Ледяная душа

Солнце вяло раззолачивает крыши, невинный опаловый отсвет, отбрасываемый небом, падает на стекла в рамах и придаёт лицам людей умиротворенный оттенок. Всё так тихо, так мирно в этом квартале… И не верится, что рядом кипит война. — Миюки… ты не должна выходить из комнаты. Сиди смирно и жди меня, тебе ясно? — Да, мама. Один взгляд встретился с другим, и дверь с тихим скрипом прижалась к косяку. Миюки осталась одна в помещении, прислушиваясь к тревожно облепившей её, точно противная паутина, военной тишине. Хотя в Конохе по-прежнему работали и Академия, и многие развлекательные заведения, чувствовалось, что где-то низко над ними витает мрачная тень неминуемой грозы. Миюки редко покидала дом; родители приказывали ей оставаться на месте и ни во что не вмешиваться, а она и не понимала, как можно во что-то вмешаться, если, чёрт возьми, она совсем не в курсе событий. А ещё ей было попросту страшно. Она боялась, словно застигнутый за воровством сосиски бродячий котёнок, который, тревожно глядя в мрачное лицо нависшего над ним человека, ещё не знает, как именно его будут карать и сколь долгими окажутся мучения. Миюки напряжённо ловила каждый вздох, каждый робкий отголосок лиственного шелеста, часто подхватывалась на ноги и смотрела в небо, но найти ответы ей не удавалось: она слишком мало умела и знала, она была по-прежнему глупой и беспомощной. Свесив ноги с подоконника, она терпеливо ожидала. Именно терпению Миюки научилась в эти страшные дни, но также она выучилась переносить одиночество, не бояться его, а, напротив, находить в нём своего союзника…своего друга. Миюки не с кем было разговаривать: когда неожиданная грозная тень надвигалась на Коноху, родители проворно забрасывали её в комнату и запирали, и она коротала часы наедине с собой — порой до следующего утра. В итоге её всё равно выпускали, и она, спустившись к завтраку, обнаруживала родителей и сироту-кузена Мамору, что был старше на шесть с половиной лет, уставшими, с пролёгшими под глазами чёрными полукружьями и царапинами на лицах, но совершенно здоровыми. Это уже облегчало Миюки дыхание, потому что она, хоть и умело это скрывала, как полагается умной куноичи, тряслась за их благополучие. Она понимала: война не пощадит никого, и коса, что ходит сейчас над их головами, выбивая из строя других, необязательно пролетит мимо. Дрожащий палец закачался возле недавно вымытого стекла. Миюки посмотрела вдаль, на подёрнувшееся небольшими тучками небо, и сердце её сжала, будто собираясь раздавить, горькая гнетущая тоска. — Я так хочу, чтобы это кончилось, — сказала она беззвучно, — правда, очень хочу, чтобы оно закончилось поскорее. Не хочу больше всё это видеть. Не хочу всё это теперь чувствовать. Миюки приобрела привычку разговаривать сама с собой вскоре после того, как просидела три дня взаперти, будто узница, получая еду и ночной горшок от сурово сжимающей губы бабушки Ай, которая сновала в одиночестве по опустевшему дому, точно его неусыпная стражница, и следила, чтобы дети не выбежали на улицу. Там, как Миюки хорошо понимала, творилось что-то страшное и странное. Она часто улавливала отдалённый лязг железа, ударяющегося о другое железо, звон стали и даже чьи-то стоны — но убеждала себя, что ей это просто кажется. Она не могла слышать звуки, раздающиеся за множество десятков метров от квартала Учих. — Пожалуйста, пусть всё это закончится, — прошептала она и, немного подумав, добавила: — Поскорее…

***

Утро Миюки встретила всё в той же комнате. Бабушка Ай с торжественным и унылым видом открыла дверь, чтобы поставить на порог миску с уже остывшим рисом. Миюки тут же вскочила и бросилась к Ай, часто путаясь в собственных ногах и ойкая. — Бабушка! Бабушка, подожди! Скажи мне, что происходит! Сухие губы Ай чёрной ниткой сливались с загорелой грубой кожей. Среди темноволосых, темноглазых Учих она выделялась сразу: в первую очередь потому, что голова её была белее, чем созревший одуванчик, а глаза настолько выцвели, что приобрели бледно-карий оттенок, похожий на цвет коры старого дерева. Миюки понятия не имела, сколько Ай лет, но была уверена, что та существовала всегда и что именно на Ай держится весь порядок в доме. Миюки как-то случайно услышала, проходя мимо зала, где сидели взрослые, что Ай своим скрипучим голосом толкует о знаменитом Отце-основателе Конохи, Мадаре Учихе, и утверждает, будто бы видела его вживую, даже разговаривала с ним. Миюки посчитала это маловероятным даже для такой дряхлой карги, как бабушка Ай. Пусть та в представлении девочки и была древнее, чем весь квартал Учих, всё-таки Мадара в сознании её ассоциировался с ещё более далёкими временами, с временами доисторическими. Блёклые глаза строго посмотрели на Миюки. — Тревожные времена, — сказала Ай, качая головой, — очень тревожные. Неподалёку от деревни идут бои, вот почему тебе не позволено выходить из комнаты. Лучше уж посиди тут немножко… — Но бабушка, я не могу больше тут сидеть, — горячо сказала Миюки, — здесь мне ещё страшнее, чем с тобой! Почему я не могу выйти и просто походить по дому? Я очень хочу увидеть маму, папу и брата, когда они вернутся…очень хочу им помочь. Лицо бабушки Ай стало строгим и замкнутым. — Нельзя, — резко повторила она, — со мной ты тоже побыть не сможешь, потому что я должна уходить в патруль. — Ты? В патруль? — недоверчиво протянула Миюки. Для неё бабушка Ай, такая хрупкая и слабая, совершенно не подходила на роль куноичи, обязанной защищать деревню, пока остальные шиноби сражаются где-то неподалёку от ворот. Подумав о битве, кипящей поблизости, Миюки вздрогнула и сжала кулаки. Сознание её уколола испуганная мысль: а вдруг прямо сейчас что-то страшное произошло с мамой и папой? Или с братом? Эти страхи она решительно отгоняла прочь, но ей не удавалось окончательно от них избавиться: слишком ясно в её ушах отдавался далёкий, чрезмерно далёкий, но всё-таки грозный и страшный шум битвы. Ай сухо кивнула и налегла ладонью на полированную ручку. — Да, — сказала она, — в патруль. Неважно, сколько мне лет, я шиноби и остаюсь ей в любом возрасте. А ты, Миюки, должна беречь себя, как тебе приказывали родители. Возвращайся в спальню и жди. — Чего ждать-то? — испуганно протянула Миюки. — Нашего возвращения, — коротко ответила Ай и закрыла дверь.

***

— Шаринган… — бормотала Миюки себе под нос, сопя носом от напряжения, — ну же, пробуждайся! Грохот нарастал, он становился отчаянным и глухим, казалось, будто война, как некое многорукое и многоногое чудовище, приближается к кварталу. Миюки поджала под себя ноги и пробурчала: — Не обращай внимания…просто сконцентрируй чакру получше…и ещё раз…ша… Взрыв оглушил её, она отшатнулась от окна и прильнула к полу. Инстинктивным движением она закрыла уши ладонями и зажмурилась как можно крепче. Грохот как будто бушевал в каждой отдельной клеточке её тела. Миюки чуть приоткрыла глаза и, убедившись, что она ещё жива, поднялась на ноги. Её слегка шатало, а где-то в слуховом проходе отдалённо звенели натянутые тугие струны. — Ох…чёрт…чёрт… Вылетевшие стёкла причудливой россыпью лежали на полу. Далёкое светлое дерево клонилось к земле, падая, словно подрубленное под корень, а за его кроной, в разрывах между листами, зловеще багровели алые разводы и валил клочьями дым. Миюки тут же предусмотрительно отшатнулась от окна и опять прижалась к полу. Взрывы атаковали её мозг, словно вколачивая в слух горящие гвозди, и она ничего не могла поделать с этими страшными, режущими звуками, упрямыми и неумолимыми, словно похоронный марш. Свернувшись клубочком, она отчаянно затыкала уши пальцами, судорожно вздыхала и боялась пошевелиться, а пытка эта длилась и длилась — она казалась вечной…

***

Взрывы замолкли только наутро. Когда бабушка Ай отперла двери комнаты, она обнаружила Миюки лежащей на полу в позе зародыша и беззвучно плачущей. — Миюки! Что случилось? — Ай с удивительным для пожилого возраста проворством приземлилась рядом на колени и перевернула девочку лицом кверху. Та не прекращала рыдать, нисколько не сопротивляясь, словно она не чувствовала собственного тела. — Миюки! Ответь мне! Ран у девочки не было, но она билась в истерике, всхлипывая судорожно, коротко и испуганно. Её широко открытые глаза смотрели на бабушку Ай в упор и не мигали. Старуха почему-то отвела взор, и Миюки этого хватило, чтобы догадаться. — Убили? Убили кого-то из соклановцев, да? — неестественно спокойным голосом спросила она. С крючковатого морщинистого носа Ай сползла круглая безмолвная слезинка; старушка, напряжённо кивнув, прижалась подбородком к груди. Миюки продолжала смотреть на неё в упор страшными пустыми глазами, и выражение её бледного лица нисколько не менялось. Она только негромко вздохнула и снова затихла. Трясущиеся руки Ай безвольно лежали у неё на плечах, изредка поглаживая их большими пальцами; сухие губы старухи с трудом двигались. — Твои родители, Миюки…оба. Крепись и будь сильной куноичи, их уже не вернуть, но они погибли как герои, защищая Коноху и тебя. Взгляд Миюки оставался постыдно безразличным и бесслёзным. — Да какая уж теперь-то разница? — гулко поинтересовалась она ничего не выражающим голосом, и ресницы её быстро задрожали.

***

А уже на следующее утро Миюки узнала, что война счастливо закончилась. Она не хотела пробуждаться в этот день, не хотела вообще ничего делать и не сделала бы, если бы к ней в комнату не вторглись. Бабушка Ай уже выглядела вполне бодрой и счастливой, как будто бы это не её родной сын с женой погибли всего четырнадцать часов назад и лежали в огромных чёрных гробах, заботливо убранных красными цветами. Миюки проснулась уже давно, вернее, она практически и не спала, блуждая пустым несчастным взглядом кругом себя и пытаясь как-то сконцентрироваться, собраться. Она повторяла сама себе: «Я же куноичи. Я куноичи, я не могу…они погибли с честью…» В первый рассветный час в комнату к ней торжественно вошла бабушка Ай, сжимающая в руках траурный костюм. Сама она уже была задрапирована в просторный чёрный халат, совершенно скрадывающий очертания её фигуры, и полоска её крепко сжатых губ тоже выглядела тёмной на фоне исчерченной морщинами и шрамами кожи. Миюки никогда не удивлялась тому, что лицо её бабушки так обезображено, она привыкла видеть Ай в застарелых рубцах, но сейчас ей захотелось задать неуместный вопрос, ответ на который был так предсказуем: конечно, это всего лишь следы удачной атаки врага, да и только… Ай добросовестно играла роль непоколебимой куноичи даже сейчас, в такой скорбный день. Застывшая в постели Миюки была готова верить, что у её бабушки и впрямь нет совершенно никаких эмоций. — Вставай, Миюки, — Ай повелительным жестом бросила в неё одеждой, — скорее, ты должна быть там одной из первых. — Да, — прошептала Миюки, сползая с кровати, — да, бабушка Ай. Старуха величественно выплыла из комнаты, никому не показав слёз, скопившихся в углах её глаз. Она смотрелась холодной и недоступной, словно маячащая на горизонте глыба льда, и Миюки даже представить себе не смела, что именно эта волевая, сильная женщина, оставшись одна в комнате сына, где тот ещё позавчера стоял, улыбаясь и обещая беречь себя и жену, плакала, содрогаясь всем своим тщедушным старым телом, и молила высшие силы только об одном: чтобы страшная, священная жертва павших не оказалась напрасной. Лишь этого и просила старая, измученная беспокойной жизнью Ай, все остальные трудности её нисколько не пугали. А вот Миюки чувствовала себя так, словно в грудь к ней нагло пролезла чья-то волосатая лапа и, пошарив внутри неё, оторвала пылающую часть сердца, которую, сжав в кулаке, забрала с собой навсегда. Она знала, что рыдать на похоронах ей не позволят, поэтому радостно пользовалась короткими мгновениями одиночества, чтобы излить свою боль, пока этого никто не видел. Но время её быстро вышло — и ей пришлось спускаться, дабы, высоко держа голову, проводить в последний путь тех, кем она так дорожила, кого так любила и кого всё-таки потеряла. Внизу, точно у подножия лестницы, её поджидал Мамору. Тоже облачённый в тёмные одежды, он стоял, словно неживой, и только один глаз его моргал, изредка разрушая иллюзию искусственности, неподвижности всего его тела. Через лоб у Мамору вместо обычной повязки шиноби Листа тянулись белые бинты, скрывающие верхнюю правую часть его лица и правый же глаз. Там, где бинты оканчивались, можно было увидеть вертикальный глубокий шрам с неровными очертаниями, шедший точно по центру щеки. Миюки невольно вздрогнула и поднесла руку ко рту. — Доброе утро, Миюки, — сдержанно поздоровался с нею Мамору. — Я рад, что ты цела. — Ма… Мамору… — прошептала Миюки и закусила губу, чтобы не расплакаться, закусила так сильно, что по подбородку у неё потекла кровь. Именно благодаря этому ей и удалось сдержаться, сохранить лицо, сохранить достоинство. — Я…я тоже рада, — прошептала она, медленно поднимая голову и глядя в его одинокий левый глаз, — что ты жив. Скажи мне, что с твоим лицом? Ты… — Нет, в больнице сказали, что глаз будет видеть, — торопливо промолвил Мамору, — это не страшно, но шрам останется на всю жизнь. — Отведя взгляд, он вдруг глухо сказал: — Прости меня, Миюки. — Что?.. Чёрный страшный взгляд единственного глаза Мамору мучил её, как будто бы пытаясь вытянуть из неё душу. Миюки замерла прямо напротив него, не беспокоясь, что их разделяет слишком маленькое расстояние. Его тяжёлая рука, тоже опутанная бинтом от локтя и до кончиков пальцев, легла к ней на плечо и резко, решительно сжала. — Я был там, — сказал он, — это произошло у меня на глазах. Наши противники применили мощную технику земли. Мы сопротивлялись изо всех своих сил… но потом, чтобы не пустить врагов в деревню, твой отец высвободил остатки чакры и устроил взрыв. Они погибли, держась за руки, и все наши противники сгинули вместе с ними. Меня же отшвырнуло в сторону… я отделался всего лишь ссадинами, шрам — не из-за взрыва, — и он легко дотронулся до своей изувеченной щеки. Миюки смотрела на кузена широко раскрытыми глазами, а он, опустив голову, стоял прямо напротив и изучал её исподлобья, словно она за мгновение стала для него соперницей. Миюки осторожно положила свою ладонь на его предплечье и тихо спросила дрожащим голосом: — Почему ты всё это мне рассказываешь? — прошептала она. — Зачем? — Ты должна знать, что они погибли ради деревни, и гордиться ими, — наставительно произнёс Мамору и снял руку; её плечо тут же обдало холодом. — Ты должна всегда помнить, что они сделали, Миюки. Они пожертвовали жизнями не только во имя Конохи; ты всегда была для них намного важнее, чем деревня, пусть это и звучит святотатственно. Миюки судорожно втянула носом воздух и тоже поторопилась отстраниться, спрятаться, чтобы Мамору не увидел слёз, скопившихся в уголках её глаз. Он тоже не глядел на неё, и они стояли так, отвернувшись друг от друга, долгие-долгие немые мгновения… — Я знала, — шепнула Миюки, с трудом овладев своими чувствами, — я всегда знала, что они меня любили, Мамору. И я никогда их не забуду. А ещё я не забуду того, что ты сделал, ведь и ты сражался ради деревни… ради всех нас. Мамору сухо, сдержанно кивнул. Больше они не заговорили на эту тему. Вернее, они и вовсе друг с другом не разговаривали: слишком много забот навалилось на их плечи. Первым свои соболезнования им принёс глава клана Учиха Фугаку, за ним — его супруга Микото, следом подходили и другие, скорбя об утрате своих талантливых родственников. В основном клану отвечала бабушка Ай: прямая, сухая и торжественно-неприступная, она знала, что надо говорить, а Мамору и Миюки стояли в стороне, молча наблюдая и кивая, когда к ним тоже обращались полные сожаления лица. Сегодня и с семейного древа Учих слетело несколько больших, ярких, грозившихся распуститься ещё пышнее листов… Миюки же чувствовала теперь так, словно она, одинокий листочек, едва цеплялась за оголившуюся ветку, с ужасом ждущая любого мимолётного дуновения ветерка, чтобы и её унесло куда-то в неведомые, таинственные тёмные дали… Потом вся скорбная процессия облачённых в чёрные одежды Учих потянулась по улицам Конохи. Здесь всё ещё царил беспорядок недавно прошедшего боя: многие витрины разбиты, снесены крылечки отдельных домов, в крышах зияют проломы; — но жители уже деловито суетились кругом, словно кучка дружных муравьёв, и объединёнными усилиями восстанавливали родное селение, поднимали его из праха, как сказочную птицу-феникса. Миюки шла, не отрывая взора от земли и стараясь не плакать, хотя гробы плыли так близко к ней… спокойные родные лица, видневшиеся поверх невысоких перегородок, безучастно глядели на неё, и её слёзы и боль совсем не волновали их. У отца полностью отсутствовала нижняя часть туловища, снесённая взрывом, поэтому крышка его гроба была надвинута ровно до половины; у матери же не было тела совсем, только голова чудом сохранилась практически невредимой. Отсутствие всего остального так же предусмотрительно прятала крышка. Глаза у обоих были уже закрыты, и кожу их заливала страшная, отстранённая восковая бледность. Миюки и верила и не верила, что смотрит она на собственных родителей: слишком похожи и слишком отличны одновременно были они от тех лиц, что она привыкла видеть. Героев Конохи хоронили под торжественное молчание собравшихся жителей. Выжившие явились, дабы почтить память павших — а павших было более десятка. Одинаковые чёрные ящики, похожие на футляры, стройным кругом замыкали в себе кучку тёплых, движущихся шиноби, и мрачный цвет дерева словно бы упрекал их в том, что они могут стоять на ногах, чему-то радоваться, вообще что-либо чувствовать, в то время как обитатели этих гробов никогда уже отсюда не выйдут, а, напротив, зароются ещё дальше, глубоко-глубоко в землю, и там медленно сгниют, оставив после себя только память, серый прах и высохшие кости. Люди молча подносили к гробам цветы, и Миюки шла первой, как родственница павших. Рядом ступал молчаливый, суровый Мамору и еле тащилась бабушка Ай, подозрительно часто мигающая и утирающая лицо носовым платком. Жизнь шиноби страшна и полна опасностей, каждый день, отправляясь на миссию, он подвергает себя риску больше не вернуться, не увидеть родные ворота деревни и не обнять близких людей. Однако отважные мужчины и женщины избирали этот путь, как труден он ни был бы, и с честью переносили все тяготы, видимо, надеясь, что смерть их минует и они смогут отойти в мир иной тихо, мирно, будто обычный сельчанин, окружённый преданной толпой скорбящих родственников. Миюки смотрела в нависшее над нею серое небо, готовящееся горько заплакать, и вслушивалась в мерный речитатив Хокаге. Что ни сказал бы Третий, это ничего не изменило бы. Пятнадцать шиноби, лежащих в этих чёрных гробах, погибли вчера, защищая Коноху, а сколько таких погибло раньше и раньше же было погребено? Этим, последним павшим окончившейся войны, посвящались сегодняшние речи, как будто бы мёртвым действительно было дело до того, что о них скажут и как обзовут их самопожертвование: величайшим героизмом или наивной, но исступленной патриотической любовью… Тем не менее, Миюки не плакала. Никто, даже внимательно следивший за нею Мамору, не заметил на её ресницах ни одной постыдной слезинки. Она стояла прямо и гордо, как и полагалось дочери павших героев, она как будто бы уже впитала в себя самое важное правило шиноби: никогда не показывать свои эмоции, как сильны и противоречивы они ни были бы. В её груди билось холодное, гордое и твёрдое сердце подлинной дочери клана Учиха, поэтому она не позволяла себе расклеиться и пасть духом. Себе она настырно повторяла: «Они умерли для того, чтобы защитить тебя и деревню. Они были очень сильными шиноби, но всё-таки их могущества не хватило, чтобы избежать гибели. А они наверняка хотели остаться рядом с тобой, Миюки, они не желали приносить эту жертву и не принесли бы её никогда, если бы у них не было иного выхода. Значит, всякий, кто недостаточно силён, погибнет? Так?.. Получается, что и мне суждено умереть… и, быть может, не оставить после себя даже тела, чтобы его могли похоронить и оплакать?» Миюки вернулась домой напряжённой и молчаливой. Пока бабушка Ай и Мамору не видели, она пробралась в полутёмную родительскую спальню и улеглась там прямо на полу — потому что двинуться дальше она боялась. Сделать это означало уничтожить те последние и оттого особенно ценные следы, что были оставлены родителями, когда те навсегда уходили отсюда. Миюки лежала, распростёршись на досках, и их смертельный холод для неё был ласковым, нежным теплом, как будто бы её незримо обвивали материнские руки, а отцовские ладони придерживали за дрожащие плечи. Миюки не открывала глаз, чтобы не уничтожить сладостный обман; ей казалось, что она видит склонившиеся к ней лица, как живые, и слышит негромкие шелестящие голоса, такие родные и добрые… — Мы любим тебя, Миюки… — Мы всегда рядом с тобой, Миюки… — Не подведи нас, Миюки… — Стань достойной наследницей нашего рода, Миюки… — Пожалуйста, будь сильной, Миюки… — Будь сильной…будь сильной… Миюки всхлипнула, съёживаясь и отчаянно кивая трясущейся головой. Из-под ресниц у неё всё-таки выползали серебристые дорожки слёз. — Да… — шепнула она, — да, я буду сильной! Я буду стараться, стараться изо всех сил, чтобы…чтобы защитить деревню, чтобы меня никто не убил и ваша жертва не оказалась напрасной… Теперь я знаю, что я должна делать. Я…я буду хорошо учиться, ещё лучше прежнего, чтобы меня наконец-то определили в Академию и я смогла её окончить, а потом пойти дальше, стать чуунином, джоунином… Да я даже в АНБУ постараюсь устроиться, лишь бы вы мной гордились и считали сильной! — Миюки беззвучно плакала, стискивая кулаки. — Я…я буду сильной. Я не опозорю клан. Я…сделаю всё, что только могу, лишь бы не разочаровать вас, откуда вы ни наблюдали бы за мной… И ей казалось, что кто-то беззвучно, но ласково усмехается, проходясь нежной заботливой рукой по её спине. Миюки знала, что это обман, игра распалившегося воображения, но созданная собственным сознанием иллюзия была слишком пленительна для неё, она не могла вырваться и потому постыдно тешилась последними мгновениями своей слабости. В этот величественный и горький день она поклялась себе, что больше не даст слабины ни единого разу и скорее умрёт, чем превратится в никчёмную слезливую тряпку, не заслуживающую гордого наименования куноичи. Миюки так и уснула в пустой, навсегда пустой и молчащей родительской спальне, укрытая надёжными чёрными пальцами темноты, в то время как Мамору и бабушка Ай пребывали в святой уверенности, что она скрылась наверху, у себя, и сейчас безмолвно омачивает слезами подушку. Поэтому они были немало удивлены, когда наутро застали Миюки выходящей из дверей комнаты покойных. Глаза девочки сухо и целеустремлённо блестели, а лицо было словно высечено из камня, на нём не шевелился ни один мускул, не показывалась ни одна эмоция. Это была словно совсем не та Миюки, к которой и Ай, и Мамору привыкли и которую они ожидали тут увидеть. Миюки шла к ним навстречу размеренным тяжёлым шагом, не отводя взора и не отклоняясь от намеченного курса. Между её сдвинутыми бровями пролегли затенённые неглубокие морщинки. — Бабушка, — без приветствия, сухо и отрывисто сказала Миюки, — ты же лучшая куноичи в нашем роду, правильно? — Да, — согласилась Ай, качнув головой и понимающе блеснув глазами, — так ты хочешь… — Научи меня Катон-но-дзюцу! — потребовала Миюки и остановилась в двух шагах от бабушки, не спуская с той огненного взора. — Я хочу стать взрослой. Хочу поступить в Академию и учиться, чтобы не посрамить память своих родителей. Мне наплевать, что я не гений, наплевать на всё, я хочу стать сильнее. Сильнее, чем были они. — Похвально, однако, — осторожно промолвила Ай, — но ведь ты сама должна понимать, Миюки, что, когда ты станешь взрослой, от тебя слишком многое станут требовать, а ты пока к этому не готова. Пламя, пляшущее в расширенных зрачках чёрных глаз, не угасало. — Мне всё равно, — сказала она негромко и выставила подбородок, — я преодолею все трудности. Мне больше не за кем прятаться. Я хочу учиться, бабушка Ай, значит, научи меня! Переглянувшись с Мамору, Ай постаралась спрятать в углах чёрных губ-полосок гордую улыбку: слишком рано было ещё улыбаться, не в такое тяжёлое для всей семьи время, когда смерть не совсем отлучилась, когда её тень не сползла с них троих, оставив их привыкать к своему одиночеству, игнорировать пустоту, образовавшуюся в рядах малочисленного рода, такую незаметную в масштабах большого могущественного клана… — Хорошо, Миюки, — промолвила Ай, — я обучу тебя этой технике. Но ты должна пообещать, что и впрямь станешь серьёзной и ответ… Скрестившись своим испытующим взором с горящим, упрямым взором Миюки, она всё поняла и умолкла. — Я уже серьёзна, — промолвила Миюки спокойно, — и я вполне осознаю, что обратной дороги у меня не будет. Но я повторяю, бабушка Ай, я ко всему готова, так обучи меня! «Обучи меня…чтобы я не боялась погибнуть, выполняя задание, и оставить от себя только жалкие шматки тела под крышкой глухого гроба… Обучи меня, чтобы у меня появился смысл в жизни. Обучи меня, чтобы я перестала чувствовать себя беспомощной и никчёмной. Пожалуйста, согласись — иначе я сойду с ума от боли и одиночества. Сейчас мне просто нужно хоть за что-нибудь уцепиться, удержаться в реальном мире».