Изумрудный Взор Порицания

      Глава 4       Вакханалия Похоти       Констанция не могла оторвать взгляда от Филиппа. Она с мучительной тоской вспомнила о том, как они были любовниками, но две встречи, когда он был особенно груб с ней, она не хотела воскрешать в памяти. Ее переполняла злоба, что он грезил не о ней, а о мертвой сопернице. Тем не менее, очарование Филиппа было сильнее, и она не могла противостоять тем безумным чувствам, которые в ней вызывала его божественная красота. Чувственные ощущения, о которых она мечтала в прошедшие три года, когда боялась подойти к нему, переполнили все ее существо, и ее единственным желанием было, чтобы он овладел ей здесь и сейчас.       Графиня следила за тем, как маркиз пьет вино, как работают его желваки, когда он глотал. Его рот, окаймленный красной, как кровь, жидкостью, пьянил и возбуждал, и ее раздирало на части желание слиться с ним в неистовом поцелуе. Ее соски затвердели, и сладостная боль разлилась внизу живота, а голова начала плыть от желания, словно что-то дурманящее влилось в нее. Констанция сейчас умерла бы только ради того, чтобы Филипп вновь осыпал ее жесткими поцелуями без капли нежности, и чтобы он подверг ее грубоватому соитию, как это у них часто случилось ранее, но только чтобы он не насиловал ее, как в те ужасные два раза.       Обняв его плотоядным взглядом, графиня ахнула, ее дыхание участилось: Филипп был бесподобен. Не было более прекрасного мужчины, чем этот воинственный бог Марс с чертами Аполлона! Все это было похоже на полное сумасшествие, но графиня не могла больше находиться далеко от него. Противостоять упоительному безрассудству она была не в силах, а вся ее сущность безотчетно тянулась к этому совершенному самцу. Боги безумия отобрали рассудок у Констанции, которая умирала от вожделения и любви к красоте Филиппа.       Полностью отдавшись нахлынувшим чувствам, Констанция поднялась из кресла. Она хотела Филиппа всего, и она получит его, а все их споры потонут в восхитительном экстазе. Никто в мире для нее был сейчас не важен, ибо в нем существовал лишь один Филипп. Интимное соединение с ним будет для нее моментом ослепительного счастья, и она ничего не попросит взамен, но лишь бы только он принял ее, не избил и не изнасиловал, ибо этого она ему уже не простит.       Она подошла и встала на колени перед креслом, где он восседал. — Филипп, я очень сильно люблю вас, — прошептала она, заглянув в его холодные очи, которые обожгли ее дьявольским омерзением, еще более жгучим, чем презрение праведников к Марии Магдалене, ибо она не каялась в грехах плоти, а продолжала домогаться его без тени стыда.       Маркиз процедил сквозь зубы: — Убирайся, грязная сука!       Констанция взмолилась: — Не будь деспотичен, Филипп! Я люблю тебя за твою несравненную красоту! Я ни о чем не буду жалеть, и хочу провести эту ночь с тобой, мой милый.       — Нет, — отчеканил его голос, пропитанный брезгливостью.       Злость от его отказа застила мышление графини пеленой безумия. Взметнувшись на ноги и отступив назад, она запустила в него мощный словесный обстрел, не думая о последствиях. — Анжелика де Сансе де Монтелу! Она есть проклятая виновница всех моих страданий! Если бы сейчас здесь стояла ваша кузина, а не я, то вы бы с радостью отнесли бы ее в постель и ласкали бы ее всю ночь напролет. Вы не были бы грубы с ней и почитали бы ее! Вы бы не относились к ней так, как ко мне — как к куску грязи! — Ее голос взлетел до крика. — Нет, сначала вы бы женились на этой мадам, даже несмотря на то, что она была вдовой колдуна с двумя детьми. Только потом вы бы провели с ней ночь, но уже как с супругой, а не как с публичной девкой.       Филипп поднялся из кресла, но не двинулся, словно прирос к месту, как колонна. Он не молвил ни слова, до глубины души шокированный ее внезапным выпадом против Анжелики. Но его глаза налились кровью, и ярость, всепоглощающая и разрушительная, родилась в его сердце и поднялась наверх, не сдерживаемая ничем. Разозленная Констанция бродила по краю пропасти, искушая судьбу, дававшую ей шанс не гневить его, но она постоянно совершала одну и ту же ошибку. Еще одно слово, и он сорвется с привязи, как цепной пес.       Графиня де Вингеро ощущала упоение от осознания того, что ее ядовитые словоизлияния вонзились в самое сердце Филиппа, как острие шпаги. Сделав свой тон настолько язвительным, насколько возможно, она атаковала вновь: — Признайтесь мне, мессир Филипп, какого это знать, что великолепная графиня де Пейрак горит в аду вместе с муженьком, преданным анафеме колдуном из Тулузы? Эта дьяволица мертва уже три года! Все ваши мечты по соединению с ней разрушены, и теперь ваша душа больна — в ней больше нет света. Вы не можете на ней жениться, потому что она сгинула в преисподнюю, не оставив вам даже возможности мечтать о ней на ее могиле, ибо ее наверняка похоронили где-то возле дороги, как бродяжку.       Констанция ехидно расхохоталась. — Я помню Анжелику: она была божественно красива! Красота Афродиты обрекла ее на брак с обезображенным чертом и на бесславную гибель! А ваша красота и ее кончина прокляли вас, Филипп, на вечное одиночество и душевные муки после кровопролитных сражений! Вы и она оба прокляты!       После этой тирады, маркиз уже не мог сдерживаться. Его лютая ярость была словно живое существо — всепоглощающее стремление наказать эту презренную тварь, которая оскорбила память Анжелики; наказать ее так, чтобы она корчилась в агонии и умоляла его о пощаде. Все его существо алкало ее мучений, и это желание было сильнее, чем та скорбь, в которую он погрузился в минуты, когда он думал о незавидной участи кузины.       Прыгнув вперед, Филипп устрашающе зарычал и набросился на графиню, словно был голодным-преголодным хищником, не видевшим никакой добычи долгие месяцы. Он повалил ее на каменный пол и поднял над ней сапог, точно намереваясь раздавить ее голову, чтобы заставить ее замолчать навсегда. От испуга Констанция вскрикнула и увернулась, пытаясь уползти от него и извиваясь, как змея. Тогда Филипп начал бить ее обеими ногами по телу и голове, каждый удар сильнее и беспощаднее, чем предыдущий, словно он намеревался повредить все еще нетронутые части ее тела. Когда он поднимал ноги и колотил ее, шпоры его сапог звенели в такт с ее криками, которые становились все тише и тише.       Маркиз продолжал нещадно избивать свою жертву. — Не смей осквернять память Анжелики, грязная тварь. — Он размахнулся и ударил ее сапогом в нос, услышав хруст костей. Остервенение не отпускало его, и он ударил ее еще раз прямо по грудям двумя ногами, что вызвало ее надрывный крик. — Ты заслуживаешь того, чтобы сдохнуть за то, что сказала о ней.       Констанция жалобно пропищала: — Филипп, не бей меня! Прояви жалость!       Однако, он не слушал ее и продолжал наносить удар за ударом. — Шлюха! Подлая тварь!       Невзирая на побои, графиня долго сдерживалась, но вот душераздирающие рыдания прорвались безудержным потоком, сжимая горло болезненными спазмами. — Прости меня!       Филипп наклонился и поднял ее за волосы, причинив ей сильную боль. Заглянув в ее карие очи, потемневшие от боли на тон, он бессердечно усмехнулся и пообещал: — Нет, я не могу забыть то, что ты говорила, Констанция. Ты перешла все рамки моего терпения, и попрала святые воспоминания, которые я хранил в душе. И за это ты дорого заплатишь.       От ужаса, исказившего ее лицо с жуткими синяками и кровоподтеками, она побледнела, как привидение. — Филипп, пощади меня! Я была не права!       Он вновь резко потянул ее за волосы вверх, и Констанция вдохнула исходящий от него аромат вина, а через миг громко завыла, как раненое животное. Он оскалился и протащил ее за волосы через полкомнаты до алькова, но не поднял на руки, чтобы бросить на кровать, а оставил лежать на полу. Почему-то он больше не трогал ее, и она подумала, что он оставил ее в покое, но потом увидела то, что вырвало из ее горла вопль. Филипп снял бежевый жюстюкор и отбросил его в сторону, а потом расстегнул верхнюю часть рубашки, словно так ему было легче дышать. Он еще пальцем не коснулся избитой графини, но его намерения уже были очевидны.       — Ты не можешь так со мной поступить, — простонала Констанция. Она зарыдала еще сильнее, но, собрав все свои последние силы, попробовала встать. — Ты не можешь опять взять меня против воли. Я не прощу тебе этого никогда! В этот раз я не прощу!       Раздался недобрый смех маркиза. — Я был к тебе слишком мягок раньше, моя дорогая, и ты ничему не научилась. Ты сама ко мне пришла, и оскорбила мертвую, чтобы задеть меня. Потому я поступлю с тобой так, как хочу. — Выпрямившись во весь рост, он начал раздеваться так спокойно, словно готовился ко сну. — Скажи спасибо, что я не убью тебя.       Положив руку на свой окровавленный и сломанный нос, графиня выдавила из себя: — Нет, Филипп. Не делай этого, умоляю тебя… — Слезы текли из ее глаз по красным от крови щекам. Она не оставила свои попытки приподняться и вскарабкалась на колени. — Не надо, Филипп!       Маршал расшнуровал кюлоты и шагнул к ней. Зловеще улыбаясь, он пророкотал: — Я спас тебя сегодня, но это было глупое решение. Теперь ты получишь сполна.       Когда он подошел к ней, плачущая Констанция гигантским усилием воли встала на ноги и, шатаясь, попробовала убежать. Кровожадное остервенение захлестнуло все существо Филиппа, как будто он погрузился в его бурлящие воды с головой, и он схватил ее за плечи и отшвырнул к стене. Графиня вскрикнула и хотела вновь попытаться улизнуть, но он был совсем рядом, и, скрутив ее и зажав ей рот рукой, он со всей силы ударил ее головой о стену. Она издала хриплый крик, заглушенный его ладонью, и у нее в мозгу помутилось. Пространство завертелось вокруг, и перед ее глазами была только красная пелена, а череп затрещал от боли.       Филипп грубо рванул лиф ее платья и поднял юбки, а затем спустил кюлоты до колен. Одна его рука поддерживала жертву, чтобы она не осела вниз на пол, а другая продолжала рвать остатки ее почти уничтоженного платья. Глаза Констанции были закрыты, ее лицо окровавлено, а ее конечности, как и тело, все еще парализованы от болевого шока. Она пошатнулась и почти потеряла сознание, но затем последовал еще один удар головой о стену, только более слабый, и у нее перед глазами взорвалось что-то черное; свет для нее померк на секунду, а потом вернулся.       — Филипп, — проскулила она. Слезы хлынули из глаз более горячим потоком, чем кровь из ее носа. Собрав все силы, она закричала: — Ты — варвар!       Ее слова подожгли его мозг огненной стрелой, а его кровь закипела огнем преисподней. — Сейчас ты узнаешь, как волк обращается с теми, кто перешел ему дорогу.       Ударив ее кулаком в челюсть, Филипп повалил графиню на каменный пол. Превосходно сложенное, как у мраморного греческого бога в языческих храмах, тело накрыло собой истерзанную форму Констанции, вызвав у нее лишь всхлип, ибо она уже не сопротивлялась. Он раздвинул ей ноги так, будто собирался порвать ее, и, издав рык первобытного зверя, вошел в нее до отказа стремительно и глубоко, словно собирался пронзить ее насквозь. Он начал двигаться не просто быстрыми и ритмичными движениями, а по-варварски глубоко и по-демонски нещадно, вдавливая ее в пол и совершенно не заботясь о том, что ей было безмерно больно. Однако, графиня уже не кричала, а лишь кусала губы и постанывала каждый раз, когда он погружался в нее; она не сомневалась, что от своей грубости он наносил ей внутренние повреждения.       С рычанием дикаря, Филипп совершал сумасшедший, шаманский танец наказания падшей женщины и преступницы, нарушившей священные правила некоего воображаемого племени, у которого главным божеством была Анжелика. Эрида, богиня раздора и хаоса, злобно смеялась, превращая в голове маркиза все всхлипы, стоны, и мольбы Констанции в единый крик врагов на поле боя. Ничто сейчас не тронуло бы ни его сердца, ни его души, которые заледенели от его необузданной ненависти к этой даме, ставшей для него воплощением всех женщин, виноватых в его страданиях. В этом жутчайшем сплетении насилия и мести, маркиз был к графине более жесток, чем воинственные спартанцы обходились с илотами.       Осознанно выбрав путь разрушения, Филипп с фанатичной твердостью следовал до самого конца, вдалбливая тело несчастной в пол. Его мир почернел от осознания того, что это не было действенным способом мести, поскольку его эмоциональная боль только усиливалась. Но бессилие лишь столкнуло его с обрыва и отправило в еще большую бездну гнева. Каждое движение его сильных, стройных бедер было наказанием некому абстрактному существу, состоявшему из всех его недругов, а его никак не унимающаяся садистская злоба была окрашена темнейшими образами самого себя, насилующего других женщин во взятых им крепостях. И вот, наконец, огонь в храме бога Марса погас, и даже Эрида не смогла вновь раздуть его; с последним толчком, тело маркиза обмякло и осело на свою жертву, покрытое потом.       Изнасилованная Констанция лежала под ним и не могла двинуться, а в голове ее была лишь красная дымка муки. Ей казалось, что ее заживо распяли, и когда насильник двигался в ней, она воображала, что палачи забивают в нее новые гвозди. Ее охватило странное ощущение, что она не была живой, и вся вселенная вокруг казалась пустой, иссиня-черной, и инертной. Это был не первый раз, когда Филипп совершал жестокое соитие с ней, но сегодня он обошелся с ней просто бесчеловечно и в процессе прилагал все усилия, чтобы причинить ей максимум страданий.       Мир Констанции был сожжен дотла ее прежде любимым Марсом, и в нем больше не было ничего, кроме чудовищного омерзения. Слезы выступили на ее глазах, и ее рот исторг пламя огнедышащего дракона: — Я ненавижу тебя всей душой, Филипп. Лучше бы я испустила дух.       Маркиз приподнял голову и посмотрел на нее. Но, к ее удивлению, на его лике она увидела нечто вроде фасада, за которым никто не живет, словно его душа покинула бренное тело. С хорошо знакомым ей безразличием, он изрек: — Ты сама во всем виновата, дура и течная сука. Ты желала получить меня и добилась своего. Теперь ты наказана достаточно.       — Ненавижу! — змеиным голосом ответила она.       Филипп зарычал от нового приступа злости и ударил ее головой об пол, но в этот раз не так сильно, как в предыдущие, потому что он все-таки не хотел ее убивать. Констанция не издала ни звука, а ее голова кружилась так, словно небо с землей поменялись местами; живот скрутило в спазме, а к горлу подступила тошнота, и ее вырвало. К счастью, природа пришла на помощь: мрак забвения сгустился и проник во все углы ее мутнеющего сознания.       Когда графиня, наконец, пришла в себя, она все еще лежала на каменном полу, ощущая, как каждая разбитая клеточка тела гудела от боли, и как холодили изразцовые плитки. Сознание приходило медленно, а голова раскалывалась напополам или на множество частей, словно по ней наотмашь колотил нечестивый циклоп. Тело затекло и онемело, а боль вошла в его каждую часть, и вернулись воспоминания об этом вечере.       Память услужливо выстроила весь тот ужас, который графиня пережила: попытка изнасилования на улице, встреча с бароном де Сербало и маркизом дю Плесси на приеме, вечер у Филиппа в комнате, и, в самом конце, страшное изнасилование и избиение. Филипп! Его красивое имя в этот раз не вызвало у нее трепета сердца, в котором теперь царила кромешная тьма. Мысли о мести тому, кто подверг ее такому изуверству, черным веером легли на обломки ее жизни, и Констанция алкала крови Филиппа.       Собрав непонятно откуда взявшиеся силы, она приподнялась и села, но голова так кружилась, что она почти ничего не видела вокруг. Мысли разбегались, как мелкие хищники в лесу от волков, а боль во всем теле и в черепе мешала сосредоточиться и сообразить, как достичь своей цели — убить Филиппа. Постепенно пространство перестало крутиться, и она огляделась; раз комната была освящена свечами, значит, все еще была глубокая ночь. В поле зрения попало золоченое кресло около камина, где сидел одетый Филипп; он поднес к губам кубок и отхлебнул, а затем швырнул его прочь.        Невообразимая по силе ненависть заполнила Констанцию до краев, и бурлящую реку ее ярости прорвало, как на реке дамбу. Кровь! Только она могла быть ответом на то, что этот красавец-вандал сотворил с ней сегодня! Она, графиня Констанция де Вингеро, уничтожит маркиза Филиппа дю Плесси де Бельера, любимчика короля-солнца и великого маршала Франции!       Повернув голову и сдержав всхлип боли, она обнаружила, что все это время лежала неподалеку от кровати, и отблеск металла на белой шелковой простыне привлек ее внимание. Ей удалось рассмотреть этот предмет — это был кинжал Филиппа. Мысленно издав победный крик, Констанция ценой громадных усилий долезла до кровати, движимая безумной мечтой пролить кровь Марса, сделав ее жертвенной за все ее мытарства.       Схватив нож и плотно сжав его в руке, обозленная графиня де Вингеро титаническим усилием воли вскарабкалась на ноги, пошатываясь и чувствуя, как подступает тошнота. Сузив глаза, как дикая кошка, движимая циклопической враждой и желанием разрушения, она двинулась на Филиппа со спины, не зная, откуда у ее избитого тела брались силы.       Повинуясь слепому инстинкту, Констанция ринулась вперед. — Умри, зверь! — крикнула она с фанатизмом убийцы, сравнимым только с одержимостью религиозного фанатика.       Но Филипп заметил ее боковым зрением и вовремя увернулся. Однако, кинжал все-таки задел кожу на его шее. Услышав его сдавленный крик, Констанция испытала сначала восторженное упоение, а потом облегчение в предвкушении того, что погубила его. Но на смену им пришел страх, потому что уже через миг маркиз скрутил, вернее, почти выкрутил, ее руки и забрал у нее нож, который упал на пол с бряцаньем, противно проскрежетавшим в ушах.       Констанция увидела, что попала Филиппу по коже у основания шеи, и кровь струйкой стекала из небольшого пореза. Ее прежние чувства уступили место жути от того, что она натворила, и чем ей это грозило, ибо в сатанинских, почти черных от гнева, а не голубых, очах Филиппа она прочла знак рока — того, что он станет ее палачом.       Филипп процедил: — У меня хорошая реакция. Попытка не удалась.       Констанция почувствовала губительный запах вина из его рта. Он много пил, пока она лежала без сознания, и сейчас даже его обычно бледная кожа казалась красноватой от количества употребленного им алкоголя. — Я… я… не хотела, — пролепетала она, и в голосе ее звучало раскаяние, смешанное с паническим страхом.       Но она не смогла молить его о пощаде, так как слова замерли у нее на губах, когда она увидела его взгляд. Никто никогда еще не смотрел на графиню так: за какой-то момент во взоре противника промелькнули жесточайшее презрение, исступленный гнев, и первородная ненависть. Его черты стали более изуверскими, чем лик демона из ада, мучающего грешников.       Маркиз поднес руку к раненому месту на шее, и пальцы его обагрились кровью. — Мадам де Вингеро, я однажды упоминал, что солдату свойственна грубость. Но я не объяснял, что еще для него является обычным делом, хотя сегодня показал достаточно, — свирепым голосом исторг он. — Я не убью вас, но, когда вы узнаете, что вас ждет, вы пожалеете, что я не сделал этого. — Он рассмеялся, как черт. — Судьба движет всем в мире, и этого нельзя изменить.       У Констанции от страха пересохло в горле, и ни единого звука не сорвалось с ее уст. Она не знала, что Филипп имел в виду, но боялась его действий, хотя старалась заставить себя не раскаиваться в содеянном, ибо он сам дал ей право алкать мести. Теперь в ее взаимоотношениях с тем, о ком она грезила годами, все стало ясно, и назад пути не было — Филипп стал ее врагом.       Некоторое время, между Констанцией и Филиппом царила склепная тишина, и казалось, что что-то зловещее, как темные силы, медленно вползало в комнату, обволакивая их. Его неумолимый взгляд прожигал ее ненавистью насквозь, и ей казалось, что ее кожа и все ее больное тело горят, словно ее подожгли заживо, как еретичку. Затем маркиз вдруг вскочил на ноги, потащив ее вверх за волосы, и ринулся к двери, волоча ее за собой и игнорируя ее стенания и вопросы, куда он заставляет ее идти. Он проволок ее по коридору к лестнице, ведущей вниз, и все это время графине чудилось, что кольцо смерти вокруг нее сжимается все плотнее и плотнее.       — Филипп, что вы делаете? — потребовала Констанция слабым голосом, когда он спускал ее вниз по лестнице. Он не ответил и только рассмеялся мефистофельским смехом, дернув ее за гриву. Они уже были в гостиной, ведущей в парадный зал, когда послышались жалобные крики женщин из зала, где проходил банкет. И тогда графиня поняла, какую участь он ей уготовил.       Констанция надрывала горло: — Нет! Филипп! Нет!       Маркиз не обратил никакого внимания на ее крики, подавив ее попытки сопротивления одним ударом кулака в лицо. От боли голова словно взорвалась, и обреченная почти повисла на нем, а он все тащил ее вперед, увлекая ее к роковой черте, за которой не будет дороги назад. Она знала, что сама сделала из него лютого врага и довела его нервы до точки извержения вулканом всей его спящей ярости, но она не думала, что итог может быть столь плачевным для нее. У Констанции появилось жуткое ощущение, что того Филиппа, которого она знала, в этот страшный момент не было в земном мире, а рядом с ней находился лишь сатана.       Через несколько мгновений, маркиз дю Плесси вволок Констанцию в главную залу, и она невольно завопила от ужаса. Вокруг все было погромлено и разбросано: столы были свалены, разбитая посуда и остатки еды лежали на полу, на который было разлито вино, а тут и там покоились тела стонущих двенадцати женщин, с которыми забавлялись мужчины. Дикие крики отчаяния и боли гремели в воздухе, наполненном отупляющим ароматом вина, противным запахом человеческой рвоты, и терпким запахом мужского пота. Из комнаты доносилось рычание самцов, получавших удовольствие против воли дам, и истошные рыдания насилуемых самок под аккомпанемент пьяной немецкой и французской речей и смеха.       Появления Констанции и Филиппа сначала никто не заметил, и она успела рассмотреть залу. Одна из девушек лежала на столе, и ее руки и ноги прижимали четыре смеющихся офицера, двое французов и двое австрийцев, а пятый, судя по его бормотанию немец, насиловал несчастную. Множество трепыхающихся и удерживаемых женских тел покоилось на полу и на диванах, расставленных в углах и около стен, а между их ногами возвышались насильники, двигавшиеся в телах жертв, раздирая их на части ради собственного наслаждения.       Толкнув Констанцию вперед, Филипп провозгласил: — Это графиня Констанция де Вингеро! — Все тут же стихло, и все взоры устремились на маркиза. Он оскалился, когда она начала озираться, как загнанная добыча, и продолжил: — Некоторые из вас, кто служит в моей охране, помнят, что днем я спас ее. За доброту она отплатила мне покушением на мою жизнь.       — Филипп, не надо, ради Бога, — молила графиня, но он лишь покачал головой.       Его неожиданное сообщение привело всех в пронизывающий шок, и насилие временно прекратилось. Все уставились на женщину, лицо которой было в кровоподтеках и ранах от сильнейших побоев, и выражения лиц солдат сначала светились непониманием, а потом исказились ненавистью. В установившейся тишине несчастные женщины, которые не были освобождены, заплакали еще сильнее, и эхо этого плача сотрясло все камни замка.       Затем один из офицеров, с трудом опознавший в Констанции горожанку, которую сегодня защитил его командир, заорал: — Вы в порядке, мессир маршал? Да как эта тварь посмела?!       Филипп заявил голосом, лишенным эмоций: — Мадам де Вингеро пыталась убить маршала Франции и потому стала предателем нашей великой страны и короля. Она преступница, и должна быть наказана. — Он бросил на нее злобный взгляд, и графиня заметила, что его очи были стеклянными, так как он был сильно пьян. — Эта сучка еще возбуждает несмотря на то, что испытала уже многое за свои грехи. Я отдаю ее вам, господа. Наслаждайтесь!       — С удовольствием, господин дю Плесси! — с радостью отозвался какой-то шатающийся от нетрезвости француз. — Мы ее разукрасим так, что места живого на ней не останется. Она всем нам сгодится, потому что она молода и не уродлива, несмотря на побитую рожу.       Последовал жуткий, оглушительный смех. — Она наша! Предательница!       Какой-то австриец гундосил на немецком: — Крошка, мы тебе покажем! Тебя можно не щадить и использовать по-разному всем нам, так как ты государственная преступница.       Когда пьяные солдаты начали обступать Констанцию со всех сторон, она отчаянно обратилась к тому, кто отправлял ее на людоедский позор: — Нет, Филипп! Я любила тебя за красоту! Нет, не дай им сделать это со мной!       Зал опять заполнили крики насилуемых женщин, рыдания которых были настолько глубокими, что начинались где-то в животе и сотрясали все тело. Послышался гул смешанной немецкой и французской речей, а тут и там возобновились вакханальные танцы насильственной похоти солдат, ставших в эту роковую ночь жрецами разврата и прислужниками Люцифера. Бог Дионис, который пришел в древнюю Элладу к просвещенным эллинам из варварских земель, сегодня опутал тенетами винного мракобесия и захватывающей музыкой разврата, звучавшей в их ушах, этих, казалось бы, цивилизованных людей. Подобные действия должны быть им чужды, но чары Диониса, ввергшего их в неумное пьянство, оказались дьявольскими по силе.       Двое подхватили Констанцию за руки и понесли на стол, а в ответ на ее истошные вопли они надавали ей оплеух. Ее положили туда, и четверо мужланов держали ее за руки и за ноги, чтобы она не лягалась. Она позвала Филиппа, но за это получила проклятие и удар в лицо такой силы, что ее зубы сжались, и она чуть не откусила себе язык. Голова ее поплыла, и далее все происходило, словно в состоянии транса: она чувствовала вторжение в свою женскую обитель, равное по силе взрыву пороха, и это чужеродное ощущение было таким мерзким, что ее сотрясла судорога грандиозного отвращения. Констанция была для них, как осажденная крепость, взятая с большим трудом, и они мучали, били, разоряли, и разрушали все, что осталось от ее тела.       Графиня, обезумевшая от боли и ужаса, почти потеряла сознание, и реальность стала для нее адом на земле. Чем дольше все это продолжалось, тем меньше она соображала, зачем она лежит здесь, а вокруг нее стоят незнакомцы, излучающие похоть к ее надломленной мужской травлей форме. Где-то далеко, словно не здесь, а в лесах, окружающих Норжен, Констанция различала истошные крики и рыдания других жертв, слившиеся в сплошную отвратительную какофонию. Ничего не останавливалось, а тянулось так долго, как будто ее жгли на медленном, инфернальном огне.       Некоторое время, Филипп стоял и наблюдал, не чувствуя вообще ничего, словно все его эмоции были украдены каким-то вором. Он смотрел, как уничтожали ту, которая сегодня оскорбила память Анжелики, а также домогалась его и пыталась заколоть. В голове был туман, серые волокна которого обхватили каждую часть мозга, ибо сейчас он был очень нетрезв. Голова кружилась, в ушах шумело, и через этот монотонный гул пробивались тихие всплески сознания — он понимал, что присутствовал на оргии.       Немецкий женский голос пробился в думы Филиппа. — Вы разрешили это безумие, месье дю Плесси! Вы во всем виноваты! Вы не герой — вы трус и падальщик!       Повернув голову, маршал увидел графиню Бенедикту фон Меттенстальф в изорванном платье и с лицом, украшенным синяками. В ее взоре он прочитал презрение такой силы, что оно почти ударило его на расстоянии, и он сделал шаг назад. Затем из глубин его сознания всплыл блудливый взгляд этой зрелой дамы, которая сегодня на приеме рассматривала его очень внимательно, пораженная его обликом. Память также воспроизвела лицо мадам де Креси, когда она требовала у юного Филиппа ласкать и брать ее, как собаку во время случки, и вся накопившаяся в нем ненависть в женскому полу вновь лавиной выплеснулась наружу.       Скалясь и рыча, как хищник, маркиз дю Плесси де Бельер бросился на графиню фон Меттенстальф, сгреб ее в охапку, и потащил на ближайший диван. Она кричала и вырывалась, а он смеялся, как помешанный, и один раз притормозил, ударив ее в живот коленом. Он повалил ее на диван и навалился на нее, но она яростно выдиралась, и тогда подошли двое пьяных солдат из охраны маркиза, прижав ее руки и ноги. Подняв ее изорванную юбку, Филипп немного спустил с себя кюлоты и приступил к срамному делу, исторгая громкое рычание победителя над той, кто в свое время унизил и заставил его переспать с ней вопреки его юношеской воле.       Наклонившись к лицу Бенедикты, Филипп прорычал пьяным голосом: — Я все-таки одержал верх, мадам де Креси. Я отомстил вам за поругание моей чести.       Глаза графини фон Меттенстальф расширились от шока, когда она осознала, что он так опутан тенетами вина, что спутал ее с кем-то другим. Тем временем, обезумевший маркиз продолжал частые, жестокосердные движения в ее лоне, заставлявшие ее извиваться под ним, но не просить о снисхождении. Двое помощников подбадривали своего командира и гоготали. Но Филипп не собирался так легко расставаться с Бенедиктой, ибо она была его врагом, потому что он видел в ней сластолюбивую графиню де Креси, которую ненавидел всей душой. И пускай она выглядит такой слабой, лежа под ним, а не он под ней — она все равно была для него дьяволицей.       Что-то бесовское вселилось в Филиппа, открывая в нем резерв ненависти, который он не ожидал обнаружить в себе. Это было вызвано вначале необдуманными действиями Констанции; Бенедикта посеяла в нем раздражение своими горячечными взорами ещё во время банкета. Все женщины вожделели Филиппа за красоту, не давая ему ничего и при этом выкорчевывая корни древа его жизни. Но сегодня ночью ничто не могло остановить маркиза и пробудить в нем раскаяние и сострадание. Он не проявит никакой пощады ко всем этим низким существам, стоящим по развитию ниже животных. Потому светловолосый ангел-мститель продолжал вакханалию похоти, а вокруг раздавались стоны, переходившие в проклятия и ор.       Жестокая богиня Немезида нашептывала Филиппу коварные слова о мести и порочности всего женского рода, увлекая его все глубже в пещеры тьмы и разврата. В голове стояла лишь картинка развратной мадам де Креси, которую потихоньку заволакивала пелена, и он не понимал, что, оставив бывшую губернаторшу, использовал еще двух девушек, поскольку его молодое, выносливое тело и его возбужденное мужское достоинство требовали этой животной случки.       Потом французские офицеры отдали ему подарок, который они приберегли специально для своего маршала несмотря на его уход с пира. И в пылающих каре-зеленых очах этой девушки Филипп увидел столько ненависти, что избил ее почти до потери сознания, а потом взял ее, как завоеватель, лишив юное создание невинности и шанса построить нормальную жизнь.       Вдруг перед его мысленным взором появилась богиня с весами и мечом в руках — символом правосудия. Фемида сказала ему, что он проклянет свою душу на муки вечные, если не закончит оргию, и что его жизнь в этом мире будет обрублена этим мечом, если он не одумается. Ее крик осуждения заглушил подстрекающие его продолжать речи Немезиды, и в сознании все перекрестилось так, как воины смешиваются во время бойни. Филипп внезапно отпустил девушку и замолчал, словно в отупении глядя на распростертое перед ним тело, едва прикрытое остатками платья из бархата мышиного цвета, среди которых выступали кровоточащие раны.       Отбросив назад распущенные волосы девушки, маркиз всмотрелся в ее молодое, очаровательное, и благородное лицо; на вид ей было лет шестнадцать. Она напомнила ему ту юную, чистую, как утренняя роса, Анжелику, которую он в свое время не смог найти в парке в Плесси, и его сердце сжалось. Стараясь усмирить раскаяние, переплетенное в узел с гневом и страхом, он оттянул ее волосы, причинив ей боль и надеясь, что она отведет от него враждебный взор. Но девушка лишь блестящими от слез очами уставилась на него — на лицо жестокого божества, словно сошедшего с фрески, которым она сегодня в тайне любовалась весь вечер.       Находящийся в нервном оцепенении Филипп моргнул. Возможно, никогда еще он не испытывал такой неимоверной усталости, а также такого животрепещущего стыда перед этой юностью, которую он сейчас прижимал к столу, а конечности которой держали его люди. Он не мог видеть этого испепеляющего взора, а его душа вдруг стала слишком чувствительной.       Маршал приказал на французском: — Отпустите ее. Пусть идет.       Девушка поняла его, так как немного знала этот язык. — Теперь так? — оскалилась она на него на французском. Когда ее отпустили, а сам насильник, укравший у нее девственность, слез с нее, она спрыгнула со стола на пол и прошипела: — Как такое божество может быть извергом?!       — Извините, — прошептал Филипп, сам не понимая зачем, бесцветным голосом.       Девушка истошно завопила: — Этого нельзя простить! Будьте вы прокляты!       Затем попранная невинность ринулась к столу, где только что лежала, схватила кинжал, принадлежавший одному из разрушителей ее существования, и вонзила его себе в грудь.       — Стойте! — проорал шокированный Филипп, у которого кровь отхлынула от лица.       — Вильгельмина, — прохрипела умирающая. — Меня так звали.       Девушка наклонилась вперед, как старое накренившееся судно, и просто захрипела, словно ее ударили под дых, а глаза ее округлились от нестерпимых ужаса и боли. Она рухнула навзничь, словно срубленное дерево, и распласталась на полу около ног своих убийц. Вильгельмина лежала мертвая на спине, и нож торчал у нее из груди прямо там, где было ее юное сердце, уснувшее навечно. И кровь, и рана, из которой вытекали красные струйки, пачкая лохмотья платья — они были не самыми страшными. Глаза! Каре-зеленые очи Вильгельмины безжизненно смотрели на маршала, символизируя печальный удел погубленной им невинной лани.       Филипп и двое, кто держал ее, стояли, бледные и потрясенные, не способные ни говорить, ни пошевелиться. Личная драма этой бедняжки была так ужасна, что даже эти люди, сердца которых в эти моменты словно бились в унисон с сердцем ненавистного всем римлянам императора Коммода, известного свой любовью к гладиаторским боям, ощутили стыд всеми фибрами своих душ. Только одна-единственная отчетливая мысль крутилась в голове Филиппа: это надо прекратить, пока не случилось чего-то совсем непоправимого.        — Закончить это безумие, — проскрипел голос маршала, который не узнал ни он сам, ни его подельники по шабашу. — Не хочу быть убитым, как Коммод преторианцами.       Они посмотрели на своего командира в непонимании, ибо не знали, что в римской истории император Коммод — последний представитель династии Антонинов — был убит за разврат и издевательство над гражданами Рима собственными преторианцами, то есть его личной охраной. Параллель была пугающей! Филиппу вовсе не хотелось стать последним представителем рода дю Плесси, и он уже не знал, чего ожидать от себя и от пьяных, разбушевавшихся воинов.       Все еще глядя на покойницу, маршал повторил: — Закончить оргию! Достаточно!       Затем маркиз медленным шагом, пошатываясь, зашагал прочь из главной залы. В мозгу его слышался грустный, голос «покойной» Анжелики, словно мелодия музыкальной шкатулки, укоряя его: «Что вы наделали, Филипп? Как вы могли так поступить? Как вы могли так меня разочаровать?!»       Когда он поднимался по лестнице на второй этаж цитадели, пространство точно перетекало, образуя перед глазами радужные круги. Но перед его глазами все равно стоял изумрудный взор порицания Анжелики, также мерцающий оттенками горя.       Дойдя до своих покоев, Филипп долго стоял, пытаясь нащупать дверную ручку, но трясущиеся пальцы не слушались его. Наконец, войдя в комнату, он не прошел и метра, как упал на пол, будто корабль его жизни налетел на рифы и потерпел крушение. Во рту у него был не вкус победы над женщинами от своей мести им в ходе стихийного извращения, а тошнотворная горечь разочарования в самом себе. В мозгу по-прежнему была зафиксирована картинка горящих праведным гневом зеленых глаз кузины, хотя сознание почти полностью заволок туман.       Вбежавший из прилегающей комнаты Ла-Виолетт, который терпеливо ждал хозяина и ни во что не вмешивался, бросился к нему. Он поднял Филиппа и настолько аккуратно, насколько мог, повел его к кровати, а потом уложил его и заботливо накрыл одеялом, качая головой.       Мрак клубился и сжимался вокруг Филиппа, проникая в его кровь, плоть, и кости. Мир был полон призрачных форм, и все, что он видел ясно, были укоряющие и горящие темно-зеленым огнем глаза Анжелики. Ее пристальный, всепроникающий взор был твердым, как изумруд, и в нем не было ни капли света и тепла, ни следа от былого восхищения, которое он видел во время их последней встречи в Плесси. От враждебности в ее очах, граничащей с ненавистью, Филиппа пронзила боль, смешанная со жгучей неприязнью к самому себе.       Закрыв глаза, Филипп простонал: — Она не простит меня.       Склонившийся над ним Ла-Виолетт успокаивал: — Ваше сиятельство, все будет в порядке.       — Анжелика, — прошептал маркиз дю Плесси, и его лик исказился судорогой.       Темнота обтекала все сгустки света, оставшиеся во вселенной маршала, окружая и поглощая его. Ни один лучик света не мог больше пробиться сквозь густую тьму, и он остался в полной темноте — его сердце, душа, и отключившееся сознание. Анжелика ушла, словно не хотела иметь ничего общего с монстром, который на войне убивал, насиловал, и мучил невинных.       После этого маршал проспал целый день, и когда он открыл глаза, небо было темным и загадочным, испещренным яркими звездами. Он пошевелился и почувствовал резкую головную боль, которая локализовалась в теменной части и напоминала о том, что он провел бурное время после пира в честь взятия Норжена. Он ощущал гладкий шелк под собой и понял, что лежал на кровати, но не сразу смог осмотреться, потому что его голова кружилась. Когда головокружение отступило, он обнаружил, что находился в собственных апартаментах.       Повернув голову, маркиз вздохнул и вымученно улыбнулся. В пламени свечей, горевших на столике около его кровати, обрисовывалось уставшее лицо Ла-Виолетта с обеспокоенными глазами, которые, однако, тотчас же вспыхнули облегчением при виде хозяина.       — Это ты? — прошептал Филипп. — Что со мной? Как я здесь оказался?       Приободрившийся слуга объяснил: — Мессир маркиз, какое это счастье, что вы, наконец, проснулись! Вчера вечером вы вернулись сюда и проспали почти сутки.       — Я проспал целый день? — спросил изумленный маршал.       — Да, господин. Уже ночь, — ответил Ла-Виолетт. — Вам что-нибудь принести?       Филипп некоторое время молчал, и из глубин его сознания возникла вереница событий прошлого вечера. Официальный прием в честь освобождения Норжена от турок и его уход с пира. Встреча с Констанцией, вдовствующей графиней де Вингеро, и разговор с ней в его покоях. Он ощутил желчь во рту, когда перед его глазами возникли сцены изнасилования и избиения Констанции в этой самой комнате. Его сердце пропустило удар, когда он вспомнил покушение графини на него, а затем оргию в главном зале цитадели, когда он отдал ее своим солдатам.       Вопросы выстроились в его голове в длинную шеренгу. Что стало с Констанцией в результате этих бесчинств? Была ли она жива или испустила дух от побоев и позора? Филипп вспомнил, как он, движимый потоком ураганного гнева, объявил всем о том, что Констанция стала государственной преступницей. Разозленные, пьяные лица воинов всплыли в памяти мужчины, и он тут же осознал, что они могли сначала использовать Констанцию для потех, а затем убить ее как изменницу.       Странное ощущение охватило Филиппа, словно что-то позабытое завертелось на языке и не могло оформиться в словах. Стыд и боль, разбавленные горечью утраты! Однажды он чувствовал подобное, когда стыдился того, что огорчил Анжелику на обеде в Плесси и позволил друзьям посмеяться над ней. Но сейчас ему было во много раз хуже: стыд, заполнивший каждую частичку его существа, выжигал в нем все живое и неживое, оставляя лишь черный пепел.       Вдруг снаружи, в коридоре, послышались чей-то рев и топот приближающихся шагов. — Пойди посмотри, что там, — указал Филипп подбородком на дверь.       Ла-Виолетт поклонился и направился к двери, но застыл на месте. Дверь открылась, и в комнату ввалился барон де Сербало, на лике которого отражалась колоссальная мука. Барон остановился в середине, не обращая внимания на слугу маркиза, который подошел к нему и вопросительно посмотрел на него, очевидно ожидая команды хозяина выпроводить непрошеного гостя. Барон был бледным, точно мертвец, и его руки тряслись, выдавая то, что вчера он сильно перепил, а также то, что сейчас он находился в возбужденном состоянии.       Когда взгляд Сербало упал на Филиппа, лежавшего в постели, он разразился бранью. Закончив чертыхаться, он стиснул зубы, с трудом перевел дыхание, сжал кулаки, и затем выплюнул слова: — Мессир дю Плесси, я ненавижу вас всей душой!       Ла-Виолетт шагнул к Сербало. — Следите за языком, месье!       — Оставь его, Ла-Виолетт, — распорядился Филипп, и его сердце тревожно забилось. Сербало был любовником Констанции, и он предполагал, что мог означать его приход. — Что случилось, господин де Сербало? Почему вы врываетесь ко мне так бесцеремонно?       Вложив в свои взгляд и тон все презрение, барон де Сербало прошипел: — Вы не достойны того, чтобы быть дворянином и носить звание маршала Франции. Вы разрешили и участвовали во вчерашней оргии с незамужними дворянками Норжена, многие из которых на утро оказались мертвы или обесчещены. Графиня Бенедикта фон Меттенстальф тоже была убита.       Филипп смежил веки, точно зачарованная гением смерти птица. Неужели банкет закончился так трагично? Яростное выражение лица Сербало не оставляло никаких сомнений в правдивости этих вестей. — Мне жаль, — молвил он, и это было правдой.       — Это не вернет никого из них к жизни! — проревел барон. Он показал пальцем на маркиза, и его лик отобразил смесь его чувств: неимоверный гнев и бездонное отчаяние, сжигающие его, как раскаленная лава. Сербало обвинил: — Вы последний подлец, который является не героем, а мясником! По вашей вине, моя ненаглядная Констанция была изнасилована и убита монстрами. Только вы виноваты в ее зверской смерти, месье дю Плесси! И будьте уверены, что король узнает о том, что вы сотворили в Норжене, и вы попадете в опалу.       Сербало повернулся и бросился к выходу, а затем исчез в коридоре. Ла-Виолетт закрыл за ним дверь и вернулся к кровати; его неспокойный взгляд выдавал его нервозность.       — Господин маркиз, что мне сделать для вас? — пролепетал слуга.       — Уходи, Ла-Виолетт, — повелел Филипп. Он запахнул глаза, словно это могло помочь ему отгородиться от реальности. — Сейчас ты мне не нужен.       — Да, мессир. Слуга послушно удалился, понимая, что с маркизом лучше не спорить.        Когда дверь за ним закрылась, маркиз прошептал: — Что я наделал? — Он глубоко вздохнул, но воздух вдруг показался ему враждебным. — Не думал, что это будет так… тяжело.