Изумрудный Взор Порицания

      

Эпилог

      Филипп плотно зажмурился, содрогнувшись в приступе тошноты от ужаса и отвращения к самой ситуации и к тем злодействам, которые он учинил в ту роковую ночь. Графиня де Вингеро была мертва! Этой ночью Констанция отправилась в иной мир по причине того, что он в порыве своей ненависти почти убил ее после того, как сам ее изнасиловал, а потом отдал ее на растерзание ватаге пьяных. Констанция умерла по его вине! Эта мысль зацепила его, как крючковатая стрела, и боль в груди Филиппа была такой резкой, что несколько мгновений он не мог дышать.       Пытаясь найти себе оправдание, Филипп пробурчал: — Эта дрянная шлюха пыталась меня заколоть и получила по заслугам. По крайней мере, она больше не будет мне докучать.       Однако, в следующий момент, перед его мысленным взором промелькнуло лицо девушки, которую маркиз избил и лишил невинности. Глаза того юного создания глядели на него с таким омерзением, что он испытал исступленное бешенство, заставившее его взять ее с яростью урагана. Затем она вонзила кинжал себе в грудь, ибо не смогла пережить страшного позора. Ее звали Вильгельмина. Филипп вспомнил застывшие в ее очах отчаяние и боль, которые причинил ей он — виновник того, что этот цветок сам перерезал нить жизни в таком невинном возрасте.       Филипп открыл глаза и уставился в пространство, надеясь избежать взгляда загубленной им Вильгельмины. После буйства плоти, порока, и смерти, он чувствовал себя опустошенным. Его покинула вся его сила, точно это он, а не те несчастные девушки, подвергся нападению своих собственных солдат и был ими убит, как римский император Коммод. Стыд захлестнул его удушливой волной, унося его своим безжалостным потоком в огромный, кипящий ров отвращения к самому себе. Вчера, в парадном зале, Филипп вел себя хуже, чем постыдно — он действовал бесчеловечно, как истязатель из орд вестготов Алариха, который осадил и разграбил Рим, и люди которого, как ястребы, вырезали, насиловали, и убивали птичек-римлянок.       Вдруг в его голове прозвучал колдовской музыкой осуждения голос его «умершей» кузины, Анжелики, и мужчина судорожно сглотнул. — Филипп, как вы могли совершить такое зверство? Как вы посмели так поступить с беззащитными и невинными девушками? Как могли вы, кузен, опуститься до такой страшной и безумной низости? Вчера вы продали душу дьяволу!       — Нет! — закричал Филипп, и его глаза закатились, а кулаки невольно сжались.       Но маркиз не оказался в темноте, ибо Анжелика не оставила его одного. В его мыслях опять возник изумрудный взор порицания его кузины, который пронизывал его до самых потаенных и сокровенных глубин сердца, души, и всего существа. Как же невыносимо это было для него! Как и в видениях прошлой ночью, глаза Анжелики были ледяными и каменными, словно она была не человеком, а богиней возмездия, Немезидой, держащей в руках острый меч и движущейся в его сторону на колеснице, запряженной грифонами. Сейчас его воображаемая кузина была не символом детской романтической любви, а знамением неизбежной кары.       — Уходите, — прошептал маршал, натянув на себя одеяло по горло, ибо он всей кожей ощутил могильный холод, словно это он умер, а не Констанция вчера и Анжелика несколько лет назад.       — Вы зверь, Филипп, — прошелестел голос Анжелики в его голове. Ее взгляд наполнился отвращением, будто он был последним лиходеем на земле и не заслуживал того, чтобы жить даже один лишний день. — Я ухожу, потому что вы мне противны. Вы прокляли себя!       Голос воображаемой Анжелики был похож на темный бархат, по которому слова вышивали страшные узоры гибели его души, обещая ему вечные мучения в аду на земле, а также после смерти. Филипп не мог этого выносить и прогромыхал в бешенстве: — Оставьте меня, мадам!       Анжелика растворилась, а вместе с ней ушло все живое и светлое, что еще оставалось в душе Филиппа-зверя и Филиппа-царедворца. Ее ненависть к нему была почти осязаема, и он хотел ее ухода в место, которому она принадлежала — в загробный мир. Но как только ее голос стих, и его мысли очистились, маршал почувствовал себя абсолютно обескровленным, словно боги Олимпа послали к нему духов смерти, которые принесли ему кончину. Ему показалось, что, сделав попытку освободиться от наваждения привидениями, он потерял самого себя, словно Филипп отпустил тонкую нить, которая в запутанном и темном лабиринте его существования могла вывести его в королевство добра и света, где он мог бы найти хоть какое-то успокоение.       — Что со мной? — спросил Филипп самого себя, но ответа не нашел.       В мозгу вновь промелькнул изумрудный и осуждающий взор его мертвой кузины, но вот, всего через несколько секунд, он исчез, словно пленительный, но бестелесный призрак. Маркиз знал, что взгляд этих прекрасных зеленых очей, полных ненависти, которые он вообразил в минуты стыда и отвращения к самому себе, навсегда останется в его памяти, точно надпись на могилах его предков, захороненных в семейном склепе в замке Плесси. Нюкта, богиня ночи, все колдовала и колдовала, сгущая мрак и тоску, сковывая его ум и сердце непролазной чащей тьмы, и вот уже дух Эреба, олицетворяющего вечный мрак, вселился в Филиппа.       Неожиданно явился бог Морфей в черной одежде с рассеянными по ней серебряными звездами, который был обязан следить за снами царей и героев. Морфей прошептал «герою» Норжена, что грезы об Анжелике, которые когда-то были спасением Филиппа, больше не придут, поскольку многое сильно изменилось в нем навсегда и бесповоротно. Неужели никогда больше, входя в мир сновидения через ворота Морфея, он не увидит Анжелику, смотрящую на него глазами, полными восхищения? Да, она, как и все, была очарована его необыкновенной красотой, но Филиппу казалось, что ее волновала не только форма, но и содержание, потому что такое чистое создание было на много порядков выше всех остальных продажных и лицемерных женщин.       — Прощайте, юный эфеб дю Плесси, — вообразил Филипп, и потом все стихло. Ее призрак и воспоминания о ней ушли навсегда, и от этого теснение в груди стало невыносимым. Он больше не мог увидеть ее в жизни, но и во сне она тоже отказывалась являться ему вновь.       Анжелика посмотрела на Филиппа пылающим взором богини Немезиды в последний раз, а затем горько улыбнулась и умчалась на колеснице в потусторонний мир. После ее ухода, душа маркиза кровоточила, стонала, и извивалась от боли, точно демоны доставили его дух на эшафот, где меч правосудия отправил его в мир теней. Теперь Филипп окончательно понял, что это конец всей его жизни, что в нем не осталось ни капли человечности и доброты, что он стал волком среди волков. Именно потому призрак Анжелики, сокрушенно опустив голову — может быть, чтобы он не видел ее слез по его потерянной душе — покинуло его навсегда.       Никогда еще Филипп не ощущал так остро, так болезненно, и так глубоко свое ужасное бессилие и бездонное одиночество. Той ночью, он подошел к границе добра и зла, перешагнул ее, и рухнул с обрыва в пучину темных сил – он уже никогда не сможет вскарабкаться наверх. В данный момент, ему было так плохо, что он и сам согласился бы встать на эшафот и отдать себя в руки палача, лишь бы только не чувствовать ужасающей агонии, в которой корчилась его почти умершая душа. Может, если бы его казнили за его преступления, он смог бы получить от Создателя прощение за свои зверства, искупив их мытарствами.       «Перестань, Филипп, — раздраженно сказал себе в мыслях маркиз. — Не сходи с ума и не проявляй слабость. Не думай о чепухе и о мертвых, которые ушли из этого мира».       Маршал дал себе слово, что больше не будет обвинять себя в том, что он сделал или не сделал, потому что думать о прошлом не имело никакого значения. Он сосредоточится на войне с турками: он поможет имперскому генералиссимусу победить полчища турок. Но, несмотря на это, внутренние страдания Филиппа только усиливались, а его жизнь превратилась в борьбу на смерть с поглотившим его мраком, как будто души погубленных в Норжене несчастных послали к нему богиню мщения Мегеру, и теперь она, ужасная со змеями вместо волос, с оскаленными зубами и бичом в руках, снилась ему по ночам.       Этой ночью маркиз не мог заснуть, но не потому, что проспал весь предыдущий день. Мысли о прошлом не оставляли его, и он представлял себя Минотавром, блуждающим по лабиринту. Его одиночество сделало его волком в огромном и злом мире, который любил его только за красоту, а жестокость перевоплотила его в Минотавра, который сегодня ночью, как он узнал, позволил своим солдатам лишить жизни нескольких невинных девушек, а остальным искалечить жизнь. Кто же станет его Тесеем и положит конец зверствам потерянного во тьме маршала Франции?       Не справившись с бессонницей, Филипп просидел в кресле у камина всю ночь. Он напряженно думал, прислушиваясь к колоколу, который должен был звонить до утра, возвещая царящий в Норжене траур по трагически погибшим от рук солдат. И, неожиданно для самого себя, он произнес слова короткой молитвы о том, чтобы Господь сжалился над этими бедными девушками и послал им покой на небесах, а тем, кто остались в живых, утешение и шанс на нормальную жизнь. Но Филиппу не хватило духа попросить у Всевышнего прощения за свои бесчинства и того, чтобы он не послал ему слишком жестоких испытаний в наказание.       «Все закончилось! — повторял про себя маршал вновь и вновь. — Я не дал солдатам разграбить весь город, а Монтекукколи… он поймет меня, потому что война есть война. И даже если король и будет недоволен, моя опала не будет вечной».       На рассвете, маршал дю Плесси вывел армию из Норжена и повел ее к реке Рааба, чтобы там соединиться с войсками Монтекукколи. Имперский генералиссимус был недоволен событиями в Норжене, но Филипп не получил выговора, потому что полководец не считал своим правом критиковать маршала иностранного государства. Во время кровопролитного сражения при Раабе, Монтекукколи находился на волосок от смерти, но был спасен отважным Филиппом, который вытащил раненого генералиссимуса с поля боя под артиллерийским обстрелом противника. Потому, вопреки его опасениям, слава маршала дю Плесси не была запачкана оргией в Норжене, а он сам считался героем, который остановил наступление османов на христианскую Вену.       Под конец австро-турецкой войны, Филипп оказался триумфатором, которого прославляли в Австрии и Священной Римской Империи, почти забыв о событиях в Норжене. В конце концов, он даже внушил себе, что все хорошо, хотя опасался гнева Людовика XIV, которого он не разу на себе до этого не испытывал из-за его верной службы суверену и их дружбы. Король отправил Филиппа в опалу в провинцию по возвращении во Францию, но принц Конде, любивший маршала, защитил своего друга, и вскоре инцидент был замят. Сам Филипп старался забыть события в Норжене как кошмарный сон, а его память блокировала все, что там случилось.       Тем не менее, изумрудный взор порицания Анжелики часто снился Филиппу, хотя он больше не слышал в голове воображаемого обвинительного голоса кузины. Морфей сдержал слово: грезы о юной Анжелике канули в царство мертвых, и теперь только ее презрительный взгляд сверкал в сновидениях Филиппа. Он сознательно надел на себя скорлупу и отгородился от мира, и, казалось, ничто уже не причиняло ему боли, а для всей вселенной существовал только маркиз дю Плесси, известный своими женоненавистничеством, абсолютной верностью своему сюзерену, и дикими выходками на поле боя. После Норжена, он больше не грезил о романтике юности и не испытывал нежности ни к кому, если допустить, что он был способен на подобные чувства, ибо душа Филиппа была холодной и пустой, замороженной арктическими ветрами жестокости.       При этом, образ зеленых, порицающих глаз Анжелики преследовал Филиппа. Каждый раз, когда перед его мысленным взором возникал жесткий взор кузины, ему казалось, что его душа стоит на коленях перед ней, и, закрыв лицо руками, плачет и молит о прощении. Но, будучи воином до кончиков пальцев, он больше не ощущал ни стыда, ни горечи, и только когда ее глаза всплывали в его сознании, Филипп внутренне содрогался от животрепещущей вины, точно от неконтролируемых рыданий. Его душа погибла в Норжене, а, может, и раньше, потому что он уже давно потерял счет количеству людей, которых он убил или жизнь которым он покалечил в военных походах. Анжелика была мертва, а Филипп уже перешагнул границу земного Аида, и теперь сердце в его груди казалось ему тяжелым камнем, но назад пути не было.