Лимб

То, что этот день не принесёт мне ничего хорошего, стало понятно, как только я проснулась. На полу — осколки маминой любимой вазы, упавшей с полки благодаря непослушному кошаку, на голове кавардак, которому позавидует самая злая ведьма, а до первого урока остаётся лишь тридцать минут, в то время как дорога до школы занимает все пятьдесят, если повезёт. Лениво плетусь на кухню, нацепив на себя маску послушной и довольной жизнью дочери. Да, мам, немного опаздываю, что я, не человек, что ли? Нет, пап, ничего страшного в этом нет, не следует устраивать скандал на пустом месте, не маленькая. Нет, я не распустилась, не нужны мне ещё дополнительные, я с этими-то еле справляюсь. Нет, мам, я не… …не могу так больше, достало. Проглатываю последнюю фразу вместе с родительскими упреками. Какое-то противное чувство нарастает в области грудной клетки, и я успешно заталкиваю его поглубже, не думая о том, как паршиво себя чувствую. Почти. И даже брошенное вслед «не разочаровывай нас ещё раз» уже больше ничего не тревожит внутри, потому что там и нет ничего, кроме осознания собственной ничтожности.

***

— Господи, ты видела, какие у него ресницы длинные? — восторженно переговаривались девчонки, мечтательно закатывая глаза. — Даже не представляю себе, как с такой внешностью можно было пойти в учителя. Да и молодой совсем, двадцать четыре года, мне Анька из параллельного рассказала… Подпираю подбородок рукой и отворачиваюсь к окну — там гораздо больше интересного, чем в кабинете, где все наперебой обсуждают нового преподавателя, на первый урок которого я благополучно не дошла и сидела в ожидании выговора. Главное, чтобы родителям не звонил, а уж с плохой отметкой я как-нибудь разберусь, не глупая. Звонок прозвенел ещё несколько минут назад, а учителя всё никак не было, как и положенной тишины после звонкой трели, раздавшейся в коридорах школы. Новый историк наверняка задерживался на каком-нибудь срочном совещании, или, как предположил кто-то из ребят спустя десять минут его отсутствия, случайно заплутал в одном из коридоров нашей родной обители. Однако когда учитель ворвался в кабинет, впустив за собой поток холодного ветра и сильный запах табака, ни у кого не осталось сомнений в том, что нами пожертвовали ради очередной дозы никотина. — Егор Дмитриевич, вы курите, что ли? — пробормотал Никита, не сумевший побороть своё любопытство. — Все мы не без греха, мальчик мой, — мужчина подмигнул девочкам, которые сидели на первых партах, и те смущенно захихикали. — Зато вам здорово — покурите, а я и не учую. А даже если и спалю, жаловаться не стану, на что и с вашей стороны рассчитываю. Класс одобрительно загудел, то и дело осыпая историка комплиментами, в то время как у меня против воли вырвался презрительный смешок, привлёкший внимание преподавателя. — Так, кто-то все же решил почтить нас своим присутствием, я смотрю. Кто тут у нас?.. Вишневская? Комлева? — Комлева, Комлева, — недовольно пробурчала я, вновь отвернувшись к окну. — А вставать тебя, Комлева, видимо не учили, — Егор Дмитриевич мельком подглядел в журнал, — Ксения? На первый раз прощаю и прогул, и твоё ко мне неуважение, но в следующий раз таких поблажек пусть не ждёт никто. И оценок за красивые глаза тоже, требовать буду много, особенно с отличников, есть тут у вас такие? В воздух поднялись лишь две руки, чего для выпускного класса было катастрофически мало. Зато по некоторым предметам нам с Ариной Степановой частенько делали послабления, не желая оставлять параллель одиннадцатых классов без двух медалисток. — Комлева? Очень удивлён, не думал, что отличницы нынче такие безалаберные пошли. — Очень удивлена, что вас к преподавательской деятельности вообще допустили. От вас же табаком за километр разит, куда уж вас к детям пускать? В кабинете воцарилась долгожданная тишина. Все ребята с интересом наблюдали за реакцией Егора Дмитриевича, который, судя по всему, ещё не знал о моём остром языке и феноменальной способности говорить то, что не надо, тому, кому не стоило. Возможно, я бы и не сорвалась на почти ни в чем невиновного историка, быть может, если бы не его ехидная усмешка и хитрый взгляд, можно было бы и промолчать, в очередной раз пропустив чьи-то злые слова мимо ушей, только вот врезать ему хотелось со страшной силой после такого. Только в школе мне чьих-либо нотаций не хватало, блять. — Даже так? Удивляешь, Ксения, — мужчина громко и фальшиво рассмеялся, заставив одноклассников облегченно вздохнуть и улыбнуться. — Буду радоваться ещё больше на следующем уроке, к которому ты подготовишь материал об СССР в 1937–1939 годах. Руки непроизвольно сжались в кулаки, а мой тяжелый взгляд, полный недовольства, упёрся в переносицу этого гада. Чертов мудак, а не учитель! Остаток урока мы провели, слушая простенькую биографию историка, который решил, что пытаться впихнуть в наши головы какие-то знания в первую же неделю учебы — бесполезно, но со следующей недели — приоритетно. Примерно на второй минуте невероятно «увлекательного» рассказа я вытащила из рюкзака наушники и, демонстративно скрестив руки на груди, включила первый попавшийся трек. Все лучше, чем болтовня этого недоросля. Успев прослушать пять песен из плейлиста, я быстрее обычного собрала свои вещи, и, как только услышала долгожданную трель, подорвалась с места, совершенно не предвидя издевательского смешка и фразы: — Ксения, задержись, пожалуйста, на минутку. Снизойдите до простого смертного, Ваше Высочество! Очевидно, в моем новом учителе умирал великолепный актёр, потому что картинно приложенная к голове рука и громкий всхлип, который он издал к концу фразы, выглядели так правдиво, что я едва сдержала знаменитое Станиславское «Верю!». Шут гороховый. — Хорошие оценки тебе совсем не нужны, я так понимаю? — как только дверь за последним учеником закрылась, вся шутливость и доброжелательность историка мигом пропала, а ей на смену пришёл серьезный, раздражённый взгляд, — я и завалить могу с легкостью, не тупая же, сама понимаешь. — Попробуйте, — даже спорить с таким лицемером не хочется, себе дороже, — при ребятах похвалите, наедине отругаете и двоек наставите. Такая схема ведь, я правильно понимаю? Судя по сузившимися голубым глазам, симпатии я у мужчины не вызывала, а моя язвительная улыбочка раздражала ещё больше, чем всё мной сказанное. Как жаль… — Так, Комлева, для тех, у кого инстинкт самосохранения не развит — поясняю: будь паинькой и поменьше возмущайся, за воспитанную сойдёшь. Взамен обещаю не занижать оценки, возможно, иногда закрою глаза на списывание. Да и негоже такой славной девочке хамить направо и налево. — Странный вы человек, Егор Дмитриевич, — видимо, инстинкт самосохранения у меня даже не то что не развит — отсутствует напрочь, — гадкий, я бы даже сказала. Понравиться всем хотите, значит… Спасибо за предложение, я как-нибудь разберусь со своими оценками. — Опять удивляешь, отличница, — насмешливо произнёс историк, недобро на меня взглянув. — Спасибо, стараюсь. — А я не говорил, что это комплимент, — процент сарказма в его словах возрастал с каждой новой репликой, надеясь, видимо, задеть меня. — Очень надеюсь. На то и расчёт, Егор Дмитрич, на то и расчёт, — звонко рассмеявшись и послав удивленно застывшему преподавателю воздушный поцелуй, я мигом выбежала из кабинета, услышав вслед озадаченное «вот чертовка!». Было ли мне стыдно за эту детскую, абсолютно неподходящую для примерной ученицы выходку? Да нисколько. До сих пор отлично помню то неуместное, непонятное, но ни с чем несравнимое чувство радости, которое переполняло меня тогда и заставляло чуть ли не вприпрыжку бежать до следующего кабинета. Легкость и расслабленность чувствовалась в каждой клетке моего худощавого тела, зеленые глаза задорно и, кажется, не совсем здорово блестели. Мне, откровенно говоря, было совершенно наплевать на одноклассников, которые с любопытством глядели на то, как я впервые за одиннадцать лет учебы закатываю рукава белой рубашки как можно выше и расстёгиваю ее на целых три пуговицы. — И зачем тебя историк оставлял? — главная красавица школы, Дарья Ермоленко, с которой я в плохих отношениях все из-за той же язвительности, прищурилась и осмотрела меня с ног до головы. — Ой, Дашка, ты себе не представляешь… Моё лицо с напускным обожанием и выражением полного восторга довели местную звезду до красных пятен на лице. Чувство превосходства вновь наполнило меня до краев, заставляя мстительно улыбнуться. То-то же, девочка, знай своё место.

***

Остаток учебной недели, как и мерзкий понедельник, прошли за стопкой учебников и ночными посиделками в скайпе с лучшим другом, который жил в соседнем городе и периодически меня навещал. — Нет, ты себе представляешь? Ни за что доклад мне влепил, паскуда эдакая. Меня хлебом не корми, дай за лишней домашкой посидеть. Лёха рассмеялся, прикрывая рот ладонью в попытке не спалиться и не навлечь на себя мой гнев. Знаю я, что уделять гадкому историку целых полчаса нашего разговора — кощунство, да только кто ещё меня выслушает, если не старый добрый Лёшка? — Блин, Ксень, а может ты ему понравилась? Ну, знаешь там, как у пацанов симпатия проявляется. За косички подёргать, подножку поставить… — Ужас-то какой, — я обиженно надула губы. — Тебя послушать — так у девушек вообще нет шансов выжить, понравившись кому-нибудь. Да и историк тебе, знаешь ли, не просто «пацан» с района. Солидный мужик-то. — А может он тебе понравился, вот и бесишься, а? Я замерла, рассеянно разглядывая хитрый прищур по ту сторону экрана. Если черпать знания о влюбленности и симпатии из рассказов одноклассниц, случайно подслушанных во время переменок, то эти чувства обязательно должны сопровождаться учащенным сердцебиением, потеющими ладонями и мыслями о своём возлюбленном двадцать четыре часа в сутки. Сердечко у меня не барахлит, а мысли о историке сопровождаются исключительно нецензурными эпитетами. С ладошками, разве что, проблемы: уж больно чешутся в кулаки сжаться, да стукнуть разочек гнусного и вредного преподавателя по его наглой, ухмыляющейся роже. — Комлева… Комлева! Тебя вызывает Земля! Ты меня слышишь? Приём! — Чего орешь, ирод? И глупости всякие в мою светлую головушку вкладываешь, — на этом моменте вышеупомянутый ирод подозрительно поперхнулся и с сомнением на меня посмотрел. — Не нравится мне этот урод голубоглазый, я его почти ненавижу, и это уже после первого урока! Не знаю уж, каков он в роли учителя, а к тому, чтобы бесить людей, у него явно талант. — От ненависти до любви, как говорится, — Алексей, увидев мой полный праведного гнева взгляд, лишь развеселился и громко хохотнул. — Все, мне лучше отключиться, пока я тебя окончательно не разозлил. Ты там давай, не теряйся. И пиши завтра, чего там с твоим историком. — И ничего он не мой… Но оправдываться уже не нужно было, как и разбираться в том, откуда же внутри появилась тревога, прошмыгнувшая в сознание после глупого предположения о симпатии к Егору Дмитриевичу.

***

— Ксения, тебе слово. Одаряю историка хмурым взглядом — иначе с ним, кажется, и вовсе нельзя, да и не хочется, если честно. — Вклад Сталина в развитие нашей страны настолько велик, что потоки лжи и грязи в его адрес со стороны противников русского народа и уничтожителей России не прекращаются и по сей день. В принципе, они направлены в адрес всего, что было создано при его правлении. Обливание Сталина грязью Хрущевым, в свое время, ознаменовало начало деградации элиты СССР… Стою у небольшой трибуны, словно на сцене перед большой аудиторией — звонкий, уверенный голос разносится по всему кабинету, не давая шанса пропустить хоть одно мое слово, даже самый незначительный, казалось бы, факт. Ребята внимательно слушают, не отводя взгляда, кто-то даже пересел поближе, а я стою перед ними важная, словно главнокомандующий, активно жестикулируя, завладевая их вниманием и привлекая к себе интерес властными нотками в голосе. Отвернешься, переключишь внимание на что-то другое — расстрел. — Так-так, а для чего вообще были придуманы все эти сказки, по-твоему? Я даже знаю, кто будет отправлен на казнь в первую очередь. — Шквал лживых мифов в перестройку нужен был для распада СССР, сейчас ложь на сталинский СССР нужна для того, чтобы хоть чем-то отвлечь внимание людей от полной разрухи. Правда, ущерб государству от таких подлых действий настолько велик, что ничего другого им не остается, кроме как тявкать, словно моськам на мертвого льва, — пожимаю плечами, наблюдая за реакцией Егора Дмитрича на ехидное замечание и, к своему удивлению, замечаю одобрительную усмешку и кивок, призывающий рассказывать дальше. — Правда, это все больше дает обратный эффект и отдаляет лжецов от их цели. Враньё всегда всплывает наружу и все больше дается объективных оценок той эпохе. Бывшие лживые подлецы начинают примазываться к славе и уважению народа к Сталину. — Удивительно! — историк громко хлопает в ладоши, подходя все ближе к трибуне. — Что? — хмурюсь, пытаясь понять, о чем речь. Он же преподаватель, пусть и молодой — не может не знать эту тему хуже меня. Неужели удивлён моей подачей, представляя меня скучной мямлей, которую пугает публичное выступление? Шах и мат, в таком случае, Егор Дмитрич. — Думал, что ты такая колючая только по отношению ко мне, а ты вон как — даже в истории свою иронию все никак не отпустишь, везде найдёшь место для колкости, — по моему лицу, наверное, было заметно, что я уже всерьёз задумалась о расчленении одного гнусного учителя, поэтому он быстро добавил: — Но мне все понравилось, особенно про моську и мертвого льва. Хорошо, садись. «Хорошо»? Пятнадцать страниц текста, почти три часа работы и фильтрования информации в интернете — «хорошо, садись»? Он даже половину первой страницы мне рассказать не дал! — Гребаный мудак, — тихо, чтобы было слышно лишь ему, но достаточно четко, ведь сдерживать себя рядом с этим человеком кажется чем-то из рода фантастики. Как он умудряется так виртуозно выводить меня из себя? И когда это ты стала такой нервной, Ксюш? С каких пор ты идёшь на поводу у своих эмоций, совсем не заботясь об имидже одной из лучших учениц школы? А ему, судя по азартному блеску в глазах, это только нравится. Смотрит на меня, как на зверушку в клетке — вежливый интерес напополам с чувством абсолютного превосходства. Ну же, давай, смотри, смейся! Я хочу слышать смех, давай же, мы словно в цирке, а я — новая диковинка, то, чего никто не видел! Главный номер этого дня, разрыв шаблона — тихоня-отличница показывает характер, отнюдь не ангельский, заставляя тебя в нетерпении ждать продолжения этого шоу. Тихонько смеюсь, пытаясь скрыть улыбку рукой. Я чувствую себя лучше с каждым гадким словом в его сторону, вижу его интерес и предупреждение: не стоит, будь хорошей девочкой, если не хочешь неприятных последствий. Какой же вы все же лицемер, дражайший Егор Дмитрич. И зрелищ желаете, и послушания с моей стороны. Интересно, чего же вам хочется больше, господин учитель? С широкой улыбочкой смотрю в его глаза, — голубые против зелёных, — и вижу в них тот же запал, что плещется в моем взгляде. Где-то в стороне щёлкает засов клетки, в которую попалась глупая, наивная зверушка, у которой была надежда на счастливый конец. Ну что же ты? Смейся.