пепел.
2 сентября 2018 г., 21:47
— И как ты с этим справляешься?
— Пишу музыку, сплю, коллекционирую вибраторы.
— Танцую и трахаюсь.
Юнги рвано выдыхает, залипая на залитые солнцем соседские. Разворачивается лицом к городу, опираясь локтями на ограду и больше не говорит.
***
Юнги обычно молчит, действует механически и сразу после засыпает. Хосок еще ходит туда-сюда: достать полотенце, вытереть сперму и смазку, накрыть одеялом, покурить в форточку на прозябшей темной кухне. Он думает о том, что, наверное, хотел бы встретить ее раньше. Как застать сад во время его цветения, а не высохшее пожарище. Она скривилась бы на такое пошлое сравнение. А хотелось бы видеть ее взволнованной, красной от стыда, возбужденной, мокрой. И эти мысли в нем самом будят истлевшие давно чувства. Те, с которыми в детстве он представлял себя капитаном космического корабля, возглавлял во снах первые места чартов, играл с огромным рыжим псом, которого никогда не разрешали родители, в огромном доме, полном игрушек, которые они не могли себе позволить. Ему уже все равно до звезд и позиций. С этими чувствами он смотрит на спящую Юнги в двенадцать часов дня. Есть свои плюсы в бессонице. Она красиво спит. Черные волосы, кривовато постриженные недавно Хосоком на кухне огромными скрипящими ножницами, разметались по подушке. Солнце золотит волоски на руках, обнимающих подушку, мягкие плечи едва вздымаются от дыхания. Чон переворачивает страницу книги и стряхивает пепел в грязную чашку из-под кофе, стоящую тут же, на постели. Юнги скоро проснется от жары непроветренного помещения. Еще пахнет вчерашним сексом и разлитым вином. Хосок думает о ее мягкой коже и голых бедрах, обнимающих свернутое гусеницей одеяло. Думает между строк, в каждом крохотном пространстве между буквами. Прильнуть бы к горячему лону, обласкать бедра, коснуться отросших волос на лобке, виднеющихся из-за хрустящего от недавней стирки одеяла. Но пока он касается губами только фильтра сигареты, поверхностно вдыхая и смаргивая щиплющий дым. Никогда не умел курить так же красиво, как она, но находил в этом какое-то единение души и тела. Юнги и впрямь просыпается через минут двадцать, матеря младшего, что он мог открыть окно «а то жарко, как в твоей мамаше».***
Юнги задумчиво смотрит на него сверху вниз, играя пальчиками в жестких волосах. Хосок чувствует чужой взгляд и поднимает на нее глаза. — Что? — Ты похож на белочку с этими глазками, — старшая наклоняется и сухо чмокает в обнаженный лоб. Чон думает, что она охуительно пахнет. — У моей сестры такие же. Если хочешь, можем замутить тройничок. — Нет, спасибо, вы как-нибудь без меня. Боюсь, я забуду про тебя в процессе. — Ну ты манда. — Фу, что за выражения. Мимо проносятся с визгом чьи-то дети, громко топая по еще влажной с утра траве. Хосок утыкается носом в теплый живот, мягкую ткань платья, открывая шею. Юнги ноготками едва царапает теплую кожу. — А если серьезно, я думаю о том, что ты умрешь первым. — Чего блядь? Вот это заявление. Мне надо бояться тебя? Мин фальшиво смеется. — Ну, знаешь, статистика средней продолжительности жизни, вся хуйня. О, точно, — ей приходит на ум чрезвычайно остроумная (в тот миг так казалось) шутка. — Я, думаешь, почему столько курю? Чтоб не жить и дня без тебя. И изображает слащавую улыбку. У Хосока сейчас ебало треснет от умиления. — Ну умру, и что? Ты не из тех людей, кто будет жалеть себя, мол как так он мог умереть. И я буду к тому времени очень старым, скорее всего. Кожа не очень, потенция, ну знаешь. Найдешь себе моложе и горячее. Юнги собирает застрявшие кусочки еды от пикника между зубов, всматриваясь с прищуром в горизонт. В парке только мамаши с детьми и бегуны. Они не спали всю ночь и теперь сидят под деревом с еще не просветлевшей под веками ночью, как иноземцы, как будто под неродным солнцем. — Ты оставишь меня один-на-один со всеми воспоминаниями. Понимаешь? Типа представь, тебя ведь не будет. Ни в каких формах. И попытайся представить, что здесь из нас двоих есть только я. «Мне не сложно», — проносится в мыслях, но Хосок не скажет так. Он всматривается в ее лицо, щурясь от солнца. Сосредоточенный взгляд, мягкие тонкие губы обнимают фильтр ментоловой, одна из стрелок чуть смазалась от неловкого жеста, угольная прядка заправлена за ушко. Маленькая родинка под глазом. Он рассматривает все эти детали, силясь запомнить. Но гораздо более ощутимы мягкие руки в собственных волосах и тепло тела под тяжелым затылком, гладкость бритой кожи на бедрах, не закрытых юбкой, мягкость живота и упругость груди чуть выше. Хосоку легче в тактильную память. — Я понимаю, о чем ты. Давай так, если на том свете у меня будет возможность или обязанность остаться в своем прошлом, как в этой, блядь, как ее… «Бойня номер пять», вот. Если будет как там, что я попаду в эфемерное пространство из времени и буду туда-сюда ходить, то я не буду заглядывать в тот день, когда ты заблевала мне любимую футболку после концерта. — И когда протекла на твоей кровати. — Заметано. Но день, когда мои родители… — он начинает ржать под укоризненным взглядом, не в силах закончить мысль и через хохот продолжает — Этот день я забираю себе. Юнги посмеивается тихо, спускаясь пальцами от волос к мочке ушка. Хосок льнет к теплой ладони щекой. Она делает громче новый сингл какой-то девчачьей поп-группы в наушниках на двоих. Внутри разрастается чувство холода и страха. Чон отшутился, но Юнги не справляется с накапливающимся осадком из подобных мыслей. И она действительно не знает, к чему готовиться. Что она будет делать, зная, что нет человека, который был с ней все это время. Как бы эгоистично не звучало, но он заберет часть этой жизни. Мин жадно затягивается, омывая пеплом ком в горле.***
— Кажется, я перестаю справляться, — шепчет Юнги куда-то в висок, целуя куда-то в волосы. Хосок крепче льнет в ее груди, лежа сверху, еще не отошедший от оргазма, целует над родинкой между, под самой грудью, там, где кожа обтягивает ребра, задевает носом сосок. Незаметно для самого себя задерживает дыхание. Юнги понимает, что эти щенячьи повадки ему для спокойствия, и что внутри пустой, на вид, головушки скрипят древние механизмы, шипят процессы и трещит по швам построенный на пару лет вперед план перманентного счастья, где у них все спокойно и ладно. — Как давно? Она переворачивается на бок, заставляя его привстать на локтях, берет лицо в свои ладони, сжимая мягкие щеки, включает на ощупь свет над постелью, освещая лицо. Хосок щурится от резкого света, но не убирает ее рук с лица. Мин растрепанная и сонная, но сосредотачивает все свои мысли, садясь в кровати напротив, и не думая накрыть чем-то нагое тело. Безоружные друг перед другом, на территории, обнажающей все чувства и скрытые мотивы. — Может, год. Не знаю. Но осознаю не так давно. Младший сглатывает, скользит своей ладонью в раскрытую ее. — Я делаю что-то не так? Юнги улыбается. — Нет. Оно само накапливается. Ну, знаешь. Думаю, мне не надо озвучивать все это дерьмо, ты понимаешь, о чем я. Вот сейчас ему действительно страшно. — Не уверен, что знаю. Объясни. Прошу. Она всю ночь плакала.***
Хосок никогда не сможет излечить ее разум. Сердце - да. Бесконечной любовью, нежностью и принятием. Но рассудок, кипящую внутри головы вселенную, то, что живет по своим законам, то, что сокрыто под глазами, закулисье ее собственного театра - никогда. И это разочаровывает. Как понимать, что никогда не узнаешь все самые лучшие истории, как понимать, что никогда не узнаешь человека настолько, насколько он знает самого себя. Армстронг рычит про свой прекрасный мир в наушниках, пока солнце восходит над спящим Сеулом, а Юнги задерживается в душе. Чон заглядывает в зеркало в спальне и не видит жизни в собственных иссушенных глазах. И вот он выкуривает третью подряд, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, не видя ничего прекрасного в очередном рассвете. Его прекрасное душит себя рыданиями под вкрученный на максимум кипяток, не в силах искать спокойствия, принимая, кажется, боль всего человечества на себя. Болезнь, похожая на высшую миссию. Хосок чувствует вину каждой своей клеткой. Хотя это бессмысленно. Она точно так скажет. "Никто не виноват, что я чувствую это дерьмо". Наверное, тоже самое чувствуют хирурги, теряющие в своих руках чью-то жизнь, зная, что в приемной эту жизнь кто-то ждет и любит.***
— Знаешь, я все еще не решила ту мысль про твою "когда-нибудь" смерть. Только пришла к выводу, что не смогу намеренно уйти раньше. Хочу быть с тобой до конца. — Это не важнее твоей боли. — Я сама решу, уебок, — шипит она, бьет его по руке, прикованной к рулю, — поговори мне еще, как жизнь жить. Че ты улыбаешься, на дорогу смотри!***
Хосок терпеливо вычесывает ей мокрые после ванны волосы, целует острые лопатки, застегивая бюстгалтер, пока у нее руки дрожат от нехватки сна. Готовит завтрак на одного, зная, что кроме кофе она ничего не будет, а яичницу ест сам. Едет через весь город, чтобы забежать в кофейню и выпить его у моста, присев на капот. "Много стресса — много кофе", - всегда работает. Все наладится. Может, не сегодня, не завтра и даже не через месяц. Но когда-нибудь. До последней минуты он будет держать ее ладонь, будь они в кабинете психолога, в постели или на смертном одре. До последней минуты будет заставлять ее улыбаться и проливать свет в свое мрачное закулисье. Даже если придется пойти против статистики.
