Ледяная душа

Что со мной? 2

Пейринг: Какаши/Миюки Рейтинг: G Таймлайн: Какаши возвращает Миюки в отряд АНБУ после убийства Джуничи Миюки была отчитана, заключена в карцер и терпела, без сомнения, справедливое наказание. Какаши это не принесло облегчения. Он был бы очень рад, если бы принесло, и какое-то время сваливал отсутствие облегчения на знатную трёпку от капитана, но, когда все синяки прошли и царапины затянулись, а мышцы перестали тягуче ныть, он прекратил обманывать себя. В этом не было толку. От правды не сбежишь. От себя не спрячешься. Ему было плохо, по-настоящему плохо, словно после тяжёлого боя, хотя он сидел в коридоре барака Аяме-тайчо, обхватив руками колени, хотя он смотрел в пустоту и не был обязан отправляться на срочное или опасное занятие и был предоставлен сам себе. Он был свободен — наверное, проблема была в этом. Шиноби не должен был чувствовать свободу — это Какаши тоже уяснил. Шиноби совершал глупые поступки, если его предоставляли собственному усмотрению. Это было неправильно. Они должны были быть орудиями в руках тех, кому виднее, хотя Какаши уже не особенно понимал, а кто же это такие. Хокаге был так же растерян и так же замучен, как они, и придавлен ответственностью за них сверх того. Аяме-тайчо была таким же слепым орудием. Ей было наплевать на жизни подчинённых — пока они подчинялись уставу. Нет. Какаши потряс головой. Он сидел в коридоре, на холодном полу, что уже было достаточно нелогично, и никто его не трогал. Он за этим и пришёл в АНБУ — за покоем. За возможностью забыть свои ошибки, растворившись в небытии, став безвольным инструментом в разящей руке. Но Миюки пришла за ним, и это пробудило воспоминания, сомнения, боль, о которой он не хотел помнить, которая раздирала его на куски. У него появилась возможность от неё избавиться. Не заступаться за неё. Не думать о ней. Он мог бы убить её ещё в Юме-но-Ичи, и он был бы прав. Даже Сузуму не смогла бы ничего сказать против, потому что это именно она и порывалась прикончить Миюки на месте, как только они вернулись с проваленного задания. Но он не мог. Какаши обхватил голову руками: эти размышления были болезненнее, чем использование шарингана. Ему не хотелось об этом думать. Он хотел бы снова стать орудием, кунаем в пальцах шиноби, не чувствовать, не рассуждать, не существовать вообще. Он хотел бы. Но он не мог. Мысли о Миюки навязчиво крутились в голове. Он сидел в коридоре, наказанный, прощённый, в тишине и неподвижности мёртвого коридора, и он мог бы этому радоваться — если бы Миюки тоже сидела — в другом коридоре, в спокойствии и молчании, но она была в карцере, и казалось, что корень, первопричина тусклой душащей боли — в этом. Какаши тяжело повернул пульсирующую голову. Рядом сел Дэйки. Какаши изогнул бровь. Это было удивительно. Дэйки его избегал. Какаши понимал, почему. Ему этого не говорили в лицо, но догадался бы даже пятилетка. Никто из них не любил тех, кто убивал товарищей, хотя порой это приходилось делать. — Дэйки-семпай? — ровно спросил Какаши. — Я могу быть вам чем-то полезен? Хмурая гора Дэйки пророкотала с высоты роста: — Я насчёт Учихи. Какаши напрягся. Инстинктивно он отодвинулся: от Дэйки исходил мертвящий холод. — Я не обладаю информацией об её условиях содержания и причинах, толкнувших её на этот поступок, семпай. Хмурая гора отстранённо фыркнула: казалось, в коридоре случился обвал. Старший АНБУ поднялся и резко опустил руку-лопату Какаши на плечо, он с трудом удержался, чтобы не поморщиться. — Ты не убил её там, — задумчиво произнёс Дэйки. — Почему? Какаши сам не знал ответа на этот вопрос. — У меня не было такого приказа, — начал он, — и я не имею права уничтожать спутника без приказа тай… Но он и сам сознавал, что его голос звучит крайне неубедительно. Рука-лопата вдруг оторвалась от его плеча. Дэйки развернулся и затопал прочь. — Если что, я считаю, что это было правильно, — бросил он через плечо. — Сучка-Сузуму может болтать что хочет. Даже Аяме согласна со мной. Мне неприятно это говорить, но ты не такое дерьмо, каким я тебя считал, Какаши Хатаке. Какаши стоял в гулком узле коридора, замерший, с колотящимся сердцем, и осмыслял эти слова. Может, Дэйки и не считал его «таким уж» дерьмом, но Какаши был бы рад им быть — только бы не было этих давящих вопросов внутри. Вопросов, от которых невозможно было избавиться. Он был бы рад положить конец этой неожиданной связи. Но не мог — не поговорив с ней, но уже не так, как раньше, а честно и с безжалостной откровенностью.