Ледяная душа

Ай не пришлось будить внучку: та поднялась сама. Вернее, она соскочила с постели, едва открыла глаза. Миюки просовывала голову внутрь ворота траурной рубашки, когда бабушка вошла к ней — как всегда, без стука. — Ты хотела тренироваться, — спокойно промолвила Ай, пожёвывая тонкие чёрные губы-полоски, — ступай пока вниз и жди меня. Завтракать я тебе сегодня запрещаю. Глаза Миюки были полны отчаянного стремления к цели. Она коротко кивнула растрёпанной головой и, не переставая взирать на бабушку с радостным восхищением, бросилась довершать свой нехитрый туалет. Ей не составило большого труда догадаться, что сегодня, скорее всего, ей придётся уделить своё внимание тайдзюцу, в котором она была прискорбно слаба. Миюки куда лучше удавались дальние атаки: например, она лучше всех ровесников в клане метала сюрикены и кунаи, устраивала ловушки и пряталась, но в открытом бою она ничего не могла противопоставить грубой силе, которой сама не обладала. Она не могла удержать в памяти многочисленные боевые приёмы, она терялась, стоило противнику поймать её в захват, и начинала биться словно бестолковая рыбёшка на крючке, а не отважная и умная куноичи. Она знала, что именно тайдзюцу — её слабое место, и всегда расстраивалась, когда не могла продемонстрировать ничего стоящего на тренировках с родителями или с Мамору. Сейчас матери и отца не было, их больше не оказалось бы рядом, и именно поэтому Миюки ещё решительнее готовилась устремиться к совершенству. Она знала, что больше не имеет права кого-то разочаровывать, позорно падать и проигрывать. Это время навсегда прошло. — Будь готова через десять минут, — напутствовала её бабушка Ай и вышла. Миюки смерила её удаляющуюся фигуру оценивающим холодным взглядом. Ай совсем дряхлая, интересно, какую же скорость она способна развивать, раз её до сих пор берут в патрули? Тем не менее, Миюки подумалось, что Ай уже не такой грозный соперник: ведь в открытых боях этой войны она не участвовала, стоя на страже деревни. И тем не менее девочка чувствовала, что всё обстоит не так просто… Помятая и унылая после сна, она ненадолго задержалась перед зеркалом. Какой смысл был что-либо делать? На неё черными точками таращились собственные усталые, обведённые густой тёмной тенью глаза. Её мать и отец оба погибли, они не вернутся и не увидят, как их дочь упрямо шагает к своей цели, отшвыривая с пути все препятствия. На Миюки накатила волна боли, она опустилась на корточки перед трюмо и сжалась в дрожащий, жалко хнычущий шар. Плечи её прыгали, переплетённые пальцы тряслись. — Всё бесполезно. Всё бессмысленно, — прошептала Миюки. — Ну и что, что они стали героями? Ведь они всё равно погибли, я их не воскрешу. И толку-то продолжать сражаться, делать что-то? В итоге мне придётся лечь в гроб навсегда, и неважно ведь, как я туда попаду. Я не смогу…и мама, и папа были очень сильными шиноби — а они погибли. Чего ожидать от меня? Я ничего не могу… я ничего не умею. Я просто позорное пятно на чести всего клана, неудивительно, что меня предпочитают не замечать и отправлять к тем, кто намного младше, чем я. Я… — Миюки! Вздрогнув, она торопливо обернулась. Бабушка Ай, похожая на грозно расправившую крылья орлицу, стояла на пороге и смотрела на неё практически презрительно. Узкие губы-полоски слегка подёргивались, словно для Ай не было более позорного зрелища, чем то, что ей сейчас открылось. Миюки неловко повернулась к бабушке всем телом, прокрутившись на ладонях. Она старалась сделать лицо как можно более спокойным, хотя и знала, что слёзы и опухшие красные щёки её безжалостно выдают. — Прости, бабушка, — сказала она, — я… я задумалась, да. Но я сейчас спущусь и приступлю к тренировкам… — Миюки, — Ай строго выпрямилась, и её глаза напомнили девочке две непримиримо мерцающие льдинки, — надеюсь, ты помнишь, к какому клану ты принадлежишь и к чему тебя обязывает твоя кровь? — Да, бабушка, — тихо сказала Миюки, — я — член клана Учиха, я — потомок одного из отцов-Основателей деревни, Мадары Учихи, я принадлежу не себе, а целям своего клана и его задачам. Всё это мне говорили и родители, и Мамору, я знаю, что я… — Нет, не знаешь, — сурово обрубила Ай, — ты совсем ничего не понимаешь, Миюки. Ты просто повторяешь эти слова, как заученное стихотворение, но ты в них не веришь. А пока ты не веришь в своё предназначение, ты не можешь исполнять его надлежащим образом. Короче говоря, если ты истинный представитель своего клана, ты не дашь слабину, никогда. — Меня никто не видел… — покаянно прошептала Миюки, склоняясь перед бабушкой и прижимаясь подбородком к груди. — Неужели я не могу скорбеть хотя бы наедине с собой? — Помни правило шиноби №25, — сухо сказала Ай, — ни в коем случае не показывай свои эмоции — никогда, даже если ты думаешь, что сейчас одна и тебя никто не видит. Пока ты позволяешь себе хныкать и жалеть себя, ты не станешь куноичи, а не став куноичи, ты не сумеешь уважать себя и посчитаешь свою жизнь, купленную ценой жизни моего сына и его супруги, бесполезной и бессмысленной. Миюки оторвала голову от холодного дощатого пола, но всмотреться в выцветшие от старости глаза Ай не осмелилась: слишком холодны, слишком упрямы и решительны они были. С горечью, странно разлившейся во рту, Миюки ощутила свою глупую детскую жалкость, и ей опять захотелось разрыдаться. Она сжала застонавшие зубы и ненадолго крепко прижмурилась, отгоняя слёзы, и несколькими мгновениями позже те оставили её — но Миюки не почувствовала себя увереннее и сильнее, ведь Ай по-прежнему глядела на неё только как на бестолковое, слабое ничтожество. — Простите меня, бабушка, — тихо сказала она, — но я думала, что хотя бы так я могу их оплакать… показать, что их кто-то помнит. — Лучший способ показать это — достигнуть того, что они сами тебе завещали бы сделать, — непререкаемым тоном возвестила Ай. — Тебя ждут самые сложные тренировки, Миюки, — тренировки силы воли. Обрети силу внутри себя — и тогда никакие препятствия не будут для тебя непреодолимыми. Шиноби всегда должен сохранять спокойствие. Ты ещё не сталкивалась с жизнью взрослых, ты не выполнила ни одного задания и потому не знаешь, как тяжелы наши будни. Если будешь показывать твёрдость окружающим, но страдать изнутри — ты вскоре сломаешься и сойдёшь с ума, — голос бабушки Ай вдруг зазвучал глухими, точно зов похоронного колокола, нотками. — Пойми это, Миюки. Шиноби умеет различать важное и второстепенное, это один из его обязательных навыков. Миюки вскинулась на полу, позабыв о том, что ей в знак почтения полагается сидеть напротив со склонённой к груди головой, выбросила вперёд в обвиняющем жесте руку и закричала: — Но как же так, как можно забыть о самых дорогих… Блёклые глаза бабушки Ай полнились чёрными бесстрастными искрами. — Их уже нет, Миюки, и тебе некому мстить за них, — сказала она спокойно, — смирись с тем, что произошло. Шиноби умеет отбрасывать то, что уже не принесёт ему пользы. Все воспоминания, причиняющие душевную боль, все чувства, которые сбивают тебя с избранного пути, должны быть навсегда забыты. — Бабушка Ай, но как же… — Помолчи, Миюки! От грозного, хотя и негромкого, старческого голоса Миюки вздрогнула и подалась назад. Она медленно покачнулась, словно чьи-то невидимые пальцы больно ткнули её в грудь, осела, опустилась на собственные пятки и опять застыла. Слёзная боль билась, как пойманная зверушка, где-то глубоко-глубоко внутри неё, но она не могла выразить свои чувства: их словно что-то запечатало внутри мощной рукой, когда она увидела презрение Ай вместо нежного сочувствия. Убедившись, что больше Миюки не собирается ей перечить, Ай глубоко вздохнула и с усталой улыбкой в уголках губ прошелестела: — Миюки, послушай меня внимательно. Ты должна сама понять это… тебе предстоит столкнуться с множеством врагов, и они будут стараться всеми способами уничтожить тебя. Они будут нащупывать твои слабые места и давить на них, чтобы управлять тобой. Именно того соперника легче подчинить, чья душевная боль открыта перед тобой. Угрозами и соблазнами тебя могут заставить пойти на страшные преступления… но что хуже того, тебе в грудь могут твоими же руками вонзить нож. Поэтому твоя броня должна быть непробиваемой, Миюки. Невозможно уничтожить того, у кого нет слабостей, кто всегда мыслит трезво и рассудочно, а на такое мышление способны лишь те шиноби, у которых нет бреши в броне. — В моей броне нет брешей, бабушка! — решительно заявила Миюки. — Почти нет… — Их не должно быть совсем, — с усталым вздохом сказала Ай, — это тяжело понять, но тебе придётся. Придётся, иначе тебе не стать хорошим шиноби. «Это значит… что в таком случае я погибну, если вздумаю браться за сложные миссии», — проговорила она мысленно с ледяной быстрой дрожью, воскресившей в памяти недавнюю боль потери и ужас, недоумение, охватившие ее при встрече с гробами родителей… Ай непререкаемым тоном сообщила: — Это будет твоей первой тренировкой. Сейчас спустись вниз и возьми всё своё оружие. Я оставлю тебя в комнате наедине с собой и с арсеналом, которым ты обладаешь. Наутро я открою эту дверь, и ты скажешь мне, что чувствовала, о чём думала и какие выводы ты сделала из нашего разговора. Ты поняла меня, Миюки? — Да, бабушка Ай, — плохо, второпях причёсанная черноволосая голова склонилась к впалой узкой груди. — Я поняла.

***

Двери захлопнулись, чернота нахлынула волной, сокрыв Миюки от внешнего мира. «И это — тренировка?! — бушевала она про себя. — Да ведь я ничего нового не услышала, не узнала! К чему было лишать меня завтрака? — она прижала ладони к бушующему животу и поморщилась. — Вот к чему, чёрт возьми? Неужели же меня до конца дня так ни разу и не накормят?! В чём смысл этого задания, ведь я даже не понимаю, чего от меня хотят!» В приливе бешенства она подскочила и врезала ногой по двери; та со стоном вздрогнула, но не поддалась. Миюки застыла; её сжатые кулаки нервно тряслись. Злость клокотала и бурлила в ней; она уже совсем не помнила себя прежнюю — тихую и испуганную, подавленную. Она была глубоко оскорблена откровенным надувательством со стороны Ай и ждала возможности как-то отомстить. Но комната была совершенно герметично закупорена. Только воздух мог проникать в неё через щель между дверью и полом; настолько узкую щель, что через неё нереально было протиснуться. В течение нескольких мгновений Миюки молча стояла напротив двери и сверлила её бешеным взором, надеясь, что от этого положение дел изменится. В это мгновение ей как никогда сильно хотелось обладать шаринганом, хотя в списке возможностей шарингана не значилось пробивание преград одним взглядом. Да, если бы из алых глаз могли выстреливать молнии или, на худой конец, хотя бы взрывные печати, Учихи были бы непобедимы… Но Миюки хорошо понимала, что на данный момент она даже не может считать себя представительницей своего клана, поскольку она не обладает шаринганом и не владеет ни одной из фирменных техник родственников. Вскоре она потеряла счет времени. Миюки пару раз врезала кулаком по двери, затем поколотила ее ногами, всхлипывая и ворча сквозь слёзы. Результатов это не дало никаких, поэтому Миюки попыталась поковыряться в замке кунаем, лелея слабую надежду, что бабушка Ай разрешила ей взять с собой все оружие исключительно ради того, чтобы она смогла освободиться. Впрочем, эти попытки тоже обернулись сокрушительным провалом, а Миюки пока не настолько обезумела, чтобы подрывать собственную комнату. От идеи с бегством через окно, стекло в котором пришлось бы выбить, так как шпингалеты были задвинуты снаружи, она тоже отказалась: комната располагалась на третьем этаже, точно над ямой, в которой увлеченно копошился Мамору. Кажется, в эту яму предполагалось залить бетон для фундамента пристройки, но Миюки не была в этом уверена. С тяжелым вздохом она отступила и устроилась прямо на полу, крепко зажмурившись. Чтобы выполнить задание Ай, ей нужно было о чём-то подумать, но в голове у нее билась только безрассудная злость, вызванная голодом и обманутыми ожиданиями. Совсем не так Миюки представляла себе свою первую настоящую тренировку… А потом наступил вечер, и комнату мягко, ласково обняла темнота. Сердце ее в тревоге забилось чаще. Оно пропускало удары, от каждого нового его толчка по ее телу словно прокатывалась колючая кипящая волна. Ей уже было знакомо это чувство — ужас. Она страшилась не самого мрака, а того, что вдруг очнулось внутри нее. С ней заговорили собственные потаенные мысли и чувства. К чему было нужно это испытание? Неужели ты не понимаешь, что оно — вызов тебе, насмехательство над тобой? Ты и вправду веришь, что ты кому-то здесь нужна? Не позор в твоём возрасте не пробудить шаринган, но позор быть такой никчемной… такой неумехой во всем, кроме дальних атак и позорных ловушек. Разве настоящие шиноби только этим и довольствуются? Как ты жалка, Миюки… Об этом ей шептало, кричало, бормотало всё: потолок, стены, пол. Она затыкала уши, но голос не замолкал, он навязчиво преследовал её. Каждое слово больно ударяло её. Не проще ли покончить с этим раз и навсегда? У тебя столько оружия… Рука непроизвольно нащупала рукоятку куная. Холодная и твёрдая, та сейчас казалась родной, тёплой… Оружие призывно блестело в темноте, оно словно манило сделать выбор — решительный и окончательный. А как же бабушка Ай? Как же Мамору? Как же мои родители? Они точно не хотели бы такой судьбы для меня… они точно были бы мною недовольны… Я не могу… не могу! Тени сгущались, время бежало всё быстрее, склоняя стрелки часов всё ближе и ближе к двум ночи. Миюки сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону и остановившимся взглядом прожигая кунай. Он всё так же невинно поблескивал, словно бы не от него исходило это страшное, потаённое искушение, словно бы это не им она собиралась вскрыть себе вены — лишь бы больше не мучиться от собственных ужасных мыслей. Я не могу… не могу… Рука, сжимавшая оружие, задрожала. Миюки крепко зажмурилась; сердце яростно стучало у неё в груди. Громкий лязгающий звук раздался совершенно неожиданно, и она резко распахнула глаза. Она по-прежнему сидела на полу, она находилась в той же позе, что и мгновением раньше, но куная у неё в руке уже не было. Ещё слабо перекатываясь с боку на бок по затухающей инерции, он лежал у её ног, и отточенное лезвие уже не вызывало в ней страшных, безумных мыслей и мечтаний. Миюки крепко переплела побелевшие пальцы. Дыхание её было неспокойным, неровным, она сама понимала, что до сих пор боится. Успокойся… успокойся, Миюки… это всего лишь испытание. Ты должна его пройти, иначе ты никогда не станешь сильной шиноби… никогда не станешь вровень со своими родителями и, конечно, не превзойдёшь их. Теперь… теперь всё стало понятно. Вот чего добивалась бабушка Ай. Ей нужно было, чтобы я взглянула в лицо своим страхам, своим внутренним демонам. Она хотела, чтобы я сразилась сама с собой. Как она говорила? У настоящего шиноби не должно быть слабостей, так? Но как… как мне избавиться от них? И где они, бреши в моей броне? Я знаю, что они — там, где мои страхи. А чего же я боюсь? Она сидела неподвижно, взгляд её упёрся в одну точку. Весь дом уже давно спал, и тишина, воцарившаяся вокруг, словно приобняла Миюки, успокаивая, придавая ей сил и уверенности в её непростых поисках. Теперь она вся погрузилась в своё задание, она сидела совершенно неподвижно, позабыв о напряжённом раскачивании взад-вперёд и покусывании ногтя. Миюки словно покинула своё собственное тело, она не вспоминала об его наличии сейчас, в этот ответственный момент. Я боюсь себя. Я боюсь голосов, которые слышу внутри себя, оставаясь одна. Я боюсь их потому, что они говорят мне о моих настоящих желаниях, а я знаю, что эти желания исполнять нельзя. Они показывают мне меня настоящую… или меня такую, какой я стану потом, если я буду их слушаться? Я этого не знаю, не знаю… вот почему я боюсь! Я боюсь темноты. Боюсь потому, что темнота равнозначна смерти. Мама и папа, пока были живы, радовались свету, они сами были как свет… а потом они погибли, пожертвовали собой, и их положили в чёрные гробы с чёрными крышками, их провожали люди в чёрных одеждах, без повязок шиноби; и их зарыли в глубокую яму, засыпав чёрной землёй… потом их окружила темнота, а темнота — она же… она чёрного цвета… Если ты уйдёшь в темноту, то обязательно умрёшь, потому что оттуда невозможно добраться до света. Если ты в темноте, значит… значит, ты мёртв. Я боюсь оказаться бесполезной. Ненужной. Боюсь, что меня снова отшвырнут от дел, запрут в комнате, а сражаться будут уже бабушка Ай и Мамору, и я буду бояться того, что потеряю их… а потом… потом… они тоже могут погибнуть, уйти от меня в чёрную землю, в черноту, их положат в чёрные гробы, а тела их будут есть черви, пока я… Я боюсь погибнуть. Боюсь, что буду недостаточно сильной. Боюсь, что из-за моей слабости меня будут защищать другие, что они тоже погибнут, как мама с папой… Боюсь, что однажды мне придётся выйти на поединок самой, и там, где всё будет зависеть от моих сил и моего искусства, я подведу и себя, и всех, кто мне поверит, и погибну… Тогда это уже я буду лежать в чёрном гробу, и меня будут опускать в чёрную землю, есть черви, пока кто-то другой станет произносить речи над моим телом… Это на меня надвинут чёрную крышку… Я не хочу, не хочу всего этого! Я хочу стать сильнее! Если я стану настоящей шиноби, то у меня точно получится защитить не только себя, но и всех, всех, кто мне дорог! Тогда им не придётся страдать, они не погибнут в бою, а я… я смогу собой гордиться… Я смогу чувствовать себя нужной. Мне нужно всего лишь усердно тренироваться… а темнота… темноту я буду рассеивать своими техниками, которые обязательно выучу… Выучу, чтобы стать сильнее. Выучу, чтобы не подвести всех, кто умер ради меня, ради других жителей этой деревни.

***

Утро для старухи Ай всегда начиналось задолго до наступления рассвета. Ай считала вполне приемлемым для себя отворить двери ранним утром, поскольку у Миюки до сих пор шла тренировка. Если честно, то Ай не рассчитывала обнаружить девочку хотя бы в сознании на данный момент. Тренировка означала проверку силы Миюки, тренировка означала выяснение её способностей. Миюки не удалось бы себя убить, только серьёзно ранить, но даже одна царапина, нанесённая ей её же собственными руками, означала бы, что пробу Миюки провалила, что она недостойна быть шиноби. Дверь раскрылась тихо, быстро, и полоска света проползла в комнату. Большая часть света улеглась на пороге, но отдельные лучики растеклись по комнате, постепенно тускнея и, наконец, полностью сливаясь с окружающей темнотой. Миюки сидела на полу точно посередине спальни, опустив голову и молча рассматривая свои ладони. Но она была жива — и даже не ранена. Ай остановилась в нескольких шагах от девочки; та никак на это не отреагировала. — Миюки! — голос снова звучал властно и решительно. — Миюки, ты спишь? — Н-нет… Голова девочки медленно оторвалась от груди. Миюки убрала волосы со лба, и её обведённые тёмной тенью глаза равнодушно, не мигая, всмотрелись в бабушку Ай. Этот взгляд был слишком уж холодным и пристальным… Ай нерешительно оглядела Миюки ещё раз — но здесь, точно, сидела именно она. — Какие выводы ты сделала? — тихо спросила старуха. — Я жду внятного ответа, Миюки. Миюки поправила растрёпанные волосы и нелепо заползала по полу, пытаясь усесться удобнее. — Я поняла, что мне очень нужны силы и способности. Мне необходимо многому научиться, чтобы не погибнуть на задании. А на заданиях погибали шиноби намного талантливее и мощнее меня. Я не хочу умирать… а своё ремесло я не оставлю, потому что я пригодна именно к нему. Только к нему… Ай, прищурившись, одобрительно качнула головой. — Хорошо. Неплохо, — быстро поправилась она. — Думаю, из тебя выйдет толк, Миюки. Можешь считать, что наша тренировка закончилась успешно. Теперь я буду учить тебя так, как ты, наверное, хотела. Спускайся вниз и поешь, да побыстрее, и выходи на улицу. Я жду тебя там. Миюки согласно закивала, стараясь принять как можно более серьёзное выражение лица. На самом же деле ей хотелось засмеяться и запрыгать от радости: один, начальный, этап, уже остался позади. Она уже на шаг приблизилась к своей первоначальной цели: попасть в Академию. Достижение остального было всего лишь вопросом времени.

***

Внизу никого не было. Притворяясь, будто ищет что-то очень важное, Миюки обследовала практически все комнаты в доме, но Мамору и младших кузенов, которым было только по три-четыре года, она поблизости не обнаружила. Мамору наверняка был на задании, но куда могли деться дети, она не представляла. — Вообще-то, Мамору не на задании, — спокойно заметила Ай у Миюки из-за спины, когда та завершила бесплодные поиски и в одиночестве уселась за столом. — Они с детьми сейчас копошатся в той яме: нужно ведь расширять площадь дома. В конце концов, вскоре вы оба станете совсем взрослыми, заведёте свои семьи, да и ребятам потребуется больше личного пространства. Не волнуйся, мы будем тренироваться там, где нас никто не увидит и где нам никто не будет мешать. А теперь торопись. Времени у нас достаточно, но не стоит терять его зря. — Да, бабушка! Миюки торопливо жевала, не чувствуя вкуса пищи, лишь бы усмирить нещадно воющий желудок и придать себе сил твёрдо стоять на ногах. Когда от еды остались только воспоминания и приятная тяжесть в животе, она выскользнула из прохладной молчащей кухни. Утро только начинало заниматься, и ей было удивительно, что в такое раннее время дома не спит уже никто, даже самые младшие члены семьи. Впрочем, маленькие кузены сейчас были для Миюки далеки, словно чужая страна: после всех недавних потрясений она заново привыкала к Мамору и к бабушке Ай, ко всем близким, присутствие которых должно было заменить отсутствие самых важных для неё — родителей. Бабушка Ай вывела её на заднюю часть двора. Оттуда ни им двоим не было видно яму, где возились кузены, ни кузены не могли видеть их. Только радостные звуки рабочей болтовни да шорох выбрасываемой земли нарушали холодную, свежую тишину утра. Старуха уже сбросила свой широкий плащ, затруднявший её движения, и заняла напротив Миюки боевую позицию. Стояли они рядом с небольшим прудом, возле которого тренировалось большинство членов клана. Миюки привыкла видеть, как молодые и старые шиноби, живущие по соседству, пускают алые клубы пламени по воде, чтобы не подпалить ничего в окрестностях; привыкла замечать будущих учеников Академии, которые, овладев этой техникой, признавались взрослыми и отправлялись на настоящее обучение вместе с другими деревенскими ребятами. Глава клана с домочадцами и его ближайшие родственники тренировались в другом месте, поэтому их здесь Миюки не замечала. Они периодически приходили или присылали кого-нибудь, чтобы объявить о собрании клана или о чём-то настолько же важном. Хотя особенных внешних различий между нею и заметными фигурами клана не наблюдалось, Миюки всё же чутко осознавала, что некоторые шиноби здесь главнее и им все должны подчиняться. Хуже всего было то, что она не могла оспаривать чужое превосходство. Ей оставалось только повиноваться, равно как и всем остальным. — Смотри внимательно, Миюки, — бабушка Ай мягкими тигриными шагами подступила к берегу и остановилась, когда её сандалия уже почти коснулась зыбкой границы воды. — Я покажу тебе это ровно три раза, а ты запоминай и повторяй всё в точности за мной. Миюки быстро приблизилась к бабушке и встала вровень с нею. Она не отрывала пристального взгляда от переплетённых друг с другом морщинистых пальцев старухи и про себя чертыхалась, что не владеет шаринганом. Если бы наследственная техника уже пробудилась в ней, она сумела бы повторить все движения Ай с первой же попытки… во всяком случае, к таким выводам она пришла, пронаблюдав за тем, как шаринган используют другие члены клана. — Ты готова? — бабушка покосилась на неё выцветшим хитрым глазом. Миюки торопливо глянула на её исчерченное морщинами и шрамами лицо, весомо кивнула и снова сосредоточила взгляд на неподвижных старых пальцах, соединённых друг с другом. — Да, — выдохнула она. — В таком случае, смотри и учись, — коротко сказала бабушка Ай. — Каким будет эффект от применения этой техники, ты уже знаешь, поэтому я буду показывать медленно, чтобы ты сразу втянулась в обучение. Повторяй мои движения за мной… Миюки высунула язык и засопела от напряжения. Хотя привычные пальцы Ай двигались намного медленнее, чем обычно при применении такой техники, всё-таки Миюки было тяжело поспевать за нею. Один жест сменялся другим, и Миюки, покусывая губы от напряжения, уже едва ли поглядывала на то, что делала сама; её не оставляло ощущение правильности всех действий. Правда, она была уверена, что повторить всю операцию с приличествующей скоростью прямо сейчас она точно не сможет. Впалая грудь бабушки Ай раздулась, глаза старухи засверкали, и она, чуть наклонившись вперёд, обдула всю поверхность сонного пруда огненным дыханием. Вода затрепетала, вдалеке встревоженно закричали, срываясь с насиженных мест, птицы. Заколыхалась древесная листва, нестерпимый жар прошёлся по коже Миюки — и вдруг всё стихло. Она медленно раскрыла зажмуренные глаза. Пруд вновь был спокоен, а бабушка Ай стояла рядом, сокрушённо качая головой. — Вот уж старость не в радость, — сказала она, — раньше пламя было сильнее… — строго взглянув на Миюки, она поинтересовалась командным тоном: — Ну? Запомнила? — Не… не очень, — обессиленно созналась девочка. В глаза бабушке Ай она старалась не смотреть, однако она была убеждена, что в их глубине сейчас появилось отдалённое разочарование. — Ладно, — вздохнула Ай, — показываю ещё раз. Мы с самого начала условились, что у тебя будет три попытки… не сумеешь овладеть техникой, тебе придётся заниматься самостоятельно, потому что меня сегодня вызывал глава клана. И к Мамору тоже не приставай, — она возвысила голос и грозно нахмурилась, — у него полно своей работы. Овладение Катоном — это твоя задача, не перекладывай её на чужие плечи. — Я поняла, бабушка. Старуха удовлетворённо хмыкнула и, расправляя плечи, опять развернулась к пруду лицом. Миюки встала рядом, с готовностью переплетая пальцы. — Начали!

***

Тихий звёздный вечер накрывает Коноху сумрачным одеялом. На берегу пруда сидит одинокая черноволосая девочка, которая, тяжело дыша, непримиримо стискивает кулаки и пытается вновь и вновь — но ничего у неё не выходит. Она тренируется здесь уже два дня, игнорируя даже принятие пищи; на трапезу её приходится вытаскивать чуть ли не силой. «Неужели у меня ничего не выходит потому, что я — полная бездарность?» — убито спрашивает себя девочка и снова пытается использовать технику. Печати она складывает автоматически, не глядя, с поразительной скоростью, но какой толк от печатей, если её чакра не реализуется? Так можно лишь играть в шиноби с младшими друзьями, которые… которые сами потом научатся применять мощные техники взаправду, оставив бездарей позади… одинокими и всеми осмеиваемыми. Миюки поднимается, едва держась на ногах, и с упрямым видом прикусывает губу. Столько всего было ею здесь передумано, пережито, что, казалось, на берегу озера протекла какая-то полноценная, пусть и довольно странная и статичная, жизнь. Миюки опять пробует, снова и снова, пока не упадёт в полном изнеможении, и глаза её не закроются сами собой. Но себе она клянется, что не уйдёт отсюда, пока не овладеет Катоном, не принимая ничьей помощи…

***

На исходе третьего дня копание ямы было завершено, и бабушка Ай впервые встретилась со своими внучатыми племянниками за трапезным столом. Пересекались они крайне редко, хотя и жили в одном доме: старуха участвовала в работах по восстановлению деревни, ходила в патрули, а Мамору с младшими братьями увлечённо расширял яму для будущего фундамента, при этом он тоже помогал отстраивать разрушенные и повреждённые здания. Ему, как чуунину, вряд ли дали бы сложные миссии, если бы после недавних боёв деревня не испытывала трудности с выполнением разных заказов и не радовалась бы любой помощи — даже помощи совсем малоопытного шиноби. Так что и Мамору редко бывал дома, он практически не виделся с бабушкой Ай, а уж Миюки не замечал уже совсем давно. — Рано или поздно она овладеет Катоном, — с уверенностью сказала Ай, когда он поинтересовался, чем же кузина может заниматься на берегу озера целыми днями напролёт, — и уж тогда отправится в Академию, как она мечтает. Мамору только хмыкнул: о способностях Миюки он был не очень высокого мнения. Определённые виды атак ей неплохо удавались, она хорошо владела теоретическими знаниями, но всего этого было недостаточно. — Что, ты сомневаешься? — Ай отставила в сторону чашку и всмотрелась в окно: на небе уже еле тлело пламя заката. — А я вот уверена, что девочка многого добьётся. Способности у неё и впрямь не блестящие, но какой смысл учить того, кто и без наставника всё схватывает на лету? Раз уж она не гений в тайдзюцу, сделаем упор на ниндзюцу. — Мне кажется, — заметил Мамору, — что Миюки и в ниндзюцу слаба. — Как будто ты сам научился Катону с первой попытки! — сухо осадила его Ай. — Неважно, сколько времени она на это потратит; если она сумеет овладеть техникой самостоятельно, это уже заговорит в её пользу. — Она там три дня, — сказал Мамору холодно, — мне кажется, ты рано начала её учить, бабушка. — Она хотела научиться этому сама — значит, я нисколько не поторопилась, — спокойно ответила старуха. Тёмно-синее небо вдруг словно взорвалось изнутри. Алая кромка вспыхнула невдалеке — и быстро погасла. Глаза Мамору удивлённо округлились; Ай же взглянула на него с неоспоримым торжеством победительницы. — Я же говорила, — гордо протянула старуха, — что у неё всё получится. Теперь Миюки — взрослый член клана, Мамору, и с началом учебного года она поступит в Академию. Постарайся хотя бы с этим её поздравить. У всех разные способности. Она до твоего уровня, конечно, не дотягивает, но и ты близко рядом с гениями нашего клана не стоял… Фыркнув, Мамору тоже отодвинул от себя свою чашку. — Я вовсе не собираюсь поглядывать на неё свысока, бабушка Ай, — спокойно сказал он, — да, для неё это действительно достижение, и я за неё рад. Но ей придётся много, очень много тренироваться. Ай не отрывала задумчивого взгляда от окна. Алое пламя давно погасло, но старухе почему-то казалось, что остатки его тлеют где-то на кончиках травинок, гаснут среди молчаливой толщи воды. Конечно, это было невозможно: у Миюки никогда не хватило бы сил обдуть огнём весь пруд… И всё-таки Ай не могла успокоиться. — Да, ты прав, — как всегда холодно согласилась она.