Лимб

Он сделал шаг назад первым. Мне хочется заорать «да неужели, ты можешь думать головой?», но вместо этого я собираю себя по кусочкам, глубоко вздыхаю, упрямо поджав губы. Мы стоим и молча рассматриваем друг друга, пока из меня не вырывается смех. Я смеюсь и не могу остановиться и Егор — наверное, отчество уже несколько неуместно — смеётся тоже, хрипло, по нарастающей. — Комлева, сделаем вид, что ничего не было? — А что было-то? — фыркаю безразлично, — Ты пять минут не был придурком, только и всего. — Ага. Ты всегда резко переходишь на «ты» после «только и всего»? — продолжает смеяться, склонив голову набок, — Но серьёзно, Ксень, об этом… эпизоде надо забыть. Нам ведь не нужны проблемы. При мысли о том, какой скандал закатит моя дражайшая мамочка, я улыбнулась — в последнее время даже мысль о самой мелкой пакости приносит мне массу удовольствия. Видимо, мама была не так далека от истины, сокрушаясь по поводу моих изменений и самое большое доказательство её правоты сейчас чесало мою кошку за ушком, умиленно сюсюкая. — Как зовут эту красавицу? — промурлыкал Егор, жмурясь от удовольствия, — Какая славная. — Это Греночка, — что с тоном, Ксень? Кого к кому ревнуем? — Она жуткая непоседа, вечно что-то разбивает и царапает. Мама постоянно ворчит, что с таким поведением мы обе окажемся на улице. — Такую красавицу — и на улицу? — Егор выглядел даже не удивленным, он выглядел пораженным до глубины души, — У твоей матери нет сердца. Я криво улыбнулась, пожав плечами. Надо же, какой ты проницательный: обычно мою мамочку считают воплощением добра и милосердия, разве что не святой! Многочисленные приёмы в поддержку-чего-угодно-на-свете, бесконечное число денег, пожертвованных в различные фонды и множество ярких, красочных фотографий с благотворительных вечеров. Мама заботилась обо всех и вся, если это не касалось её дома, семьи и об этом писали в журналах. Пока Егор возился с маленькой хулиганкой, я заварила нам чай — всё-таки воспитание, передавшееся мне с молоком матери, за один вечер с самодовольным историком никуда не пропало. Неожиданно, даже для себя, делаю огромную миску попкорна и возвращаюсь в комнату, удостоившись удивленного взгляда. — Не понял, а учиться кто будет? — Вам надо — вы и учитесь, — вяло огрызаюсь, параллельно выбирая фильм, — Мне, если честно, совсем не хочется сейчас мучаться со всякими датами, всё равно не запомню. — Комлева, твои родители клялись, что ты самая примерная ученица на свете, — а в глазах пляшут чертята. — Это значит, что ты остаёшься на фильм? — и я почти больше не запинаюсь на таком неловком «ты». Егор сверлит меня удивленно-восхищенным взглядом с минуту, будто думая, не случится ли еще одно «только и всего» сегодня, а затем кивает и садится рядом, не забыв прихватить с собой Греночку и заботливо разместил её на своих коленях. — Как ты можешь так убиваться из-за фильма, я не понимаю! — Ты что, никогда не жил с женщиной? — обиженно соплю, утирая слезы. — Да как бы… нет. Я недоверчиво гляжу на историка, который, кажется, даже смутился после такого признания. Внимательно всматриваюсь в до одури голубые глаза, удачно контрастирующие с иссиня-черными волосами. Модная стрижка, удачно открывающая правильные черты лица и, воистину, идеальные скулы… — Налюбовалась? Я в лёгкой панике подскакиваю на месте и делаю несколько шагов вглубь комнаты, с «интересом» изучая окружающую обстановку в своем же доме. Почему-то страшно смотреть ему в глаза, словно… это приведет к еще одному эпизоду, о котором надо забыть. — Думаю, тебе пора. Спасибо за это, — я зачем-то неловко дергаю рукой, указывая на диван. Браво, Ксень, ты бы еще ребус ему загадала, — Скатертью дорога. Егор хитро улыбается, но послушно поднимает свой зад с дивана, молча надевает куртку и, уже открыв дверь на улицу, как бы невзначай произносит: — Если твоя бессердечная мать всё-таки решится выкинуть вас с Гренкой на улицу — вы всегда можете рассчитывать на меня. И прежде чем я успеваю понять, что именно это значит, или придумать ответ, уходит. И хорошо, потому что из ответа у меня только отчаянно колотящееся о рёбра сердце.