И кто, спрашивается, сволочь?

Ох! Вот это я попал. Средневековье какое-то. Меня просто выдали замуж, согласия не спрашивая. Утром в полутемную комнату, в которой я то ли дремая, то ли болея провел несколько весьма спокойных суток, вошли семеро разновозрастных омег, неся свечи и лихо расставили их на столиках. Эти вошедшие могли быть только омегами, и рост их, и сложные трехсоставные запахи говорили именно об этом. Я разглядывал их и приготовился задать десятки вопросов, которые скопились за время одиночества, но мне деликатно намекнули, что я должен молчать. Как? Я рот открыл, а мне его ладошкой прикрыли. Улыбнулись слегка, покачали головой и прижали палец к моим губам. Самый пожилой омега изящно умостился в креслице. Я его тут не видел, хотя тщательно оглядывал комнату, но все же... Омега изучающе оглядел меня прищуренными зеленовато-серыми глазами, молча кивнул каким-то своим мыслям и сделал в сторону остальных неуловимо-небрежный жест пальцами. Меня очень быстро, хотя весьма качественно помыли. Вытерли, невзирая на мои слабые попытки сопротивляться. Смазали чем-то белым, имеющим резкий и неприятный запах. Я расчихался, глаза заслезились. вид мой, видимо, не порадовал главного омегу. Он едва заметно поморщился и как-то шевельнул и слегка прищелкнул пальцами. Меня вновь потащили за ширму, за которой произошли предыдущие водные процедуры, и вновь помыли. Вновь промазали чем-то прохладно-неприятным, но без запаха. И началась процедура одевания. Я знаю, что я худой. Давно знаю. Зачем же подчеркивать мою худобу трагическими вздохами и задиранием глаз к потолку? Не понимаю. Хотя, может это у них традиция? Они не применяли силу, но были так равнодушно-настойчивы, что я бездумно подчинился. Ко мне приложили десяток тканей различных оттенков синего. Каждый раз омеги пристально смотрели на старшего, но он лишь отрицательно качал головой, и вновь начиналась беготня. Могли бы и спросить. Я точно знаю, что моно цвета мне не идут. Достаточно добавить белого. Или черного. И все будет в порядке. Старший омега, видимо, пришел к тому же мнению, демонстративно поморщился, встал и накинул поверх лазурного отреза свою снежно-белую накидку, пристально меня осмотрел и удовлетворенно кивнув, вновь уплыл в кресло. Мое тельце сноровисто завернули в выбранную ткань, поверх закрепили отданную накидку, и принялись украшать. Я пыхтел и ойкал, с каждой новой побрякушкой становилось все сложней дышать. Из какого ж они металла, если столько весит даже маленький перстенек? Украсив, меня вновь завернули в ткань, на этот раз даже с головой. Я попытался извернуться, чтобы видеть, что происходит, но кто-то пребольно щелкнул меня по носу и недовольно запыхтел. Зачем меня завернули? Я ж не буду видеть, что происходит. Чьи-то руки сноровисто потолкали меня куда-то, ничего не видя даже под ногами, я не переставал удивляться. Смысла сопротивляться я не видел, и побрел вперед, изредка подпихиваемый в спину. Низкий гул постепенно заполнил пространство вокруг меня. Я вплыл в него, и оказалось, что это поют-воркуют низкие альфьи голоса. Я аж заслушался. Красиво как! Никогда раньше не слышал ничего подобного. Голоса завораживали, манили, и я ускорил шаг. Внезапно налетел на чье-то тело. Тело пахло огнем и железом. Ясно. Альфа. Попытался отшатнуться, но куда там! Заграбастали, что-то громко, басовито прогудели, и провернув, сняли верхнюю ткань. От неожиданности я широко распахнул глаза. А потом и рот. Огромный сумеречный зал был почти пуст. Посреди него алым, синим, белоснежным переливчато светилось что-то, напоминающее огромный кирпич. Со стен отблесками сверкали зеркала. Моя ладонь покоилась в большой темной ладони. Альфа. Глаза мои охватили его всего одним суматошным взглядом, и я смог только и сказать: - нисебечегоооо... - И позорно хлопнулся в обморок. Уплывая во тьму успел только услышать: - Поздравляю с обретением супруга, Алессин Агессандино зи Старриен.