Путь к Успеху

      К подошве кедов клеились обрывки бумаги, валявшиеся, казалось, везде. Эта бумага, хоть и была для Джозефа чем-то вроде банного листа или даже двух пальцев, просунутых в глотку, попутчикам Тайлера отдалённо напоминала конфетти, разбросанное по всей территории необъятной по ширине и иллюзионно бесконечной по длине дороги. Или же уродливые снежинки незамысловатой формы, летящие с неба, смотреть на которое без тоски не мог никто, ну, а уж смотреть с вдохновением или любовью для всех было просто невозможно (до того им было тошно); во всяком случае, каждый шагающий давал своё описание, иной раз и более оригинальное, но неординарное настолько, что неокрепшему уму — и даже уму неимоверно опытного старца; откровенно говоря, ничьему уму, кроме ума авторского — осознать, представить и прочувствовать невозможно. Снег или конфетти, а улыбку эти обрывки вызывали на лице практически каждого творца, пред которым они опускались на тропу, и неважно были они увидены деятелем искусства впервые или очень, очень давно. Для кого-то эти клочья были чем-то романтичным, единственным, наверное, предметом пути, вызывающим тёплые чувства. Они напоминали о вещах, о которых многие шагающие и в мечтах уже не могли вспомнить: запах утренней росы, звёздное небо… В общем, банальные, но некогда гревшие души присутствующих явления, отчасти побудившие вступить на столь скучный и тягостный путь. Для кого-то, кто поопытнее или поумнее, кусочки разодранных листов были причиной горького, но язвительного смеха. У Тайлера проклятые обрывки вызывали злобный оскал, ибо для этого музыканта они были символом его собственного декаданса: подумать только, не осталось ни одного цельного письма, даже из кармана пиджака наивного талантливого и одного из самых самонадеянных юношей не торчал уголочек сложенного вчетверо, исписанного Джозефом листа. Все экземпляры, когда-то созданные Тайлером лично, разодраны и служат дешёвой ночной декорацией его торжественного пути ко всеобщему обожанию, сопровождаемому противным отдающимся в голове девичьим визгом и отвращением к самому себе. Он на вершине славы: именно здесь тебе выдают ледянку, смягчающую твою стремительную и нескончаемую поездку вниз по склону самоуважения. Именно здесь ты теряешь голову и осознаёшь каково это — ненавидеть или обожать себя. Здесь Джозеф стал посмешищем. Здесь Джозеф понял, почему его наивное письмо к миру вызывает столько желчи у окружающих, но он всё никак не мог смириться с тем, что оно вызывает у него самого столько негодования.       Парень шагал уныло, и лицо его уже нельзя было узнать среди сотен тысяч других лиц. Он был удачным дополнением к сложившейся картине, нежели ярким пятном на мрачной дороге тоски и отчаянья: новенькая зелёная курточка, выжженный факел в руках и красные следы верёвки на запястьях не делали его особенным, скорее наоборот — он возмужал, а то есть запамятовал уже настолько, что толком не мог вспомнить, откуда у него все эти вещи, которые должны были что-то да значить или же хотя бы оказаться чем-то, некогда существовавшим, но что и чем — Тайлер сказать не может. Он знал, что совершенно точно видел это у кого-то ещё… Может, у героя фильма или… Да чёрт его знает, возможно ли вспомнить?! Возможно ли вспомнить, когда все мысли в твоей голове — как одна. Единственная невнятная тяжёлая мысль, которую ты не в состоянии понять, представляется тут же всеми идеями, мечтами и воспоминаниями разом; он уже просто не способен думать. Дума кажется ему непосильной ношей. Он, глядя на то, как старость губит рассудки разумнейших из разумных и дробит кости крепчайших из крепких, просушивает кожу красивейших из красивых, надеялся не дожить до старости, но он и представить не мог, что утратит ясность ума к тридцати годам. «Тридцать — как новые двадцать» — скажет тот, кому свезло проявить лучшие свои качества незадолго до тридцатилетия, но для несчастного Тайлера эти слова как плевок в душу, ибо с ним судьба сыграла злую шутку. Со всеми, со всеми, чёрт возьми!       Тайлер, пытаясь отвлечься и засим не найдя для себя более интересного занятия, решил понаблюдать за своим соседом по трассе. Сосед, от которого Тайлера — как и всех остальных друг от друга — отделяла толстая белая полоса на асфальте, — служащая преградой более серьёзной и существенной, чем может показаться на первый взгляд — был измотан не меньше, чем все остальные. Джозеф зашёл так далеко, что для него обнаружить человека, полного сил было уже просто невозможно, поэтому мужчина, шедший неподалёку от «Пилота» (благо, парень всё ещё помнит, почему его так прозвали. Спросите у него при встрече, откуда же взялось это прозвище — он с радостью ответит. Вы, если будете внимательно наблюдать за своим именитым собеседником, приметите радикальные изменения в его настроении: он будет говорить бегло и оживлённо, капельку гордо, не без самодовольства в голосе, но так громко и искренно восхищённо, что вы вне сомнений будете очарованы его речью. Словом, Джозеф сам на себя будет не похож) примечательным, поначалу, для относительно юного музыканта не был, да и виделись они уже когда-то, на другом отрезке пути (и всё же парень никак не мог вспомнить ни его имени, ни в точности его лица), но… Тайлера не отпускало чувство, что этот мужчина шёл намного дольше него. Его костюм — удивительно, но на нём был обыкновенный мужской костюм, интересный, разве что, броской расцветкой, сочетавшейся с неестественно-ярким цветом волос, коротко подстриженных и аккуратно уложенных — был тщательно выглажен и выглядел уж очень знакомо. На сей раз, Тайлер точно знал, что увиденный им образ напоминает ему не абстрактный символ, тень прошлого, а уж точно является подражанием чему-то старому, давно забытому публикой, и именно это, точнее, мимолётная мысль о «ретро» заставила песенника воистину заинтересоваться своим соседом: он никак не мог понять, что же человек, который выглядит скорее как певец с пожелтевшей фотокарточки, найденной у мамы, нежели кумир современной молодёжи, делает здесь, рядом с ним — олицетворением нового поколения.       Сосед ощутил на себе чужой взгляд и равнодушно осмотрелся, нехотя пытаясь найти смотрящего. Он повернул голову в сторону Тайлера и — правда, всего лишь по привычке — приветственно улыбнулся. Опыт позволял ему не выдавать усталость, но Джозеф точно знал, что его сосед — донельзя измотан и находиться ему здесь давно в тяготу. Тайлер узнал в соседе одного очень близкого ему по духу музыканта. Лишь завидев лицо идущего, Джозеф мысленно произнёс: «Я всё понял. Ты когда-то был мной. Они просто-напросто помнят тебя».       Любопытство Тайлера было утолено и очень быстро забыто, а сосед-музыкант и вовсе не был заинтересован в «Пилоте», поэтому они оба отвернулись друг от друга и продолжили идти как ни в чём ни бывало.       — А я ведь говорил, что это бесполезно, — подал голос Дан, выковыривая из карманов кусочки бумаги, забившиеся в складки узких джинс. — Бро, ты ведь знаешь, что я всегда поддерживаю тебя, когда мы оба можем быть уверены в том, что очередная твоя идея не пойдёт прахом.       Тайлер обернулся к другу и уже было собрался бросить обидную язвительную или грубую фразу, но, увидев искреннее сожаление во взгляде своего товарища, воздержался. Однако злобу скрыть ему не удалось, что, впрочем, не удивило и не остановило Джоша, поэтому, убедившись в том, что всё внимание песенника обращено к нему, продолжил заботливо читать нотации.       — Изменчивый мир прогнул нас под себя, и этот исход был очевиден, а сейчас мы ещё и просто посмешище для окружающих! Посмотри на себя, посмотри на них, — крашеный неопределённо кивнул влево — мы все утомлены происходящим и мы все ничего не можем с этим поделать! Ни он, ни мы — никто никогда не сумеет изменить этот чёртов мир!       Тайлер заставил себя вяло улыбнуться и, чуть не плача, проговорил:       «до нас слишком долго доходило, бро»       Затем последовал ответ:       «до всех долго доходит, бро»       — А теперь мы, блять… — на глазах Тайлера впервые за долгое время заблестели слёзы. Капли солёной жидкости стремительно скатывались по щекам к подбородку, а с подбородка слетали на асфальт, оставляя за собой совсем маленькие, чуть заметные, быстро высыхающие влажные пятнышки. Тяжело всхлипывая, он пытался продолжить говорить, но неведомое волнение мешало ему закончить реплику. Он просто не мог выдавить из себя ни слова, вместо связных выражений выходил только скулёж, неимоверно противный, из-за которого Тайлер выглядел жутко и жалко одновременно. Парень резко поднял руки к голове, пытаясь схватиться за неё, но в один миг из-за овладевшей им тревоги — или даже тщательно сдерживаемой истерики — будто бы испугался прикасаться к ней и, не доведя дело до конца, быстро, грубо прижал руки к телу.       Так и не договорив, парень развернулся. Первое, что он увидел: обшарпанная бледно-серая — в лучших традициях пути — дверь с запыленной шарообразной металлической ручкой. Помещение, в которое (по первой возникшей в голове Дана мысли при виде столь неожиданного предмета) она вела, разглядеть было невозможно, поскольку большая часть пространства вокруг двери была застлана плотным белым туманом.       Тайлер издал нервный смешок.       — Что это, блять, такое?