Изумрудный Взор Порицания

      Филипп не ошибся в своей догадке. В отчаянной попытке спастись, часть турок, которые предпочли шанс на спасение смерти на поле боя, попробовали отогнать пушечными выстрелами наступающие отряды французов и австрийцев от южной стены крепости, где они затаились. Воевода маленького оттоманского отряда, пытавшегося покинуть взятый город каким-то неизвестным для христиан способом, возможно через тайный ход в крепостной стене, приказал своим людям открыть огонь по врагу. Крупная картечь и пушечные ядра летальным шквалом посыпались на город, калеча и убивая пытавшихся спрятаться людей, и вскоре близлежащие улицы превратились в руины, среди которых валялись трупы попавших под обстрел.       Спрятавшись в одном из переулков на безопасном расстоянии от места выстрелов, Филипп собрал отряд из своих людей, которые не были заняты выполнением его других приказов. Группа обозленных внезапной атакой офицеров и солдат предстала перед своим не менее разъяренным командиром, и их руки уже сжимали мушкеты и сабли, готовясь к бою. У многих из них лица почернели от пороха, а некоторые были ранены, но все равно пришли к своему командиру.       Маршал беспощадно провозгласил: — Сокрушить и наказать всех этих турецких нечистей!       Послышались одобрительные вскрики и эхо слов их командира: — Наказать их!       — Уничтожить всех! — На лице Филиппа появилась кровожадная улыбка. — Всех до одного!       Пока солдаты выполняли наказ маршала дю Плесси, в Норжене царил хаос. Несмотря на то, что полководцы, в том числе Монтекукколи, распорядились о том, чтобы поддерживался порядок, австрийцы и французы, обезумевшие от битвы, с блестящими от крови саблями, гоняли по городу сонных и перепуганных жителей, которые покинули свои дома в надежде на спасение от турок христианами, но не нашли его. Однако, солдаты, которым было приказано поймать спрятавшихся турок, перекрыли все выходы, и поток людей, стремящихся покинуть город, прекратился.       — Не трогать мирное австрийское население! — разлетелся приказ маршала по городу.       Все французы подчинились, но приняли это решение их командира скрепя сердце. Многим солдатам, необразованным и грубым, было трудно усвоить то, что жители Норжена были подданными Священной Римской Империи, и что этот город не будет принадлежать Франции как трофей, потому что король-солнце отправил свои войска в Австрию не для захвата новых территорий, а на помощь Габсбургам. Именно потому по кодексу воинской чести маршал не мог допустить чудовищных бесчинств, тем более что эта крепость была взята вместе с имперскими войсками. В личной беседе с Филиппом, Раймунд Монтекукколи упомянул, что можно немного пошалить в награду, но это не подразумевало массовых грабежей, убийств, и насилия среди мирного населения, которое и так пострадало от османов за время оккупации города.       Медленно вставало солнце, и небесный свод на востоке окрасился в алый цвет, а город был окутан утренней дымкой. Эта кроваво-красная заря, обычно несущая радость нового дня, сегодня стала символом войны и разрушения, встречая весь человеческий род смертью и реками крови. Где-то в центре слышался звон набатного колокола, который напоминал обитателям города звуки похоронного марша, но который лишь увеличил безумие все еще не отошедших от бойни солдат. С южной крепостной стены все еще бессмысленно палили пушки того гарнизона, который пытался убежать, но и он был уже окружен христианскими солдатами. Едкий черный дым туманным облаком клубился над Норженом, павшим к ногам победителей.       Совершая обход по городу, Филипп думал о том, что ему удалось взять еще одну крепость во славу Франции и короля, при этом истребив множество иноверцев, которых все ревностные и честные католики презирали до глубины души. Когда он подошел к еще сопротивляющемуся отряду османов, он еще раз отдал приказ перебить всех, а оставить в живых лишь тех, кого обнаружит в замке, если они сложат оружие. Но те, кто тайно пытались сбежать, не заслуживали никакой пощады: только самые последние трусы покидали поле боя не мертвыми в случае поражения, а те, кто предавал и пытался улизнуть, заслуживали только бесчестья и погибели.       Увиденное около южной крепостной стены привело Филиппа в крайнее озлобление, и густые массы лютого остервенения разлились по его организму. Кольцо нападавших на османский отряд сжималось, и вдруг их сопротивление было сломлено — они рухнули на колени и стали молить о пощаде на турецком языке, неприятный звук которого многократно усилил ярость маркиза. Они заслуживали не просто быть убитыми, а по меньшей мере четвертованными за свою трусость.       «Трусы проклятые! — восклицал про себя Филипп. — Неужели у турок перевелось храбрецов? Нет, это не так, потому что остальные сражались ожесточенно, зная, что они обречены. Османская империя — это сильное и воинственное государство, хотя они вряд ли повторят подвиги Селима I Грозного и его сына, Сулеймана I Великолепного. Конкретно эти люди предали кодекс чести воина и позорят своего государя, Мехмеда IV Охотника, и потому я их убью особым способом».       Маршал подошел к командиру одного из отрядов, атакующих турок, пытавшихся сбежать путем обмана. Некоторое время, они молча стояли и наблюдали за позорной сдачей последнего очага сопротивления. Оттоманские предатели, как их в уме окрестил Филипп, уже все стояли, низко опустив головы и бормоча мольбы о пощаде, на коленях перед французами, державших их на прицеле. Потянулась долгая тишина, в которой все ждали приказа маркиза о том, что делать.       Филипп молча созерцал эту сцену, чувствуя, как колоссальные брезгливость и ненависть к этим мерзким и трусливым созданиям опутывает его грудную клетку своими тенетами. Что-то в почти пепельном лице маршала и его жуткой полуулыбке заставило окружавших его французов насторожиться, и они воззрились на своего командира, охваченные нарастающим ожиданием.       — Обезглавить всех турок, пытавшихся бежать! — голос маршала разнесся вокруг, как сильнейший гром, раскаты которого пронеслись по розоватому небосводу.       Краткая тишина взорвалась жалобными мольбами о пощаде и тихими молитвами Аллаху. Но никто не собирался реагировать на них, потому что на войне победителей не судят.       Устремив уничижительный взор на турок, стоящих на коленях перед христианами, Филипп изрек язвительно-наставительную тираду: —Эти трусы могли принять смерть бесстрашно, как это надлежит сделать честному и доблестному воину, но вместо этого они попрали свою честь. Я приказываю обезглавить их скимитарами, чтобы их хваленый Аллах не принял их в раю потому, что они не только пытались бежать, но и были убиты своими собственными мечами.       Распоряжение Филиппа не вызвало изумления, потому что все его солдаты знали, что Марс грозен на полях сражений, и что он никогда не бывает милосердным к предателям. Все было исполнено с ювелирной точностью: головы были отрублены у основания шеи одним махом длинных кривых мечей, изъятых у шокированных воинов французами. Короткие крики ужаса и муки моментно заполнили воздух, напитанный тошнотворным запахом крови, пропитавшей землю, и затем все вдруг стихло, словно могильная тишь заполнила все пространство вокруг.       Не воины, а трусы! Жалкие трусы заслужили такую позорную смерть! И теперь они все мертвы, а их ничтожные души несомненно сгорят в геенне огненной! Маршал лицезрел казнь этих людей с выражением бесчеловечного презрения, искривившего его обычно надменные, непроницаемые, или отрешенные черты. Так сильна была его ненависть ко всем предателям своих государей, что маска временно упала с его лица, словно невидимая сила вытащила все его антагонистические сентименты на поверхность вследствие этого предательства турками кодекса чести воина.       Битва была окончена, и улицы города выглядели так, словно были растерзаны вурдалаками. В итоге, из пяти с половиной тысяч человек, составлявших войска турок-османов, в живых осталось только немногим более трехсот. Вероятно, Раймунд Монтекукколи и Филипп дю Плесси могли бы пощадить выживших, чтобы послать своих эмиссаров в Османскую империю и дать туркам возможность выкупить их. Но, когда в подвалах тюрьмы Норжена обнаружились около двухсот пятидесяти австрийских, немецких, и французских солдат, которые были подвергнуты жесточайшим пыткам и полуживыми были закованы в цепи, их жалкий вид решил судьбу всех пленных турок — их не могли оставить безнаказанными и нетронутыми.       Монтекукколи и Плесси не собирались щадить никого из тех, кто причинил хоть малейший вред христианам. Прежде заключенные австрийцы и французы были выпущены из тюрьмы, а многих выносили оттуда, потому что они не могли сделать и шагу самостоятельно, обессиленные и истерзанные изуверствами турок. Затем Монтекукколи и Плесси хладнокровно скомандовали запереть триста выживших турок в здании тюрьмы у северной крепостной стены. В арсенале турок в главном замке нашли обширные запасы пороха, и, взяв оттуда несколько бочонков, отнесли их в тюрьму, где содержались связанные пленные. Как только христианские воины покинули здание тюрьмы, эти бочки взлетели на воздух вместе с османами. Обозленные тем, что нехристи сделали с их солдатами, полководцы изобрели изощренный способ справедливого отмщения: символично отправить турок в ад их собственным оружием.       Мощный взрыв разорвал тишину, царившую на поле боя после поражения турецких войск, и потряс всю округу. Те австрийцы, немцы, и французы, которые уже вошли во взятый город вместе с отрядами Монтекукколи и Плесси, громко кричали и даже аплодировали этому взрыву, прославляя своих двух военачальников. Последовал раскатистый гул вдали: солдаты, которые все еще были на после сражения около стен города или которые уже вернулись в военный лагерь, громко голосили, выражая тем самым одобрение этому наказанию неверных.       Положив руку на эфес шпаги, Филипп, как завороженный, стоял и наблюдал за тем, как рухнула одна из стен взорванной тюрьмы. Его взгляд равнодушно осмотрел разрушения и остановился на языках бушующего пламени, вырывающегося из-за северной крепостной стены. Он не чувствовал ни тени раскаяния по поводу варварской казни всех тех турок, которые мучили и убивали его соотечественников и других христиан. Смерть, кровь, и жестокость были атрибутами всех войн, и Филипп уже давно привык к ним — в сражениях они стали для него такими же обычными, как новомодные жюстюкоры и эффектные шляпы с перьями были для него в придворной жизни.       И все-таки, что-то шевельнулось глубоко-преглубоко в огрубевшей душе Филиппа дю Плесси. «Я солдат и сражаюсь за Францию и за своего короля, — думал он. — Каждый взятый мной или с моим участием город или крепость есть новая победа во славу моих страны и сюзерена. — Вдруг сердце его сжалось в груди, и он вздохнул так глубоко, что выдох занял, наверное, полминуты. — С самой древности мир является слишком жестоким, несправедливым, и несовершенным; так было во все времена, и так будет всегда. В жизни властвует один закон: выживает сильнейший, и потому на жестокость надо отвечать еще большей дикостью. А уж нехристи, которые поклоняются Аллаху и причинили хоть небольшой вред христианам, заслуживают самой лютой кары».       Филипп бросил последний взгляд на горящий дом и ощутил, как его сердце заледенело, словно пришла зима и заморозила все его существо. Потом он повернулся к своим людям, которые ждали его рядом, и громко объявил: — Мы взяли этот город и будем пировать! Мы это заслужили!       Один из офицеров французской армии предупредил: — Маршал дю Плесси, если мы не дадим нашим людям взять то, что они хотят, то они потеряют боевой запал на следующее сражение.       Маркиз ничего не ответил, а его взгляд остался непроницаем. Вдруг вокруг все смолкло, словно безмолвный купол накрыл все пространство, и они увидели приближающийся длинный кортеж генерала Раймунда Монтекукколи. В абсолютной тишине, кортеж медленно проследовал по главной улице до центральной площади и остановился около входа в цитадель.       Как только Монтекукколи спрыгнул из седла, поднялся грандиозный приветственный крик: — Да здравствует Священная Римская Империя! Да здравствует генералиссимус Монтекукколи!       Филипп быстро подошел к имперскому воеводе и поклонился ему. Он обратился к нему на итальянском с сильным акцентом: — Ваша светлость, мы выиграли этот бой благодаря вашему военному гению и опыту. Город Норжен вновь принадлежит христианам!       Монтекукколи улыбнулся сдержанно, но тепло. — Вы внесли огромный вклад в нашу победу, мессир. Без вашего дерзкого, но действенного, плана нам было бы сложнее взять эту крепость. После кровопролитного боя, нам бы улыбнулась удача, но мы потеряли бы много людей.       — Я лишь выполнил свой долг, — отозвался маркиз, и уголки его губ задрожали в улыбке.       Чтобы поблагодарить сюзерена маршала за вклад в австро-турецкую войну, имперский генерал прокричал: — Да здравствует Франция! Да здравствует Его Величество король Людовик XIV!       Дю Плесси эхом повторил эти слова, как и все французские солдаты. Этот крик был так громок, что у маркиза зазвенело в ушах, но он победно улыбался, потому что прославление его страны и короля было для него чем-то святым и очень важным, доходившим до самых глубин его сердца.       Взяв Филиппа за руку, Раймунд Монтекукколи поднял их две руки в воздух и торжественно провозгласил: — Да здравствует маршал дю Плесси де Бельер!       Заслуженную похвалу Филиппу с удовольствием воздали и имперские, и французские воины, потому что каждый из них знал, что именно план маршала Франции позволил сегодня взять крепость Норжен быстро и с минимальными потерями. Громкое эхо слов Монтекукколи прогремело в воздухе, точно пушечный выстрел где-то вдали, и в этот момент разом взлетели испуганные голуби, которые закружились над куполами главного католического собора и над площадью, как будто птицы тоже праздновали победу военного гения Филиппа.       В следующий момент, к ним подошел один из австрийских офицеров; его униформа была забрызгана кровью и грязью. Он доложил на немецком языке: — Генералиссимус Монтекукколи, город в наших руках. Мы уже все подготовили к тому, чтобы вести нашу армию к Раабе. Мы можем отправляться тогда, когда вы посчитаете нужным.       — Так и сделаем, — ответил Монтекукколи. — Мы не можем ждать и мешкать. Наш долг пойти и остановить турок до того, как они достигнут окрестностей Вены.       — Я последую за вами через два дня, — заверил Филипп.       Монтекукколи кивнул. — Я оставлю вам одного из моих офицеров, который сориентирует вас на местности. Он отлично знает кратчайший путь отсюда к Раабе.       Филипп слегка наклонил голову в знак согласия. — Договорились. Я не заставлю вас ждать.       — А пока что отдыхайте, мессир дю Плесси! — хрипло рассмеялся старый полководец. — Я знаю, что и вашим, и мои солдатам не терпится начать грабеж, но мы должны сделать все, чтобы их урезонить. Пусть ни одного дома не будет тронуто, и пострадает как можно меньше жителей.       — Я сделаю все, что от меня зависит, — обещал маркиз. Но, вспомнив, как он сегодня спас Констанцию от насильников, он подумал, что этого будет достичь совсем не просто.       Монтекукколи распорядился: — Мессир, устройте прием в цитадели и пригласите туда всех городских аристократов и членов их семей. Отпразднуйте все вместе возвращение Норжена в христианские руки его законного владельца — Священной Римской Империи.       — Мы так и поступим, — откликнулся Филипп. Он посмотрел на нескольких французских офицеров, сражавшихся с ним, и заметил их похотливые улыбки, понимая, что они уже все были в предвкушении удовольствий впереди. Ему будет необходимо как-то следить за ними.       Раймунд Монтекукколи действовал в соответствии со своим планом. Вскоре после его прибытия в город, в сопровождении Филиппа и нескольких имперских офицеров, полководец отправился в Собор Святого Петра, чтобы совершить благодарственные молебны за взятие Норжена. Затем Монтекукколи тепло попрощался с маршалом Франции и отправился в лагерь, разбитый около стен крепости, а во второй половине дня он отбыл в южном направлении вместе с имперскими войсками под его командованием. Филипп остался в Норжоне за главного, а все раненые, включая австрийцев, немцев, и французов, были переданы на попечение местных врачей.       Заходящее солнце золотило высокие крепостные стены, и на темнеющем лазурном небосводе зубцы башен и бастионов казались особо четко вычерченными. В городе установилась гробовая тишина, словно все со страхом ждали, случится ли то, что обычно происходит в завоеванных крепостях — насилие мирных жителей, грабеж лавок, магазинов, и, возможно, даже особняков местных аристократов. То, что Норжену вернул свободу великий имперский генерал, внушало надежду на то, что разорение местного населения, торговцев, ремесленников, и купцов не последует, но то, что город остался в руках французов, волновало многих.       Верный своему слову, которое он дал Монтекукколи, маршал дю Плесси приказал не трогать население, включая аристократию и низшие прослойки. Тем не менее, взятый город был для всех без исключения солдат слишком большим соблазном, которые считали своим правом получить что-то в освобожденной крепости. На некоторых улицах воины приставали к девушкам, а если они отказывались утолить мужской голод, как поступало большинство, их к этому принуждали в ближайшем переулке или сточной канаве. В западной части, где проживала только чернь, некоторые имперские воины устроили облаву на женщин на ярмарочной площади, скручивая их и насилуя, а группа уже пьяных французов дошла до того, что врывалась в маленькие, обветшалые домишки, забирая все попадавшиеся ценности и принуждая к соитию горожанок.       В то же время, в цитадели, являвшейся резиденцией губернатора Норжена, начинался прием в честь освобождения города из-под власти турок-османов. По приказу маршала Франции, на него пригласили все аристократические семьи, а также богатых купцов и одного местного банкира. При взятии города турками в прошлом году был убит губернатор-австриец, и потому Филипп предложил его вдове, графине Бенедикте фон Меттенстальф, быть ведущей этого вечера; он также выразил ей свои соболезнования по поводу смерти мужа от рук турок.       Огромная главная зала замка была ярко освещена множеством свечей в золотых канделябрах, размещенных по всему периметру помещения на низких столиках, сделанных из эбенового дерева. Два длинных стола стояли около противоположных стен, на которых были сервированы яства из австрийской кухни, приготовленные для пира. Свечи в канделябрах, помещенных на столах между заполненными деликатесами серебряными блюдами, дополнительно освещали залу, и отсвет от их пламени бросал блики на лица улыбающихся гостей. В украшении залы большое значение уделялось симметрии и пропорциям, а стены были обиты дорогими гобеленами, имеющими однообразный растительный рисунок. Не было ни одного изображения из древнеримской или греческой мифологии, которое можно было встретить в королевских резиденциях во Франции или в домах французской знати. В оформлении интерьера также присутствовали резные деревянные панели, в которые были вмонтированы портреты уже умерших императоров Священной Римской Империи и также ее нынешнего правителя.       Стоя за главным столом, одетая в испанское платье с высоким декольте из коричневого бархата, вдовствующая графиня Бенедикта фон Меттенстальф принимала гостей. Она ожидала дня освобождения так долго, что сегодня первый день сняла траур по своему убитому супругу. Гости подходили к ней, бывшей хозяйке этого замка, и учтиво приветствовали ее, а затем отходили, занимая свои места за одним из столов или присоединяясь к какой-нибудь группе беседующих. Проходя мимо нее, Филипп отвесил ей поклон версальского франта, бегло осмотрев ее и думая о том, что эта зрелая полноватая женщина с задрапированной бархатом мощной грудью и пухлыми руками напоминала ему графиню де Креси, которая в свое время против его воли научила его искусству любви, и он поспешил оставить эту даму из-за неприятных ассоциаций.       Филипп отправился в другую часть залы и притаился там, наблюдая за офицерами и аристократами. Он почти не спал несколько ночей, планируя сегодняшнее сражение, и потому сейчас он ощущал себя настолько усталым, что предпочел бы не присутствовать на этом банкете и отправиться в отведенные ему покои. Но он не мог удалиться, поскольку стал героем дня, которого приветствовал и восхвалял сам великий Монтекукколи перед отбытием из Норжена.       В силу своего вклада в освобождение города, Филипп стал объектом всеобщего внимания на этом приеме. То, что маршал Франции придумал такой удачный трюк, было почти сенсационным событием для аристократов Норжена, лишенного возможности жить нормальной жизнью с момента вторжения мусульман-османов в их земли, а Филипп стал для них героем. Весть о славном подвиге дю Плесси летала по главному залу, трепетала в сердцах девушек, и выражалась на их лицах в виде румянца, а также распевалась солдатами на улицах, в тавернах и кабаках, куда градом повалили воины, желавшие расслабиться и покутить.       Даже в дальней части парадной залы маркизу не удалось спрятаться. Немецкие и австрийские дворяне подходили к нему, окружив его со всех сторон и заставив его утопать в морях шелков, парчи, и бархата преимущественно темных тонов, поскольку все они следовали аскетичной испанской моде. Утомленный их обществом, Филипп извинялся и раскланивался, вырываясь из их кольца только, чтобы вновь быть окруженным другими людьми, которые еще не успели поприветствовать его. Безусловно, живая атмосфера праздника контрастировала с военными буднями Филиппа, а благодарность, восхищение, и подчас раболепие дворян льстили его самолюбию, но через несколько часов после начала банкета ему вновь захотелось исчезнуть, а усталость продолжала брать свое, накатывая на него сильными волнами.       Филипп также привлекал огромное всеобщее внимание, потому что он был самым красивым молодым мужчиной в зале. Вдобавок он был одет по последней версальской моде, так как взял с собой много дорогих и щеголеватых вещей из Парижа. Среди гостей присутствовали также другие офицеры его корпуса, одетые по французской моде, но не было никого более стильного и изысканного, чем Филипп. Казалось, маршал Франции пришел не на банкет в небольшом городе в австрийских землях, а находился под роскошными сводами Версаля.       Сегодня маркиз дю Плесси был облачен в шикарный жюстюкор из светло-бежевой парчи, а золотое шитье и золотые пуговицы делали этот придворный костюм еще богаче. Высокое, белоснежное, кружевное жабо его рубашки под жюстюкором выделяло Филиппа из толпы, поскольку мало кто из местной знати носил кружева, ибо это противоречило господствующей испанской моде. Его стройные, мускулистые, длинные ноги были облачены в белые шелковые чулки с искусно вышитыми эмблемами солнца в честь его сюзерена и в кожаные туфли с бантами, усыпанными бриллиантами и сапфирами.       На шее Филиппа красовался завязанный по-богемному, с неповторимой затейливостью, шелковый, белый, шейный платок, расшитый золотой нитью. На широкой перевязи висела шпага в старинных ножнах с эфесом, украшенным гербом рода дю Плесси и сапфирами. Голову маршала украшал великолепный белокурый парик с длинными локонами, равномерно ниспадающими на плечи, гармонировавший с его бежевым одеянием. Всю статную фигуру Филиппа окружала мощная и величественная аура, делающая его похожим на несравненное божество, сошедшее с прекрасной картины, чтобы прийти на этот пир.       Отойдя от очередной группы гостей, Филипп нашел приют в небольшой нише, где висел портрет правителя Священной Римской империи Леопольда I. Он уже пресытился этой толпой имперской знати, готовых склоняться и мурлыкать перед ним, как кошки, ибо они ожидали, что он в скором времени вновь встретится с Монтекукколи, который был другом императора, и потому они считали, что он сможет попросить для местного дворянства льгот для компенсации потерь от оккупации. Поэтому маркиз предпочел остаться в этом укромном местечке, бесцельно водя взглядом по залу.       Он взял у проходившего мимо слуги кубок вина и вернулся в нишу. Поднеся его к губам, он проглотил красную жидкость, подумав о том, что скучает по элитному французскому вину, которое подавалось при дворе и было выращено в лучших виноградниках в долине Луары. Общаясь с аристократами, Филиппу пришлось постоянно пригубливать вино, и, хотя он еще не выпил много, вследствие усталости алкоголь уже начинал давать себя знать.       Взгляд безразличных очей Филиппа, выражавший также полнейшую скуку, встретился со взором Бенедикты фон Меттенстальф. В нем он прочитал ничем не завуалированный интерес к его персоне, и она послала ему томную улыбку, а ее полноватые щеки заалели. Именно так много лет назад смотрела на него графиня де Креси на приеме, после которого она навязала юноше уют своего алькова, не спросив его мнения об этом. При воспоминании о худом, светящемся похотью лице женщины, ставшей для Филиппа первой, его губы непроизвольно скривились от отвращения, и он тут же отвернулся. Но через несколько минут его взор вновь столкнулся с взглядом графини фон Меттенстальф, глаза которой развратно блестели.       Мужчина вновь непроизвольно вспомнил всех тех, кто развращал его в ранней юности. Горечь разочарования, затопившая его сердце несколькими моментами ранее, стала сменяться в душе шквальными порывами гнева на все светское общество вне зависимости от того, к подданству какой страны или империи оно принадлежало, ибо все они мало чем отличались друг от друга.       Его негативные думы неожиданно рассеялись, как дым, когда он услышал знакомый голос совсем близко от него. Он повернул голову и увидел приближающегося к нему барона Антуана де Сербало, одетого по французской моде и распространяющего вокруг себя густой запах духов, рома, и вина.       Сербало раскланялся перед маркизом. Улыбаясь так, словно он увидел самого короля-солнце, он затараторил: — Месье дю Плесси! Как же я рад видеть вас сегодня! Вы стали героем Норжена и спасли всех нас от смерти. Если бы не вы и мессир Монтекукколи, эти проклятые турки-османы перебили бы всех иноземцев, которые оказывали или пытались оказать им сопротивление. Мы уже много месяцев ждем освобождения христианами и обязаны вам жизнью.       Изумленный Филипп нахмурился. — А как вы оказались тут, мессир де Сербало?       Взяв у слуги кубок вина, де Сербало сделал несколько крупных глотков и хихикнул. — Когда в прошлом году началась австро-турецкая война, я решил поучаствовать в ней. Жизнь при дворе слишком изнежила меня, и мне захотелось попробовать вкус пороха и крови. А что может быть лучше и правильнее, чем сражаться против мусульман?       — Вы служили в армии графа Жана Луи Радюи, графа де Суше? — догадался маршал.       — Именно так, месье, — подтвердил барон. Он осушил кубок и взял еще один; сегодня он собирался выпить много. Глотнув еще вина, он рассмеялся нетрезвым смехом и продолжил: — Я не солдат, но все равно решил испить из чаши войны до дна. Но, чтобы не полностью оторваться от привычной жизни, я взял с собой свою очаровательную вдовушку-графиню, которая после нашего пламенного любовного приключения в Париже последовала за мной в Австрию. — Он вновь выпил и расхохотался, как гогочущий гусь. — Она так сильно влюбилась в меня, что не могла оставить меня одного. Она боялась, что эти нехристи погубят меня, и потому оставалась здесь, в Норжене, пока шли сражения в этой местности.       В холодных голубых очах Филиппа загорелся интерес, ибо эта история позабавила его. Он еще не слышал, чтобы любовница следовала за кем-то из дворян-военных в расположение частей армии или на территорию, где проходили военные действия. — Ну, может, этой отчаянной даме захотелось авантюр, и потому она поехала за вами на войну.       Сербало оскорбился: — Вы думаете, что ни одна дама не может полюбить меня так пламенно, чтобы быть готовой на все ради меня? Даже на то, чтобы, рискуя жизнью, сопроводить меня на войну? — Он опять отхлебнул из кубка. — Месье дю Плесси, вы красавчик! Это знают все при дворе, драгоценностью которого вы являетесь. Я понимаю, что многие дамы во Франции хотят вас, потому что ваши красота и доблесть, ваши громкий титул и древний род, а еще ваша дружба с Его Величеством, делают вас очень желанным любовником и мужем. Многие простят вам вашу репутацию женоненавистника и солдафона только ради вашей красоты и привилегий. — Он ухмыльнулся. — Не только же вам срывать цветы любви, хотя вам интересны только война и охота. — Он осушил кубок. — Женщина ведь может влюбиться и в меня! Я ведь тоже аристократ!       Пьяные речи его собеседника взбесили маршала. Его также больно кольнуло то, что ему опять напомнили про все те причины, по которым он привлекал дам несмотря на его известную репутацию прожженного женоненавистника и грубияна. Он решил перевести разговор в другое русло: — Господин де Сербало, я не хотел вас обидеть, и я счастлив, что у вас такая преданная избранница. Скажите мне лучше, что с вами случилось на этой войне. Вы сражались за Норжен под командованием мессира де Суше, но потерпели поражение и были взяты в плен?       Это предположение рассмешило Сербало. — Увы нет, мой дорогое господин дю Плесси. Вы не угадали, да и не смогли бы, если бы попытались. Я не так храбр, как вы! — Он нагнулся к уху маркиза, словно собирался выдать секрет. — Когда я понял, что мой отряд отрезан от войск графа де Суше, я попытался скрыться, чтобы не попасть в плен к туркам. Я вернулся в город, чтобы забрать свою любимую и вместе бежать, но нам не удалось, и мы застряли тут почти на год.       Когда барон выпрямился, Филипп смерил его взглядом, полным неверия. — Что?!       Закончив пить вино, его собеседник залился неприятным хохотом. — Совершенно верно. Нам вместе с моей графиней пришлось почти целый год играть роль купцов и жить в снятом нами небольшом домике на окраине. Если бы стало известно, что я сражался вместе с месье де Суше за Норжен, а мы ведь проиграли, то турки бы казнили нас. Османы убили всех пленных и не пощадили даже раненых, и именно потому моя мадам придумала наш милый маскарад.       Филиппу еле-еле удалось скрыть свое презрение к этому человеку. Ведь он считал, что смерть в бою самая достойная для дворянина, а дезертирство своих солдат с поля боя он карал смертью. Он никогда не подозревал, что Сербало являлся таким трусом, не заслуживающим уважения.       Барон де Сербало ликующе вскричал: — Теперь я свободен!       Маркиз отвернулся от него. — Я рад за вас, месье.       — А вот и моя прелестная вдовушка! — воскликнул барон. Его слова заставили Филиппа повернуться, и он продолжил: — Как же она сегодня красива! Наконец, она может носить платья, соответствующие ее знатному происхождению. Ведь целый год нам приходилось прятать свои французские вещи и одеваться с скромную одежду горожан, чтобы турки не раскрыли нас.       Из любопытства Филипп проследил за взглядом барона де Сербало, и его взор встретился с пылающими карими глазами вдовствующей графини Констанции де Вингеро. Она направлялась к ним вальяжной походкой, подчеркнуто кокетливой вследствие ее слегка виляющих бедер, что она делала намеренно для концентрации на себе мужского внимания. Филипп поморщился, но потом на его лик вновь снизошло полное равнодушие; он корил себя за то, что сразу не догадался, кого имел в виду де Сербало, с энтузиазмом рассказывая ему о своей избраннице.       Приближаясь к ним и шурша шелками, Констанция улыбнулась ярчайшей улыбкой, которая предназначалась не ее нынешнему любовнику, а бывшему — Филиппу. Она представляла собой восхитительную картину: привлекательные плечи, едва прикрытые тончайшим сиреневым шелком ее французского платья, отделанного бриллиантами на корсете и белыми малинскими кружевами на манжетах и линии декольте, и грудь, вздымающаяся от ее походки, рассчитанной на соблазнение. Ее рыжие, как пламя огня, волосы были собраны в прическу «Мария Манчини»: они были уложены над ушами в форме двух полушарий из завитых мелкими локонами волос, а часть ниспадала на плечи. Графиня выбрала для этого вечера роскошное ожерелье из громадных бриллиантов, которые в свое время подарил ей ее покойный муж. Среди всех присутствующих, Констанция была самой прелестной дамой, и когда она проходила мимо, мужчины жадно и пристально смотрели на нее, а женщины опускали глаза то ли от смущения, то ли от зависти.       Очарованный барон де Сербало щебетал: — Видеть мадам де Вингеро праздник для моих глаз. Она есть мое диво из Парижа, которое я привез с собой на войну. — Он картинно приложил руку к сердцу. — Она моя рыжеволосая искусительница! Я так сильно ее люблю и почитаю!       Филипп съязвил: — Поздравляю, месье де Сербало. Вы сделали отличный выбор дамы для постели, ибо в сладострастии она знает толк. Я уверен, что вам не на что жаловаться.       — Она такая прыткая в алькове! — поведал барон, в голосе которого звучали пьяные нотки.       — Не сомневаюсь, — усмехнулся маркиз.       Лик Сербало вдруг стал мечтательным, будто он унесся куда-то далеко. — Мадам де Вингеро прелестна, но я видел и гораздо более красивую женщину. Она сгинула вместе со своим мужем, осужденным за колдовство. Мой друг, маркиз де Вард, говорил, что она божественна в постели. — Спохватившись, что он сказал больше, чем следовало, он положил руку на рот. Вино развязало ему язык и вынесло его скрытые мысли наружу течением, и теперь ему было неудобно.       Филипп побледнел так, словно из его тела разом выпустили кровь. Видимо, развратник де Вард много сплетничал о своей разовой связи с Анжеликой, если даже де Сербало знал о ней. Усилием воли он сдержался, чтобы не вытащить свою шпагу и не насадить этого мужчину на нее. Но желваки на его лице сердито запрыгали, ибо это нелестное упоминание об Анжелике вызвало у него кратковременную потерю самообладания. Взяв себя в руки, он одарил собеседника притворным непонимающим взором, хотя внутри у него все рокотало от гнева. Маркиз не мог показывать своего интереса к кузине.       — Простите, — пролепетал Сербало, и Филипп кивнул, показывая, что извинение принято.       В следующий момент к двум мужчинам подошла Констанция. Она присела в реверансе, а ее взгляд поочередно скользнул по ним обоим, и она весело начала: — Господа, как приятно видеть вас на этом славном приеме! Это счастье видеть здесь французов и, тем более, знакомые лица! Это значит для нас, бедных пленников, так много, что это трудно описать словами.       Де Сербало взял руку графини и поцеловал ее, а затем переплел их пальцы. — Ах, моя дорогая, вы настолько прелестны! Когда я смотрю на вас, мне кажется, что вы сконцентрировали в своем платье и драгоценностях все сияние праздника. — Он сделал жест, обнимающий залу, показывая на всех находившихся в ней. — Вся местная знать совершенно не умеет одеваться, и испанская мода такая темная и ужасная. Мадам, вы здесь как солнце, освещающее всю землю.       — Благодарю вас, мессир де Сербало, — учтиво ответила Констанция. Ее не интересовал этот франт, потому что после сегодняшней встречи с Филиппом все остальные перестали для нее существовать. Она устремила взгляд на маркиза и очаровательно улыбнулась: — Добрый вечер, мессир дю Плесси. Пользуясь случаем, я хотела бы вновь поблагодарить вас за спасение.       Удивленный взгляд Сербало метался между ними обоими. — Что это значит?       Глядя в очи Филиппа, она пояснила: — Я шла по улице, направляясь в центр города, потому что поняла, что христианские войска, наконец, вошли в Норжен и освободили нас. Неожиданно на меня набросились двое французских солдат и чуть не изнасиловали, но вовремя появился господин маршал и спас меня, как самый настоящий герой. — Она всхлипнула и выдавила из себя страдание, и через миг ее глаза наполнились слезами. — Эти чудовища приняли меня за обычную горожанку, потому что вот уже почти год мне не приходилось носить богатой французской одежды. Для своей безопасности я должна была скрываться от турок, захвативших город.       Сербало затараторил в ужасе: — Моя дорогая, зачем вы ушли в центр без меня? Вы могли остаться в нашем доме и подождать, пока я проснусь, и тогда мы бы направились к французам вместе. — Он взял ее руки и поцеловал. — Констанция, вас могли избить и изнасиловать!       Она вновь всхлипнула. — Меня могли даже убить. Но маркиз дю Плесси спас меня.       — Благодарю вас, господин дю Плесси, — искренне сказал барон.       Маршалу эта сцена напоминала дешевую драму в третьесортном театре. Дезертир и шлюха! Как они подходили друг другу! Его губы изогнулись в надменной усмешке, в которую он вложил все свое презрение к ней. — Но с вами все в порядке, мадам де Вингеро. Вы почти целый год жили не своей жизнью, и, может быть, потому сегодня вечером стремитесь произвести впечатление изо всех сил. Вы думаете, что игра стоит свеч, но на самом деле переигрываете.       — Маркиз, не будьте грубы, — порицал Сербало. — Вы же дворянин!       Ее игру раскусили, и Констанция покраснела до корней волос. Филипп знал ее трюки слишком хорошо, чтобы поверить в ее деланные слезы, имевшие целью вызвать его расположение к ней. Собрав храбрость, она бросила маркизу вызов в саркастической манере: — Искренность является для вас недостатком, господин истинный придворный? Вы так вжились в свою роль великого Марса, презирающего женщин, что женоненавистничество стало частью вашей натуры.       Ее оскорбление рассмешило Филиппа. Она не вызывала у него никаких положительных чувств, но их словесные перепалки его забавляли. Перестав смеяться, он провозгласил в аллегорической манере: — Мне иногда трудно различить роковой для любого придворного вопрос: где кончается притворство и начинается искренность. Раз эта грань так тонка, что почти неразличима, то в мире больше всего притворства, а искренна одна лишь смерть. — Его рот перекосило от ядовитой усмешки. — Недаром говорят: скажи мне, какую маску ты носишь, и я скажу, какое у тебя лицо. На этом основании мы можем заключить, что все жеманницы есть самые великие притворщицы.       — Месье дю Плесси… — голос подвел шокированного Сербало.       Филипп высокомерно усмехнулся и, поклонившись Сербало и Констанции, зашагал прочь. Он пересек главную залу, пройдя мимо многочисленных людей, распивающих вино, оживленно беседующих, и громко смеющихся. Он не намерен был больше оставаться тут после того, как пришла Констанция, и ему вдруг стало все равно, что подумает о нем знать, ибо эта парочка, да и вся уже полупьяная толпа, вызывали у него тошнотворное чувство. «Она сгинула вместе со своим мужем, осужденным за колдовство. Мой друг, маркиз де Вард, говорил, что она божественна в постели! » — страшные для него слова прогремели издевающимся эхом в ушах Филиппа, и острая боль разорвала его внутренности, а его душа начала биться в конвульсиях.       До маркиза доносились аромат духов, вина, и еды, и он ощутил, что не может дышать этим гнетущим воздухом вместе со всеми этими людьми. Одиночество и вино — вот все, чего алкал сейчас молодой человек, думая, что они помогут ему оторваться мыслями от бренного мира. Он ускорил шаг, чтобы быстрее найти приют в своих покоях, отведенных ему в цитадели.       Внезапный уход маршала явился странным событием для гостей. Когда Филипп прошел мимо обитого желтым шелком дивана, графиня Бенедикта фон Меттенстальф проводила его почти влюбленным взглядом. При его приближении, все гости замирали и смотрели ему в спину, а разговоры превращались в шепот. Когда он вышел, в комнате повисло тяжелое молчание, красноречиво свидетельствовавшее о любопытстве касательно причин ухода маршала дю Плесси.       Стоя в той же нише, барон де Сербало и Констанция молчали, провожая взглядом маркиза. Графиня ничего не видела и не слышала, а ее сердце рвалось вслед за Филиппом.       — Хорошо, что этот грубиян ушел, — заключил Сербало, нарушив тишину. Он взял еще один кубок у слуги и мгновенно осушил его. — Дю Плесси такой красивый, но иногда он отвратителен.       Машинальная улыбка, словно маска, приклеилась к лику Констанции. — Вам уже достаточно пить, дорогой месье де Сербало. Вы уже очень пьяны. Вам следует пойти в вашу комнату на отдых.       Констанция поручила покачивающегося де Сербало одному из проходивших слуг, объяснив, что господин перепил и нуждался в помощи, чтобы найти дорогу к себе в покои. Избавившись от него, она вздохнула с облегчением: ей нравился богатый барон-гасконец, который был умелым любовником и к которому у нее родилась небольшая привязанность, но все это не шло ни в какое сравнение с той палитрой эмоций, которые рождал в ней Филипп дю Плесси. Графиня решила покинуть прием, чтобы отправиться искать маршала, и вальяжно проплыла по залу к выходу.