Ледяная душа

Это наше проклятие 3

Пейринг: Иошито/Миюки Рейтинг: PG-13 Таймлайн: продолжение предыдущего драббла: Миюки сидит в карцере АНБУ после убийства Джуничи и видит сон Она подняла голову. Все, кажется, закончилось. Никто ничего не видел, никто ничего не знал. Так продолжалось уже несколько недель. Хьюга и Учиха, ниндзя Конохи, люди без права что-то решать по-своему. Они давно потеряли права на это. Никогда не имели, точнее. А теперь Миюки могла заснуть на освежающем холодном душу далеко на окраинах деревни, под стальным светом луны и хитрыми ухмылками звёзд, могла спать, не боясь ночного холода и не ведая стыда, потому что тепло, согревавшее ее, всегда появлялось в один и тот же час, только тогда, когда она закрывала глаза и готовилась. Это было неправильно и по-настоящему обидно, ведь после того, самого первого раза, он не удосужился на нее посмотреть. Как будто он стыдился и не хотел признавать, что мог пасть так низко, подвести свой клан, поддаться желанию, которое было не чем большим, чем пустой и выхолощенной похотью. Миюки было обидно это. То, что, несмотря на все случившееся, несмотря на то, что они были ближе друг к другу, чем когда-либо, он не смотрел на нее как на женщину, на желанное и драгоценное существо. Но все это она стерпела бы, если бы он смотрел на нее хотя бы иногда. А он не делал даже этого. Трава была холодной и мягкой, гибкой и певучей, когда он сел рядом. На этот раз она на него не смотрела. Не из желания мести, а потому, что было слишком неприятно. Что она ему ни отдала бы, ему это не было нужно — так, как нужно было ей. Ее маленький счастливый мир, заботливо собранный по кускам и грубо размалеванный яркой светящейся краской, гибнул на глазах. Он разваливался на части. Неуверенная холодная рука вопросительно легла ей на бедро. Миюки сжала зубы и выдохнула. — Опять? — почти прорычала она. Рука отдернулась, помедлила и все же вернулась. Теперь она была холоднее, но намного настойчивее. Миюки отшвырнула ее и перевернулась набок, Хьюга тут же замер над ней. — Почему ты так злишься? — спросил он. — Потому что устала, — выдохнула Миюки и открыла глаза. Тупая темно-зеленая трава под пологом сияния серебряной луны тупо шелестела, тупо гнулась и не ломалась и тупо существовала, не ведая забот, хотя уже сегодня ее могли выкорчевать или истоптать. Миюки грыз порыв испепелить ее Катоном. — Я не понимаю, — вздохнул Хьюга. — Я сделал то, чего ты хотела. Делаю и сейчас. Если бы нас поймали, у нас были бы проблемы, ты знаешь. Поэтому я не могу… — Тогда к чему это все? — рыкнула Миюки, не открывая глаз. — Исполнять мои желания ты не обязан, если ты чувствуешь свою вину в том, что натворил по глупости, мы оба наворотили дел… А тебе это все не нравится. Ведь я вижу. Ты по-прежнему даже не смотришь на меня… Рука Хьюги вдруг разжалась. Пустота раскрыла пасть над ее бедром, и она не удержалась. Она развернулась, и хрупкий карточный мир, который она строила, бережливо и заботливо, стал разлетаться на части. Безглазое гниющее чудовище смотрело на нее желтыми глазами-фонарями, а его жуткие рассыпающиеся пальцы ещё тянулись к ней. — Я был бы рад… Если бы мог тебя видеть.

* * *

— Ну? — фыркнула Сузуму, неуступчиво перекрещивая руки на груди, едва за Какаши закрылась дверь карцера. — Что там мясо? Хоть сожалеет об Аоки? Какаши холодно посмотрел на пышущую злобой коротышку-лейтенанта так, словно желал ей подавиться ругательствами, и молча закрыл смотровое окошко в камеру Миюки. Она лежала в углу, свернувшись клубком. Еда нетронутой стояла на полу. — Вас поставили лично это контролировать, фукутайчо? — Меня? — поразилась Сузуму. — Да с каких бы это пор?! Я мясо не стерегу, усёк? Какаши даже не шелохнулся. — Так почему бы вам просто не пойти отсюда, фукутайчо? Сузуму остолбенела, хлопая глазами. Когда она пришла в себя настолько, чтобы учинить расправу, в коридор вдруг вышла Аяме-тайчо. — От порога учуяла вонь, — мрачно сказала она. — Очень знакомую. Опять ты орёшь, стерва. Сузуму покраснела и стала неловко пыхтеть под нос. — Без вины, тайчо, оскорбляете… Аяме свысока посмотрела на нее и взялась за ручку двери в карцер. Какаши обеспокоенно выступил вперёд. — Тайчо, но ее же ещё не пора… Аяме проигнорировала его и вошла в карцер. Сузуму встретила его полный недоумения взгляд потрясенным вздохом. — Сама не всекла ни на йоту, — откровенно поделилась она.

* * *

Миюки брела по пустым и продуваемым улицам Конохи. Ни души не было кругом, хотя окна были открыты, а башня Хокаге — освещена десятком алых фонарей. Казалось, вся деревня стеклась на призрачный маскарад. Миюки бросилась на площадь — и замерла. От людей было не протолкнуться. Черные силуэты танцевали кругом старинного дерева, в раменной скучилась целая толпа, а на подмостках, сооружённых наспех прямо на улице, прыгали иностранные танцовщицы в покрывалах. Миюки ускорила шаг. Все было странно. Все было неправильно. И она это поняла уже на втором шаге. Она споткнулась и замерла. Силуэты оставались силуэтами: безликими, мрачными — и бесшумными. Немые музыканты нависали над безгласными инструментами. Немая толпа немо прыгала на мостовой. Немые танцовщицы немо извивались в вихре покрывал и своих волос. И все это озаряла луна, а ее неумолимый свет был слишком слаб, чтобы разогнать этот мрак. Миюки повернулась — и носом врезалась в тепло. Живые руки обхватили ее и прижали к себе. — Отпусти, — прошептала она, — ты не должен защищать меня от них, Мэзэо. — Я сам это решаю, — клокочущим голосом ответил он, и тепло на ее плечах превратилось в омерзительный жар. Миюки отступила — но он держал слишком крепко. Как пыточная клетка с раскалёнными прутьями. — Не тебе за меня выбирать. Безглазый ужас объял Миюки, и она наугад вцепилась в брата — в полыхающее средоточие огня, гнева и безумия — Не надо, — зашептала она, — пожалуйста, Мэзэо, не надо, не убивай этот мир, мы же все могли бы жить здесь… — Счастливо? — усмехнулся он, и по пальцам Миюки потекла кровь. — Нет. Так, как ты захочешь. А это реальный мир. Миюки распахнула глаза. Кровавые лужи растекались по камням, черные силуэты складывались и ложились, как клочки бумаги, рушилась, проваливалась под землю башня Хокаге, и мир стонал, гремел и дёргался в безумной агонии, сплетении золотого и синего, в корчах черного и рождении алого. А надо всем этим стояла, как гордое изваяние, бабушка Ай с пустыми глазами. В одной руке у неё была голова Тоши, а в другой — Мамору, и их слепые глазницы смотрели на нее разорванными провалами. Миюки покачнулась и обхватила голову руками. — Я хочу проснуться! — закричала она и подняла голову к небу. Оглушающая пустота черного встретила ее. Миюки моргнула. Сердце трепетало в горле, как умирающая птичка, майка прилипла к спине. Хотя здесь было холодно, она задыхалась от жара. А потом лицо Аяме-тайчо нависло над ней, спокойное и холодное, и Миюки показалось, что она никогда никого так не любила, как эту женщину. — Борись, — буркнула Аяме-тайчо и отвернулась. — Зашла, значит, проверить, что это у тебя за кровотечения такие, а тут вон оно что. Слишком рано тебе сходить с ума. — Аяме… — Уж поверь, — фыркнула она, — если хочешь жить, совсем не обязательно быть безумной.