Лимб

Всю следующую неделю я безликим привидением шаталась по коридорам, старательно избегая историка, который не только сумел всего парой слов довести меня до слёз, но и… Он меня волновал. Стоило мне представить его фирменную ухмылку, — а язвительная ухмылочка, как я успела заметить, была для него любимым проявлением эмоций — я сразу же краснела и теряла способность к адекватной, связной речи, забывала то, о чём думала до того, как воображение вновь подкидывало очередную картинку с участием Егора Дмитрича. Один раз я еле-еле успела развернуться в сторону лестницы, увидев знакомый долговязый силуэт и сделала это настолько резко и неосторожно, что переводя дух этажом выше, до меня донесся ехидный комментарий: «Если захочу — догоню, Комлева, осторожнее». Стоит ли говорить, что после этого я очень неосторожно и очень быстро убежала еще на два этажа выше? Моим островком свободы всегда был тот месяц, когда родители уезжали разбираться с отчетностью своей фирмы и практически забывали о моём существовании. У каждого своё определение свободы, конечно, ведь моя заключалась в том, что я целых четыре недели могла читать, слушать и одеваться именно так, как хочется мне и изредка выходить вечером, забравшись на какую-нибудь качельку со стаканчиком кофе. Мама суетилась, вздыхала и периодически устало качала головой, распаляясь на тему того, как я распустилась в этом году и как ей страшно оставить меня одну, ведь я такой сложный и проблемный ребенок. — Мам, прекрати, ну какие со мной могут быть проблемы? Лягу спать не в 22 часа, а в 23? Перестань, — я неловко улыбнулась, помогая ей собираться, — Ты же знаешь, что беспокоиться не о чем. — Ты прогуливаешь уроки! Хамишь учителям! Могу поспорить, что через месяц к этому добавятся плохие оценки. — Я прогуляла всего один раз! — начинаю было распаляться, но под грозным взглядом матери сразу же меняю тон, — И нахамила, как ты говоришь, только историку. Просто недопонимание, конфликт исчерпан. — Надеюсь, — мама, кажется, немного успокаивается и я облегченно выдыхаю, заметив то, как расслабляется ее лицо, — Он будет заниматься с тобой три раза в неделю, поэтому очень надеюсь, что ты и правда уладила этот вопрос. Я замираю в потрясении, глядя на собранную, серьёзную мать и жду, когда она добавит: «это шутка». По телу проходит дрожь и я клянусь, что перед тем, как прокатиться однажды на очень страшных американских горках, ощущала то же самое. По какой-то причине начинает покалывать лицо и вдруг сводит низ живота в каком-то непонятном предвкушении. По какой-то причине, мама так и не говорит, что просто-напросто пошутила. Егор Дмитрич приходит тем же вечером, когда уезжают родители и в мою подозрительную голову закрадывается мысль о том, что это вряд ли совпадение и, помимо репетитора клоунской наружности и поведения, у меня появилась ещё и нянька. — Добро пожаловать, — нарочито радостно произношу, глядя на улыбающегося историка, — Чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что это не так. — Комлева, — он смеётся, — Ты всегда такая гостеприимная? Красноречивый взгляд вместо ответа веселит его ещё больше, а я невольно засматриваюсь на небольшие морщинки в уголках глаз. Говорят, что такие морщинки бывают у счастливых людей. Интересно, какой он с другими? Какой наедине с собой, когда грустит или, не знаю, смущается? Улыбка красивая и наверняка многие девушки готовы выцарапать друг другу глаза за то, чтобы она предназначалась именно ей, а он этим, скорее всего, беззастенчиво пользуется. Интересно, а… — Комлева, прекрати сверлить меня взглядом, мне страшно, — почти серьёзно сообщает Егор Дмитрич, облокотившись о дверной косяк, — У тебя такое выражение лица, будто ты думаешь о том, как бы никто не нашел моё закопанное тельце на твоём заднем дворе. — Егор Дмитриевич, как вы могли о таком подумать! — притворно возмутилась я, хитро прищурившись, — Я бы в жизни не стала закапывать вас на заднем дворе, вам больше подходит роль чучела. Никаких вредителей и хоть какая-то польза от вашей смазливой моськи. — Смазливой? Я все-таки тебе нравлюсь, а, Ксения? — а радостный-то какой, так бы и прибила за эту самодовольную улыбку, — Раз уж мы перешли к таким… приятным признаниям, предлагаю перейти на «ты». — Думаете, так я передумаю делать из вас чучело? — Думаю, в более неформальной обстановке тебе будет проще рассказывать, что и как бы ты со мной сделала. Я должна была что-то сказать — но все слова куда-то улетучились. Съязвить, перевести двусмысленность этой фразы в шутку или — что еще лучше — поставить его на место и дать понять, что единственное, что я хочу с ним сделать — заставить заткнуться и вытолкать из своего дома. Я чувствую, как щеки пылают и меня бросает в жар, но я еще сопротивляюсь и пытаюсь глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться — бесполезно. Грудь сжимает, из горла вылетает какой-то свистящий хрип и я смущенно прячу взгляд за особо непослушной прядью волос. И тут он делает то, от чего моё сердце замирает где-то в груди и я отстраненно думаю о том, не остановилось ли и время вокруг нас тоже. Он заправляет мне за ухо этот чёртов спасительный локон и между нашими губами остаётся каких-то пару сантиметров. Он дышит на удивление тяжело, но лицо при этом абсолютно спокойное и безмятежное. Будто всё так и должно быть. Будто мы не учитель и ученица. Будто не мы были готовы перегрызть друг другу глотку пару недель назад. Я на секунду верю в эту мимолетную ложь и, вопреки здравому смыслу, беру его за руку. Наши пальцы сплетаются. Я должна была пожалеть о своем поступке, подумать о будущем, но вместо этого купалась в ощущении полного восторга.