и заваленный кое-где буреломом, а его взгляд скользил по покрытым мхом древесным стволам и деревьям, уходившим ввысь на большую высоту.       Сегодня войскам имперского генералиссимуса Раймунда Монтекукколи и маршала Филиппа дю Плесси было необходимо взять город Норжен, чтобы выбить турок из южной Австрии. Когда летом 1663 года огромная османская армия, состоящая из ста тысяч человек под командованием великого визиря Фазыл Ахмед-паши Кепрюлю, напала на Венгрию, управляемую Габсбургской династией, и уже осенью нанесла христианам несколько опустошительных поражений, император Священной Римской Империи Леопольд I созвал Имперский парламент и выпустил документ, в котором он горячо призывал европейских монархов на помощь. В ответ на это король Франции Людовик XIV, несмотря на его вражду с Габсбургами, прислал корпус из шести тысяч человек во главе с генералом Жаном де Колиньи-Салиньи и корпус маршала дю Плесси де Бельера из пяти тысяч человек.       Словно выйдя из непродолжительного оцепенения, Филипп повернул взор к офицеру, стоявшему рядом с ним. — Мы отправляемся в военный лагерь прямо сейчас, — молвил он повелительным голосом. — Генерал Монтекукколи, должно быть, уже ждет нас.       Оставив все свои части в лесу и взяв лишь пять человек из своей личной охраны, все прекрасно тренированные и вооруженные до зубов солдаты, Филипп и остальные прошли вдоль берега реки, направляясь к лагерю, разбитому недалеко от обширного леса и от стен Норжена имперскими войсками Монтекукколи. За несколько часов до рассвета небо было еще темным и испещренным звездами, и вокруг царила такая убийственная тишина, словно сама природа уже готовилась к гибели всех сопротивляющихся, которая неминуемо последует за падением крепости.       Около входа в лагерь, Филипп и его спутники остановились, ожидая прихода самого великого генерала Монтекукколи, чтобы еще раз скоординировать план действий в сражении. Вскоре к Филиппу явился паж, который поклонился ему и сказал, что его военачальник уже закончил обсуждать предстоящую битву с имперскими офицерами и скоро встретит Филиппа.       Маршалу Франции не пришлось ждать долго. Через несколько минут он увидел имперского генералиссимуса итальянского происхождения, одного из самых крупных полководцев и самых выдающихся теоретиков и практиков военного дела своего времени. Филипп был значительно моложе Монтекукколи, который по возрасту годился ему в отцы, и во многом потому он уважал его не только как опытнейшего полководца, но и как старшего наставника, от которого он сумел многому научиться в ходе текущей австро-турецкой войны. Они уже участвовали в нескольких сражениях и вместе составляли планы битв, и Монтекукколи так высоко оценивал знания и таланты маршала дю Плесси, что считал возможным сравнивать его с самим собой.       Увлеченный идеей построить блестящую военную карьеру, Филипп восторгался Раймундом Монтекукколи еще в отрочестве, когда узнал его имя из книг по военному делу, которых в библиотеке замка Плесси было огромное множество. Юноша забрал из родового имения в Париж все те толстые манускрипты, чтобы, пока он служил пажом у тогда еще могущественного кардинала Мазарини, он мог больше узнать о военном искусстве, знаменитых полководцах, и памятных сражениях прошлого и своего времени. Филипп почитал за величайшую честь быть знакомым и сражаться бок о бок с этим старым военачальником, служащим Священной Римской Империи, который восхищал его больше, чем многие великие полководцы античного Рима.       Раймунд Монтекукколи, герцог Мельфи, шагал стремительной, уверенной походкой военного, а его лицо, прорезанное глубокими морщинами, не выражало решительным образом никаких эмоций. Его темные очи глядели вперед, своим острым, как клинки его солдат, взглядом словно насаживая окружающих на копья. Многим его всепроникающий и почти всегда настороженный взор напоминал глаза ворона, кружащего над издохшей добычей и готового выклевать зрачки мертвеца. Он не носил придворного парика на войне, и почти вся его голова была седой, но кое-где виднелись пряди цвета воронова крыла; его вытянутое лицо и клювообразный нос также делали его немного похожим на ворона. Монтекукколи был облачен в строгую, но элегантную, военную форму генералиссимуса, сделанную из темного бархата и расшитую символичными узорами — головами двуглавого орла Священной Римской Империи, изображенных в нимбах.       Когда австрийский полководец остановился около французского маршала, они почтительно поклонились друг другу. Однако, Филипп сделал это первым, стремясь выразить этим свое почтение Монтекукколи, который одарил его приветственной дружеской улыбкой. За время военной кампании, между ними сложились теплые отношения учителя и наставника.       — Генералиссимус Монтекукколи, — вежливо поприветствовал Филипп по-французски.       — Маршал дю Плесси, — отозвался Монтекукколи на языке маркиза, и его лик посерьезнел. Зная, что его собеседник владел его родным языком, он поинтересовался на итальянском: — Сумели ли вы разместить своих солдат в лесу и все подготовить к предстоящей атаке?       Филипп заверил на итальянском с сильным французским акцентом: — Большая часть моих частей находится в лесу, прилегающем к полям, которые окружают город Норжен. И моя пехота, и моя кавалерия готовы к бою и ждут только моей команды, чтобы начать наступление.       Монтекукколи продолжил: — Хорошо. Пойдемте ко мне и поговорим.       Оставив свою охрану, Филипп прошел вместе с Монтекукколи в его просторную палатку из тяжелой, темной парчи, украшенную большим гербом Священной Римской империи снаружи и разбитую в центре военного лагеря. Внутри жилище полководца было обставлено аскетично, в отличие от собственной палатки Филиппа, где было множество изящных вещей, которые он привез из Франции или приобрел в Австрии за время этой кампании. В одном из углов стояла узкая, раскладная, походная койка, большой сундук у противоположной стены, а также дубовый стол, заваленный книгами и картами, и несколько стульев, расставленных рядом. В большом золотом канделябре, стоящем на другом столе, горело десять свечей из белого воска, поэтому помещение было весьма ярко освещено, и собеседники хорошо видели друг друга.       Монтекукколи жестом показал на два высоких стула около стола, сделанные из темного дерева и обитые коричневым бархатом. Как только они устроились там, генералиссимус начал:       — Все мои офицеры и солдаты пребывают в полной боевой готовности, а глаза их горят от предвкушения битвы. По данным наших шпионов, турки-османы выведут двадцать из двадцати четырех отрядов в бой. Я имею в виду все их войска из этой крепости, включая янычар, аджеми-огланов, и топчу. Все турецкие силы, расквартированные в этом удерживаемом ими городе, являются частью войска капикулы Османской Империи, и потому они очень хорошо обучены.       Усмешка окрасила губы маршала. — Мы сокрушим турок невзирая на их воинственность и опыт, и мы уже не раз достигали этого в ходе этой кампании. — Его взор стал созерцательным. — Римская Империя стала самым передовым государством Древнего мира, и многие века считалось, что она непобедима. Армия римлян прошла длинный и сложный путь от простого народного ополчения до профессиональных регулярных пехот и конницы, которые наводили ужас на всех их врагов и веками удерживали преимущество Рима в Европе. Но, несмотря на военное мастерство римлян и мобильность, гибкость, и обученность их войск, это государство было сокрушено теми, кого они называли варварами. Такая же участь когда-то ждет и Османскую Империю.       Некоторое время Монтекукколи молчал, а его выражение приняло строгую задумчивость. Его собеседник не догадывался, что он думал о судьбе своей страны — Священной Римской Империи, раздираемой множеством разнообразных внутренних противоречий. Когда он заговорил, его голос был ровным и ничем не выдал его волнения. — В вас одновременно говорят мыслитель и стратег, месье дю Плесси. Как человек умный и мыслящий стратегически, вы понимаете, что судьба всех империй одинакова. Сначала несколько веков идет собирание и устроение земель, потом следует период территориального расширения. А потом этап распада и, наконец, разложения. Это также неизбежно, как и смерть любого из нас, и наша задача как полководцев лишь отдалить этот прискорбный момент настолько, насколько это возможно.       Филипп почувствовал себя на одной волне с Монтекукколи, что часто случалось при их разговорах. — Рим был взят вестготами в первый раз в начале пятого века нашей эры. Во второй половине того же века, вождь германцев, Одоакр, заставил последнего императора Западной Римской империи Флавия Ромула Августа отречься от престола. Таким образом, завершилось двенадцативековое владычество Рима над Европой. — Тоном пророка он сказал: — Через несколько столетий, а, может быть, и десятилетий, чья-то армия войдет в Стамбул, столицу Османской Империи, и она будет разрушена так же, как был уничтожен могущественный Рим.       Монтекукколи добавил: — Хотелось бы, чтобы тогда Константинополь — я не могу называть этот город Стамбулом, потому что я добрый католик, — перешел под власть христиан, а не остался во владении турок. Падение османов стало бы радостью для всего христианского мира!       — Я абсолютно согласен с вами. Но мы немного отвлеклись, а, между тем, скоро рассвет.       Австрийский полководец направил разговор в нужное русло: — Турки-османы уже сейчас готовятся покинуть стены Норжена. Сражение должно произойти совсем скоро, и как только оно начнется, я пошлю своего человека к вам в лес. Тогда уже вы и ваши солдаты прибудете, и мы замкнем их в кольцо и легко победим этих чертей. Потом мы войдем в город и водрузим над ним флаг Священной Римской Империи, потому что эта территория наша. — Его темные глаза блеснули, как лезвие кинжала, и он сжал руки в кулаки. — Норжен — это австрийская земля!       Филипп кивнул в знак согласия. Затем он обратился к собеседнику, используя его дворянский титул, а не военное звание. — Без сомнения, мессир Мельфи.       Гнев Монтекукколи перегорел так же быстро, как и вспыхнул. Он рассмеялся и пошутил: — Ничего, месье дю Плесси. Ваш план поможет нам сделать из турок куски османского мяса. Они все увидят сами, и пусть попробуют потом сказать, что они более опытны в войне, чем мы.       Маршал уже предвосхищал победу. — Уже скоро мы будем праздновать взятие крепости.       — Всему свое время, — подметил имперский генералиссимус. Затем тень пробежала по его лику, который побелел от накатившей на него волны ненависти к туркам. Он поделился новостями и своими планами: — К сожалению, вам придется пировать без меня, потому что я получил очень тревожные вести. После взятия Нови-Зрина в Венгрии, огромные османские орды двинулись на Вену, и их необходимо срочно остановить. По моим подсчетам, если мы сегодня возьмем Норжен, как и планируем, я смогу оставить раненых и весь город вам, господин маршал, а сам двинуть свои войска в сторону реки Рааб. Именно там я планирую дать генеральное сражение и остановить продвижение турок в земли Габсбургов.       — Вы уйдете сегодня же? — осведомился маркиз. В голове его уже строились планы по поводу того, как он поможет Монтекукколи выиграть решающую битву.       Его проницательный собеседник прочитал его мысли. — Хотите позже присоединиться ко мне?       — Именно так, — заявил Филипп. — Я мог бы остаться в Норжене на несколько дней, а потом повести свой войска так, чтобы соединиться с вашими на реке Рааб.       Монтекукколи положил руку на плечо молодого человека. — Я одобрю ваше горячее желание сражаться с этими нехристями, которые хотят забрать у нас наши земли. Мы сокрушим их и разрубим всех на куски, накажем их за то, что посягают на то, что им не принадлежит.       На миг потеряв свою непроницаемость, голубые очи Филиппа запылали тем ярчайшим огнем, который древние люди видели в священных храмах. Вокруг него сейчас зияла незримая аура воинственности и героизма, которую можно было ощутить кожей. — Это честь для меня сражаться против турок с другими христианами и с вами, мессир генералиссимус.       Монтекукколи улыбнулся. — Значит, мы поступим так, как договорились. Позже взятый Норжен останется вам и вашим солдатам для празднования как награда за ваш смелый, но отличный, план в этой локальной кампании. А теперь самое время обсудить сражение с моими другими офицерами, и я хочу, чтобы вы выступили перед ними.       Следующие полчаса, Монтекукколи и Плесси провели на военном совете, на котором Филипп был единственным французом среди нескольких имперских офицеров. Другой француз, генерал Жано де Колиньи-Салиньи, сейчас сражался за венгерские крепости и оборонял их вместе с войсками генерал-фельдмаршала Священной Римской империи, Жана Луи Радюи, графа де Суше. Вскоре Монтекукколи дал слово Филиппу и молча наблюдал за маршалом Франции, подробно объясняющим всем свой план, и его внимательный взгляд медленно скользил по лицам всех присутствующих, как бы взвешивая, все ли было хорошо продумано или нет.       Когда Филипп рассказал о задуманной им операции, Монтекукколи, который уже все знал от него, одобрительно кивал и все время улыбался. Маркиз благоразумно дал всем высказаться, но его предложение не встретило никаких возражений. Ожидая решения, офицеры смотрели на генералиссимуса, который еще раз кивнул и затем похвалил умного француза.       Скоро план маршала дю Плесси стал понятен всем. Взять город быстро не представлялось возможным без того, чтобы не ввести в действие какую-то особенную тактику, и именно тут военный гений маркиза оказался очень полезным. Атаковать крепость Норжен просто так со всех сторон было бы большой ошибкой, потому что она была хорошо укрепленной и взять ее было непросто. Вместо этого Филипп предлагал выпустить на турок французские войска, которые он уже разместил в лесном массиве этой ночью, и затем, ударив неожиданно, разбить османов, а потом войти в город и взять его прежде, чем турки поймут, что к чему.       После окончания военного совета, Филипп в сопровождении своей охраны спешно вернулся в лес, присоединившись к своей небольшой армии. Где-то через полчаса, вдалеке, около стен крепости, послышался страшный гул и улюлюкающие военные возгласы турок, но Филипп все равно ждал условленного сигнала — прибытия гонца от Монтекукколи. Через несколько минут, прискакал австриец, который нашел маршала Франции и передал ему информацию о том, как все началось у стен Норжена. Поскольку все войска Монтекукколи уже атаковали неприятеля, теперь была очередь Филиппа исполнять свою часть плана и неожиданно ударить по ним.       Сидя на своем белом коне, Филипп поднял руку и дал сигнал своим войскам. Он пришпорил лошадь и, как вихрь, понесся через узкую лесную дорогу. Звук стучащих копыт, хруст веток, и ржание лошадей очень четко разносились в воздухе, предвосхищая собой грандиозное наступление французов на турок. Возглавляя длинную кавалькаду, Филипп мчался к своей новой победе, ибо для него это сражение, локальное и не сложное, не могло иметь другого исхода.       Выехав из леса, Филипп увидел разворачивающееся перед его глазами ожесточенное сражение турок и австрийских войск, и тут же отдал приказ своим солдатам о немедленном наступлении. Несясь в авангарде битвы, лошади ржали так рьяно, а солдаты издавали громкие боевые кличи так, что поднялся оглушительный шум. Прежде, чем перепуганные османы смогли понять, что происходит, из ближайшего леса вырвалась орда французских войск.       — Вперед на турок-османов! — кричал Филипп, разгоняя свою лошадь и высоко подняв свой клинок. — Сокрушим их во славу короля Франции! За мной!       Турки, которые уже были в сложном положении из-за яростной атаки солдат Монтекукколи, теперь были обескуражены стремительным нападением Плесси. Опытный бойцы, воспитанные воинами с раннего возраста, турки часто оказывались в сложных ситуациях на поле боя, но они выиграли множество кровавых битв, порой оказываясь в окружении и несколько раз прорывая его во время одного и того же сражения. Но в этот раз этого не могло случиться, потому что согласованные действия Монтекукколи и Плесси привели к тому, что враг был зажат в такое плотное, непроницаемое кольцо, что пробить его было невозможно, а путь к отступлению был отрезан. Исход сражения за Норжен в пользу христиан был предрешен еще в самом начале.       По команде маршала Франции, легкая кавалерия с Филиппом во главе мчалась вдоль фронта противника, поливая его смертоносным дождем мушкетных пуль, а пешие солдаты бежали за ними, размахивая оружием. Когда они все оказались в непосредственной близости от турок, то французы спрыгнули с коней и присоединились к австрийцам, которые уже нещадно били османские отряды. Опоясанные демонами погибели со всех сторон, обреченные турки дрались, как львы, снова и снова нападая на ненавистных христиан с ятаганами, скимитарами, и мушкетами, только чтобы быть сметенными ураганным огнем артиллерии противника или чтобы оказаться заколотыми мечами, шпагами, или саблями австрийцев или французов.       Сражение около стен Норжена продолжалось всего около часа. Все те турки, которые покинули стены города для того, чтобы провести генеральное сражение с имперскими и французскими войсками, были повержены. Они оказались быстро сокрушенными именно благодаря удару Филиппа и его войск со стороны лесного массива, и поэтому этот маневр маршала оказался очень удачным, в очередной раз подтверждая его талант полководца. Поле боя было усеяно телами погибших и раненых, рядом с которыми лежали мушкеты и длинные, кривые, турецкие мечи. Теперь ранее тихое пустынное поле источало смрад смерти и разложения, напоминая полотно художника, изобразившего одну из великих битв христиан и турок в крестовых походах.       Сама крепость пала быстро, потому что войти в нее удалось через главные ворота, которые после поражения турок около стен города охранялись совсем плохо. Несмотря на многочисленные пушки, направленные со стен в сторону лагеря имперских и французских войск, его османские защитники были беспомощны перед ворвавшимися христианами, потому что большая часть их войск была уже разбита. Тем не менее, когда Филипп и с ним еще несколько отрядов вошли в Норжен, им пришлось столкнуться с четырьмя турецкими отрядами, вооруженными до зубов, которые дрались отчаянно и дико, осознавая, что враг не оставит их в живых, и решив умереть с честью. На улицах города разразились ожесточенные бои австрийцев, французов, и турок, и шум битвы был так громок, что, казалось, рушатся земля и целый мир.       Христиане постепенно теснили турок в глубь города, но те продолжали отчаянно оказывать сопротивление. Филипп тоже участвовал в этом сражении, защищенный верными и лично им обученными солдатами, которые состояли в его личной охране. Каждый из них сумасшедшей толкотне делал все возможное, чтобы не отдалиться от своего предводителя и защитить его от любой возможной опасности. Любой француз мог ринуться через всю улицу или даже все поле боя, чтобы спасти жизнь маршала дю Плесси, ярая преданность которому была известна в рядах французской и даже имперской армий.       Сабля Филиппа колола и рубила во все стороны не переставая, оставляя за собой только павших и сея смерть, но в то же время медленно выковывая победу. Когда-то одна из придворных дам удивлялась и никак не могла понять, как изящные руки маркиза дю Плесси с длинными, аристократическими пальцами могли убивать диких зверей на охоте или держать в руках шпагу или иное оружие. И тем не менее, его патрицианские руки принадлежали также доблестному воину со стажем: они были настолько искусны в обращении с саблей, что буквально за мгновения проделывали с десяток стремительных, хитрых, и витиеватых движений, вспарывая врагам глотки, грудные клетки, и животы, а подчас и отрубая головы.       Филипп действительно был страшен в бою: там, где маршал Франции проходил и имел фатально-кровавое свидание с соперником или с врагами Христа или его короля, оставались только трупы и стонущие раненые. На поле боя Филипп был как Марс в земном обличии великого воина, который благодаря своему бесстрашию уже давно стал легендой среди французов, а также в имперской армии за время австро-турецкой войны. Главный маршал Франции, Анри де Тюррен, отмечал военный талант Филиппа как стратега и тактика, а также как воина, еще после битвы при Дюнкерке, в которой маркиз отважно спас его жизнь; за последние несколько лет имя Филиппа дю Плесси стало тождественно определению военного гения.       Пока они медленно продвигались к центру города, в какой-то момент ситуация стала особенно драматичной. Несмотря на старания охраны маршала, они все-таки оказались отделенными от командира беснующимися от поражения турками. Филипп был окружен врагами, но дрался яростно и умело отбивал каждый выпад, каждый удар, и каждый натиск, понемногу снижая количество противников, пока их не осталось двое. Недаром маркиз славился своим мастерством владения саблей и шпагой: будучи окруженным, он ни разу не дал клинку недруга коснуться себя. И вот когда он уже думал, что разделался с врагами, на него вдруг набросились несколько турок, двое из которых были такими огромными, что существенно превышали его природные габариты.       Послышались крики французов, которые призывали друг друга прийти на помощь Плесси любой ценой. Угрожающе сжимая в руке саблю, Филипп озирался и с ненавистью глядел на врагов, тяжело дыша не только от физической нагрузки, но и от сжигавшей его злости, которая вдруг стала багряным пожарищем в его бурлящей крови. Чтобы вновь не оказаться в кольце лиходеев, он совершил мастерский маневр: он закружился с необычайной скоростью, а его сабля мелькнула в предрассветном сумраке, словно серебряный вихрь. Затем Филипп встал, как вкопанный, и осмотрелся — вокруг него лежали только обезглавленные трупы тех, кого он только что зарубил в ходе одного своего поворота, как крестьянин рубит сорняки в поле сохой.       — Господин маршал! Командир! — закричал подбежавший к нему один из людей, относящихся к личной охране маркиза. Он был первым, кто, наконец, смог прорваться к своему полководцу сквозь орды неприятеля. Он спешно обследовал Филиппа на предмет повреждений и ран, а затем взволнованным голосом спросил: — С вами все в порядке, мессир дю Плесси?       Филипп кивнул и отвернулся, осматривая улицу, на которой они сейчас находились. Бой в городе затягивался, и, снедаемый остервенением из-за этого, он сжал свою саблю в руке так, что его косточки побелели. Его нервы были напряжены до предела, а в его пенящейся крови с новой силой закипело жгучее, неимоверная жажда противостояния. В данный момент Филипп всем своим существом алкал проклятой крови нехристей, которые чуть не убили его несколько мгновений назад, и теперь его сознанием управлял древний инстинкт разрушителя, словно в него вдруг вселился дух воина-спартанца, который сделал из древней Спарты военное государство-гегемона во всей Древней Греции вплоть до периода греко-персидских войн.       Подняв свою окровавленную саблю вверх, Филипп провозгласил звучным голосом, который эхом пролетел над улицами Норжена: — Смерть всем туркам! Нет им пощады от тех, кто верует во Христа, единственного и истинного нашего Бога! Покажем этих язычникам, что демонстрировали крестоносцы Ричарда Львиное Сердце воинам Саладина! Руби их всех! Не щади никого!       Призыв Плесси был повторен со страшной силой и оказался таким громким и наполненным первобытной ненавистью, что, казалось, заполнил собой всю вселенную. Откуда-то раздалось неистовое «Смерть этим нехристям!», и смертоносный лязг оружия наполнил прохладный ночной воздух, отдавая по ушам противным скрежещущим звуком. Послышались выстрели из мушкетов, вопли и крики, топот испуганных коней, и стоны раненых и умирающих, которые заполнили улицы, разнося ужас и смешиваясь в адскую какофонию, а земля и мостовые под ногами стали ярко красными, словно на них было разлило красное, как кровь, вино.       Битва продолжалась с обоюдным ожесточением, и маршал рубил и кромсал на куски всех, кто оказывался на его пути. Быстрый, как ягуар, и жестокий, как варвар в сражении с римскими захватчиками, Филипп бесновался и метался по улицам и переулкам Норжена вместе со своими людьми, безжалостно отнимая жизни и изрубая на куски, с упоением втыкая свою саблю в мерзкие создания, глаза которых расширялись от ужаса, когда он приближался к ним. В этом истошном бою, Филипп превратился в ангела смерти, совершенные и отстраненные черты которого были точно окаменелыми, как у статуи античного героя, как будто он не убивал, как хищник, голодный до крови своих жертв, а общался с кем-то на светском мероприятии.       Маршал сделал выпад вперед, и еще один враг упал, сраженный на смерть. Он шел вперед, пробираясь к центральной площади, а за ним образовывалась красная дорожка из той крови, вытекающей из ран убитых и раненых им османов. Его мозг был затуманен кроваво-красной пеленой злости, а демоны, жаждущие побоища, кричали в его голове могущественный призыв изрубить всех, кто попадался ему на пути. Он двигался с грацией, достоинством, и уверенностью воина, который не просто не боялся смерти, а который ни разу не усомнился в собственной победе и своем превосходстве владения оружием над всеми остальными. Рукоятка его сабли, украшенная алмазами, в полумраке мерцала то там, то тут, а он сам перескакивал от одного турка к другому, предугадывая маневры, хитря, запутывая, и атакуя молниеносно, как кобра. Реальность Филиппа была окрашена в бордовые и красные оттенки; кровь растекалась по мостовым и по земле широким шлейфом, который отливал багрянцем на солнце и казался темно-алым в тени.       Подарив всем встретившимся оттоманам кончину, Филипп и его люди вскоре прорвались к центру города. Остановившись на главной площади, Плесси, окруженный кольцом верных ему людей для его безопасности, оглядел все пространство вокруг арктическим, враждебным взором. Его лик засветился от удовольствия, когда он увидел, что вокруг были только трупы и, значит, крепость была взята, хотя кое-где еще слышались стоны раненых. Волна сильнейшего ликования, такого же живительного, как амброзия богов Олимпа, затопила сердце полководца, которое праздновало очередной триумф под маской холодности его владельца.       Филипп вложил саблю в ножны и объявил: — Город теперь наш! Добейте этих раненых нехристей! — Повернув взор на замок, он добавил: — А если кто-то спрятался там, то закуйте их в кандалы и приведите их ко мне или к мессиру Монтекукколи. Мы решим, что с ними делать.       Откинув назад упавшую на лоб прядь непослушных светлых волос, маркиз улыбнулся той глубоко отстраненной улыбкой, которая немного пугала некоторых его солдат. Но те, кто видели маркиза в моменты его других триумфов, помнили, что его холодный взгляд, точно замороженный северным ветром, и его необычная улыбка, столь отрешенная, что она казалась отчужденной от реального мира, были естественными атрибутами внешности Филиппа в такие моменты. Сейчас маршал выглядел как настоящий воитель, а эта потусторонняя отстраненность придавала ему воинственное величие, почти божественное и непостижимое для смертных.       Взятый город-крепость Норжен стал для всех солдат слишком большим соблазном. Когда уличный бой был закончен, в городе воцарилась временная тишина, и некоторые смелые жители показались на улице. Но когда христианские солдаты, от которых они ожидали спасения от мусульман, резво ринулись к домам и начали ломать в них двери явно с целью грабежа, они, охваченные паникой, начали разбегаться по улицам, а за ними, как стая хищных волков, следовали солдаты.       — Не трогать ни одного дома и жителя до зачистки города и позже! — распорядился Филипп. — Так велят вам мессир Монтекукколи и я, маршал дю Плесси! Выполнять наш приказ!       Затем маркиз и его личная охрана быстро пересекли центральную площадь, на которой кипела вся жизнь Норжена, и где в мирное время устраивались ярмарки и базары. Главная улица вела от замка бывшего местного губернатора к реке и была замощена крупными и негладкими булыжниками, и с нее были хорошо видны высокие внешние крепостные стены города. Филипп и его спутники проследовали в один из боковых переулков, но вынуждены были притормозить.       Прямо на Филиппа с перекошенным от ужаса лицом бежала молодая женщина, а за ней по пятам следовали двое мужчин во французской униформе. Это были солдаты из тех полков, которыми командовал Плесси. Намерения их были совершенно очевидны, но никто из наблюдавших не шелохнулся и не попытался их остановить. Поймав эту женщину за руки и не обращая внимания на ее сопротивление, два воина, одурманенные вожделением самцов, стали срывать с нее платье, а она брыкалась и пронзительно кричала.       Филипп стоял, не двигаясь, словно он окаменел, как колонна в древнем храме. Он смотрел на то, как его солдаты собирались изнасиловать эту даму, а его сердце билось так же ровно, каким был его ритм перед сном. Плачущая женщина просила о помощи и молила мужчин именем Всевышнего пощадить ее, но мужчины только смеялись жалящим смехом и продолжали рвать ее одежду. Хотя она казалась хрупкой, она бешено сопротивлялась, как пойманное дикое животное, которое будет использовано в храме жертвоприношений некоему древнему божеству, но которое пыталось избежать своей горестной участи.       — Умоляю вас, не делайте этого! — кричала несчастная, извиваясь в руках двух насильников. — Прошу, не марайте меня таким позором! Ради всего святого! Вы же не варвары, а французы!       Невзирая на удивленные взгляды его людей, Филипп продолжал смотреть на эту ужасную картину по никому непонятной причине. Его черты стали такими чрезвычайно холодными, словно он пребывал в полном оцепенении, которое было еще хуже полного отсутствия сна, ставшее частью жизни маркиза в последние несколько дней из-за подготовки взятия Норжена.       Женщина истошно рыдала и кусала губы в кровь. Она уже сильно ослабела, но все равно выдиралась и молотила тех, кого считала преступниками, изо всех сил. — Помогите мне! Умоляю вас! — Новая волна рыданий вырвалась наружу мощным потоком отчаяния, который мог сравниться с Библейским потоком. — Вы не смеете меня трогать! Я французская дворянка! Вы, мои соотечественники, ведете себя, как грязные твари! Отпустите меня!       Филипп вдруг дернулся, словно его ударили наотмашь, и его черты ожили, как будто он только что проснулся от мечты. Ему вдруг представилась Анжелика, изнасилованная маркизом де Вардом в Лувре, лежащая на полу или кушетке в какой-нибудь нише с безумными глазами, от ужаса блуждающими вокруг. Герцог де Лозен сказал ему, что Анжелика была либо мертва, либо просто исчезла после сожжения на костре ее первого мужа, графа Жоффрея де Пейрака, но Филипп все равно вспоминал ее, хотя уже мысленно похоронил ее и не надеялся никогда увидеть.       Анжелика… Даже мертвая она не оставляла Филиппа, словно ее юный образ был выгравирован в его памяти навечно, как надписи на надгробиях французских королей в Сен-Дени. «Друзья, представляю вам мою кузину, Баронессу Унылого Платья!» — эти слова часто звучали в его голове, а сцена, как он представлял Анжелику своим друзьям-щеголям и как дал им осмеять ее, часто всплывала из глубин его памяти, как вестник давным-давно позабытой, прошлой жизни. И всякий раз, когда он думал об Анжелике, он раскаивался, что тогда так насмехался над ней, что не нашел ее в саду. А когда ему в видениях мерещилась юная фея божественной красоты, поруганная и брошенная де Вардом в Лувре, кипящий яд горечи ошпаривал все нутро Филиппа.       Вот и сейчас случилось тоже самое: образ поруганной и плачущей Анжелики стоял перед мысленным взором Филиппа, не желая никуда уходить и заволакивая весь его внутренний мир острейшим сожалением. Это было смешно, что он чувствовал вину, потому что он даже не был причастен ни к одному из несчастий своей опозоренной кузины, и тем не менее, он так ощущал себя, когда такие картинки редко, но рождались в его мозгу. Только вот в этой женщине, которую сейчас могли изнасиловать его солдаты, Филипп видел Анжелику, а в них маркиза де Варда.       «Помогите ей, мой старший кузен, — услышал вдруг Филипп зов Анжелики к той части его души, которая еще не до конца загрубела. — Будьте великодушны! Не дайте им причинить ей вред!»       Терпеть это было выше сил Филиппа. Крошечная искорка юного эфеба дю Плесси, еще не испорченного жестокостями и развратом мира, вспыхнула в его сердце, как тусклая свеча еще неуничтоженной чистоты его души, и она разожгла к нем жалость к молящей о помощи несчастной. Он не мог дать своим солдатам изнасиловать эту незнакомку, как маркиз де Вард в свое время надругался над Анжеликой; для Филиппа было несомненным то, что его маленькая провинциальная кузина не могла изменить своему колченогому мужу, когда он был еще жив и содержался в Бастилии, ибо та девушка, которую он помнил, была слишком чиста и наивна.       Филипп грязно выругался и, вытащив заткнутый за пояс пистолет, рукоятка которого была инкрустирована золотом, выстрелил в воздух. Раздался сдавленный женский крик, и затем солдаты разразились бранью, но, повернув головы и увидев маршала дю Плесси, они выглядели такими испуганными, словно вот-вот рухнут ничком на мостовую. В то же время, плачущая женщина села и свернулась в клубок, словно маленький перепуганный котенок.       — Господин… маршал, — пролепетал один из негодяев срывающимся голосом.       Второй оказался понаглее и заявил: — Но вы ведь обещали нам праздник за победу, месье.       Встав в позу, как зверь перед атакой, готовящийся к прыжку, Филипп процедил: — Сукины дети! Попридержите свою похоть до тех пор, пока мы не захватим весь город и не проведем зачистку. И не забывайте, что массового грабежа быть не может, потому что это территория Священной Римской Империи и христианская земля, и наша функция только помочь Монтекукколи выбить отсюда турок. Мы не оставим себе эти земли!       Маршал бросил уничижительным тоном: — Праздник будет, но не беспардонный грабеж и убийства! А вы уже ведете себя, как самцы-вандалы, а не как воины нашего славного короля. Почему вы не слушаете мои приказы, черт бы вас всех побрал? — Последовала небольшая пауза, и, сузив глаза, маркиз пригрозил им: — Я вас обоих прикажу выпороть, как последних псов, чтобы научить вас слушаться меня. Я ваш командир, и вы будете беспрекословно подчиняться мне.       — Маркиз… дю Плесси, мы… — заикался один из них.       Пока они говорили, спасенная женщина выпученными от страха глазами посмотрела туда, откуда стреляли. Вдруг ее лицо озарилось такой нескрываемой радостью и таким неизмеримым облегчением, будто она находилась на великолепном пире в роскошном дворце. Она заорала что есть мочи: — Филипп! Мой дорогой маршал! Филипп, вы спасли меня!       Побледневший, как смерть, Филипп узнал этот голос по манере того, как она произнесла его имя — так протяжно, немного растягивая слова, и с такой приукрашенной душевностью. Он с изумлением понял, кто она еще до того, как рассмотрел в несчастной ту даму, которую он три года назад сильно избил в собственных покоях в Версале после того, как она пришла к нему и навязалась ему в любовницы в очередной раз. С момента их последней встречи он не вспоминал о ней, потому что она его совсем не интересовала ни как женщина, ни как личность, а презрение к ней было столь сильно, что напрочь вытеснило воспоминания о кратких моментах удовольствия, которое она дарила ему в совокуплениях с ним, больше походивших на случку гончих в псарне.       Выругавшись отборной бранью, Филипп внимательно осмотрел эту даму с ног до головы. С разметавшимися рыжими, как пламя огня, волосами и со струящимися по щекам слезами, хорошо известная ему мадам Констанция, вдовствующая графиня де Вингеро, выглядела, как ведьма перед шабашем, намеревавшаяся призвать духов прошлого своими полугорящими от радости, полумолящими о спасении карими глазами, полными слез. Он заметил, что она была одета в модное и прежде прекрасное платье из затканного серебром шелка, только теперь от этого великолепия остались одни лохмотья, и даже корсет был весь изорван.       — Что вы здесь делаете, мадам де Вингеро? — осведомился маркиз голосом, сотканным из неверия и злости, что из всех женщин это была она. — Вы должны быть при французском дворе!       — Филипп! Филипп! Филипп! — повторила Констанция несколько раз имя того, кого она все еще не могла забыть, словно женщина, встретившая возлюбленного после долгой разлуки.       — Вы безумны, да? — буркнул маршал. — Что вы делаете в городе, оккупированном турками?       Его презрительные слова отрезвили Констанцию. Она проворно вскочила на ноги, превозмогая боль, а страх ее испарился, вытесненный волной гнева на бывшего любовника. Невзирая на то, что выглядела она совсем непотребно, а не как светская дама, она шагнула к маркизу, игнорируя присутствие его офицеров. Приблизившись к Филиппу, она обрушила на него тираду:       — Я была так рада, что именно вы, мессир дю Плесси, спасли меня от ужасной участи быть поруганной этим зверьми, которыми вы командуете. Я была безумна от самой себя и от счастья увидеть вас вновь здесь. А вы что сделали? Вы так оскорбляете меня, словно я не дворянка и ваша бывшая подруга, а девка из борделя, куда вы часто ходите. Вы просто солдафон! Вы есть…       — Хватит, — резко оборвал Филипп. — Довольно стенаний и глупой драмы. Вы сошли с ума.       Ее ярость немного угасла, и она сказала более спокойным голосом: — Филипп! Как вы можете так со мной говорить? Ведь вы благородный дворянин и блестящий придворный.       Очи маркиза сверкнули, как вражеские копья. — Война есть война, мадам.       Едва он окончил фразу, как раздался мощный залп — стреляли нацеленные на центр города пушки с крепостной стены, где, по-видимому, еще оставались в укрытии турки.       — Черт возьми! — прохрипел Филипп. — Еще не все кончено! Ну я с ними расквитаюсь!       — А что делать с этой женщиной? — спросил один из людей маршала.       Плесси шумно выдохнул как разъяренный бык. — Эта дама есть мадам графиня де Вингеро. Я не знаю, что она здесь делает, но это сейчас не важно. Уведите ее в безопасное место и позаботьтесь о ней, а позже я сам с ней увижусь и поговорю. Отвечаете мне за нее головой.       Констанция восхищенно уставилась на Филиппа так, словно он был самым благороднейшим из рыцарей, спасшим свою даму сердца из капкана несчастий, куда ее загнала злодейка-судьба. В ее воображении, в этот момент он был ее храбрым Ланселотом, а она его возлюбленной Гвиневрой, и больше всего ей хотелось убежать вместе с ним на край света — туда, где их никто никогда не найдет и где они смогут предаваться романтической и физической любви. Восхитительные картинки рождались в голове Констанции, и грезы о том, чего не могло случиться, заволокли ее мысленный взор, вызывая на ее лике полублаженное выражение и томную улыбку.       Странная тишина растянулась между ними, как натянутая струна в музыкальном инструменте. Взгляды Констанции и Филиппа скрестились, как шпаги; никто не решался вмешаться в их немой диалог из-за охватившего всех изумления и из уважения к высокому рангу маркиза. Но глубокое изумление отпечаталось на лицах сопровождавших Филиппа воинов, ибо было очевидно, что спасенная их командиром женщина была не просто дворянкой, но и его бывшей любовницей.       Используя момент, Констанция детально рассмотрела Филиппа взором опытнейшей в амурных делах дамы, знающей толк в мужчинах и побывавшей в альковах многих дворян. За три с небольшим года, которые они не виделись, когда она старалась не попадаться ему на глаза из-за боязни его приступов агрессии, она не забыла о нем. Сейчас графиня впитывала каждую деталь его облика: Филипп возмужал и стал еще более прекрасным и воинственным. А сейчас, облаченный в обмундирование маршала, сшитое из дорогого синего бархата и усеянное золотыми лилиями, напоминавшими королевский флаг династии де Бурбонов, маркиз дю Плесси де Бельер выглядел как национальный герой родины, заслуживающий прославления в красивых и громких одах и песнях, которые будут передаваться потомками из поколения в поколение.       Уже рассветало, но все еще стоял полумрак, хотя небосклон постепенно наполнялся чуть розоватым светом, напоминавшим цвет распускающихся бутонов роз. Улыбка, более яркая, чем солнце, взошла на лике Констанции, осветив всю улицу и всех стоящих рядом людей, замерших, словно истуканы. Графиня обвела исследующим взором Филиппа, и страстное желание вновь быть его рабой или вещью, если он этого пожелает, так долго изводившее ее, не дававшее покоя ни днем, ни ночью в последние несколько лет, нахлынуло на нее потоком. Военная выправка маршала была видна невооруженным взглядом, делая его высокое, статное, и сильное тело, и привлекая внимание, и это уже рождало в мозгу Констанции развратные сцены.       Но графиня де Вингеро слишком поздно сообразила, что при виде ее сильно потрепанного и разорванного платья, с одной выпадавшей из декольте грудью, она выглядела как куртизанка, предлагающая свои прелести завоевателям во взятом городе. Из-за того, что ее прическа была разрушена во время борьбы с насильниками, рыжие пряди теперь свисали на лоб в полном беспорядке, лишь приближая ее образ к публичной девке. Такая женщина не могла не вызывать у грубых солдафонов, творивших убийства и грабежи на войне, никакого восхищения и даже жалости, и единственным желанием было задрать ей юбку и взять ее прямо на голой земле как предлагающую себя самку для удовлетворения низменных мужских потребностей.       Констанция поймала сардонический взгляд Филиппа на лифе своего платья, и только тогда она прикрыла грудь руками, покраснев до корней волос. Она смутилась не от того, что ее пристально рассматривали солдаты, а от того, что он, Филипп, — мужчина, который заставлял ее дрожать от одного его взгляда и вожделеть его всем своим существом, — увидел ее в таком жалком состоянии. И все же, по венам графини уже текло густое желание, в то время как на лице выступил румянец стыда, и, озадаченная этим внутренним противоречием, Констанция опустила голову.       Филипп запрокинул голову назад и саркастически расхохотался. — Что только не происходит с женщинами в осажденных или взятых крепостях. Учитесь на этом опыте, мадам де Вингеро.       Его насмешливые реплики заставили графиню поднять взор на него. Она не удержалась и вспылила: — Ваши солдафоны могли меня покалечить, месье дю Плесси. И как они только посмели тронуть французскую дворянку, которая провела в Норжене много месяцев, каждый день усердно молясь о том, чтобы имперские или какие-то христианские войска нас освободили.       — Понимаю, мадам, — холодно отозвался Филипп, а его губы были изогнуты в презрительной улыбке. — Но теперь вы в безопасности, если будете вести себя разумно.       Это озадачило Констанцию, и, приподняв подбородок, она с изумлением посмотрела на своего бывшего любовника. Было ли это предупреждением о чем-то? Ответа на этот вопрос она не нашла, да у нее и не было времени, потому что до ее ушей донесся голос маркиза.       Маршал заговорил безразличным тоном: — Мы много времени уделили тому, чтобы мадам графиня успокоилась. Но это был мой долг, поскольку она дворянка и подданная нашего короля, попавшая в беду. — Он повысил голос. — Теперь уведите ее отсюда.       Филипп щелкнул пальцами, и двое из его солдат подошли к Констанции, поклонившись ей низко и почтительно по правилам этикета. Затем они жестом показали ей, чтобы она следовала за ними, и она безропотно согласилась, метнув на Филиппа взгляд, полный нескрываемого чувственного томления. Сердце графини билось так, словно вот-вот выскочит из груди, и все, о чем она грезила, было вновь увидеть этого красавца, этого бога войны, и провести с ним эту ночь. Вскоре мадам де Вингеро и двое лиц из охраны маршала скрылись в ближайшем переулке.       Устремив свой жесткий взор на тех, кто чуть не изнасиловал Констанцию, маркиз рявкнул: — Мало того, что вы нарушили мою волю, так вы еще и чуть не изнасиловали знатную дворянку, известную в высшем свете Франции. Мне следует вас всех отправить на казнь за неподчинение приказам и за попытку насилия над мадам де Вингеро, идиоты вы окаянные.       Чертыхнувшись вслух, маршал развернулся и своей чеканной походкой направился прочь, вниз по длинному переулку, не обращая внимания на тех двоих солдат, лик которых исказился животным страхом. Его охрана последовала за ним, и вскоре они затерялись в лабиринте улиц.