white heat.

Через полупрозрачные занавески в комнату падал призрачный свет нового дня. Хосок нашел себя задумавшимся, когда в свете блеклого солнца, еле пробивающегося через толщу облаков, кожа на спине Юнги казалась белой, мерцающей изнутри. Черные волосы растрепались по подушке. Тонкие руки крепко обнимали одеяло. В ногах путалась снятая перед сном одежда – толстовка и белье. Он проводит по теплой коже кончиками пальцев, останавливаясь на россыпи родинок, пересчитывая их, едва касаясь. Перекатившись ближе, шевелит волоски на затылке дыханием, проводит пальцами меж спутавшихся локонов, целует в висок, утыкается носом над ушком, слушает чужое дыхание и ловит запах уже общего шампуня, шлейф от выветрившихся духов и теплый, мускусный – самой Юнги. Та чуть жмурит глаза, но не реагирует на действия Хосока, сильнее прижимая ком одеяла к белой груди. Чон смотрит на часы, на которых пять утра, прикидывает, когда можно идти готовить завтрак и обнимает Мин со спины, целуя в макушку и просовывая руки между ней и одеялом. Юнги спала нагая, ей всегда жарко, сколько бы Хосок не проветривал спальню. Он сдерживает улыбку, целуя худое плечико и зарываясь носом между подушкой и затылком девушки. Мин просыпается от звука шипения масла на разогретой сковороде и запаха гренок. Кровать уже была холодная, окно чуть приоткрыто, шторы задернуты плотнее, чтобы не так быстро проветрилось, и свет не мешал досыпать. Вчерашней одежды не было рядом \а из ванной гудела стиральная машина\, на кресле рядом лежало свежее полотенце, большая черная футболка и белье. Юнги недолго думает о том, что это одни из самых приличных боксеров Хосока и ему пора отдать их ей после стольких ночевок. Она берет вещи и идет на кухню, звонко целует Чона в затылок, шлепает его по ягодице и босиком молча уходит в ванну. Он не успевает ни «доброе утро» сказать, ни отметить, что нельзя всегда ходить дома голой. Шипит, когда масло отскакивает на руку и опасливо переворачивает яичницу и гренки, смешивая все в одну кучу. — Сегодня, скорее всего, поздно приду. Надо готовить презентацию для семинара вместе с тем чуваком, ну, я рассказывала. Он оказался норм. Кстати, пишет музыку. Хочу сегодня послушать его треки, когда буду там, — рассказывает Юнги, сев на стул с ногами и уплетая завтрак, запивая большими глотками горячего кофе. Ругается, что обожгла язык и идет собираться, бегая из одного угла квартирки в другой, на ходу натягивая джинсы и чистя зубы Хосоковской щеткой. По пути рассказывает про университет, что заебалась безумно, что сессия скоро, подруга на нее обиделась. Все сопровождается матами и красочными описаниями, с которых Чон смеется, как ребенок, пока моет посуду. С не до конца высушенными после душа волосами, в большой футболке парня и в большом теплом сером пальто, она торопится на кухню, что бы поцеловать Хосока, пообещать написать в течении дня и пораспинаться, какой он умница-красавица-спортсменка-комсомолка. Младший смеется в голос, уже в коридоре завязывая ей на шее красный шарф, натягивая шапку и напоминая не пропускать обед. Закрывает за девушкой дверь и еще какое-то время слышит в мыслях ее шепелявый голос и улыбается с рассказов о безумных преподавателях на кафедре. Обычно она не такая. Обычно она более спокойная, расслабленная. Не выносящая намеков, но доверяющая интуитивным ласкам и действиям, всегда говорит напрямую, чего хочет, и добивается того же от Хосока, который прибирается в квартире, садится за работу ближе к вечеру, заканчивает поздней ночью, готовит ужин на двоих и хочет поскорее обнять, почувствовать на своем лице сильные и прекрасные руки, пересчитать губами родинки на белой коже и заснуть в ее тепле.