Лимб

Он внимательно следил за каждым моим движением, рваным вздохом, тем, как я тереблю ремешок рюкзака и… Тем, как старательно я отвожу глаза. — Вымыть бы тебе рот с мылом за такие-то слова. Где только понабралась такого? Улыбается той самой отвратительной улыбкой: когда уголки губ приподнимаются, а в глазах один лишь холод. — У меня до вас были исключительно хорошие учителя, — ставлю себе маленький «плюс», одной фразой стерев эту лицемерную усмешку с его лица. Егор Дмитрич устало вздыхает, ероша одной рукой свои волосы, и так находящиеся в творческом беспорядке. Егор Дмитрич смотрит на меня каким-то усталым взглядом, а в выражении его лица сквозит раздражение. Егор Дмитрич складывает руки в замок перед собой и через пару секунд громко ударяет кулаком по гладкой поверхности стола. Егор Дмитрич, кажется, меня ненавидит. — Я в последний раз предложу тихо-мирно разойтись, а в противном случае — просто начну тебя валить. Примитивный, зато действенный способ. Давай же, Комлева. Белый флаг. — Однажды, обманно выбросив белый флаг, красные в упор расстреливали группу офицеров, готовых принять пленных, — рассеянно-задумчиво говорю, рисуя невидимые узоры на парте и наконец-то решаюсь посмотреть в глаза учителю. — Вы даже не спросили, чего я хочу, почему я должна соглашаться на ваши условия? Постарайтесь, Егор Дмитрич, ну же. О вашем даре убеждения и хорошо подвешенном языке уже, кажется, легенды ходят. Особенно среди женской половины учеников. — Ох, а с виду такая приличная девушка. Куда же ты лезешь, Комлева, со своим острым язычком? Отлично, он мне собрался преподать урок хорошего поведения и этикета? Получается как-то не очень хорошо, особенно успев наслушаться «хорошего» из чужих разговоров. — Не стыдно, а? Родителей своих позорить не стыдно? Комлева, я с тобой разговариваю, или со стенкой? Видимо, все же с ней. Ау, стена, ответь! Урод. Ненавижу тебя, твой дурацкий голос и каждое слово, уже сказанное или же пока не произнесенное, — заранее ненавижу. — Сплошное разочарование, а не ребенок, — притворно-горестно вздыхает историк, а я слышу в его голосе весьма знакомую интонацию: так говорит со мной мать, когда я ее окончательно выбешиваю. — А что другие о тебе подумают? Ай-яй-яй, Ксения, совсем от рук отбилась. Выпороть бы тебя, да уж поздно, наверное… Каждый раз, когда мать устраивает мне долгий, невообразимо скучный и обидный выговор, я смирно стою, не смея даже смотреть на неё. Делаю глубокий вдох, ещё один, и уговариваю себя не спорить, не принимать близко к сердцу, не плакать после ее ухода и финальной, добивающей фразы. Вот и сейчас, вытянувшись по струнке перед мудаковатым историком, я мысленно считаю до трёх и пытаюсь успокоиться, следуя выработанному благодаря моей дорогой мамуле плану. Не смотреть, не спорить, не волноваться, не плакать. Но, видимо, сегодня явно не мой день, а высшие силы решили, что я справлюсь и без их помощи, потому что что-то явно идёт не по плану, когда на весь кабинет раздаётся звук хлёсткой пощечины, которой я «наградила» учителя. И что-то совершенно точно идёт вразрез привычному, выстраиваемому с самого детства, плану, когда я громко рыдаю в подушку поздней ночью.

***

Моя комната — не моя крепость, скорее уж иллюзия свободы и самостоятельности для заключенного человека. Во время ремонта родители торжественно объявили о моей «свободе действий»: возможности самой выбрать вид своей комнаты, на что я, радостно прыгая по всему этажу, выбрала стены синего цвета и широкий подоконник для чтения. Мама с папой со всей моей свободой действий сказали, что розовый — вот он! — подходящий цвет для девичьей спальни. «Давай же, Ксюш, выбери розовый» — моё решение. Мама с папой, со всей моей свободой действий, сказали, что тратить время на художественную литературу — глупо, а значит и подоконник для чтения мне не пригодится — книги по праву следует читать, как и всю учебную литературу, за рабочим столом. «С этим подоконником только осанку испортишь, да и совсем расслабишься», — моё решение. Родители всегда пытались слепить из меня что-то неживое как будто, лишенное своих собственных мыслей, желаний, чувств — всё, лишь бы поддерживать иллюзию идеальной семьи Комлевых. Почти на каждом приёме матери приходилось одергивать меня в те самые опасные моменты, когда у меня-таки на лице читалось, что услышанное мной только что — полнейшая глупость, и ну-ка все держитесь, я сейчас вам как отвечу! Отцу почти каждую неделю приходилось рыться в моих вещах, ведь он точно знал, что где-то между одеждой спрятан очередной потрепанный корешок — классический, само собой, а затем следить за тем, чтобы я не кинулась доставать любимую книжку из мусорки. И всё это сопровождалось словами о безграничной-якобы-свободе-моих-ебаных-действий. Поэтому на следующий день я, после разыгранного перед родителями ухода в школу, забираюсь обратно в дом через окно — совсем так, как не подобает лучшей ученице школы, примерной дочери и настоящей леди. В свой первый в жизни прогул я с жадностью и упоением читаю «Мастера и Маргариту». И это моё решение.