Счастье на пороге

      Мидория глупо рассматривал проступающие на ладони линии чернил. Крестик… Как знакомо. Прямо вестник из детства. Даже в том же месте, что и прежде. Изуку растерянно потёр руку — конечно же, ничего не изменилось, ведь стереть надпись может только тот, кто её писал. Хм, неужели неведомая истинная решила вспомнить старый метод?       Стук упавшей на пол ручки. Мидория нагнулся за ней, прикатившейся ему прямо под ноги, выпрямился, осторожно вложил в чужую холодную ладонь, протянутую как-то медленно, словно рефлекторно… чтобы заметить такой же крестик на том же самом месте. Быть того не может! Но тогда?..       Вдох-выдох.       Задержать и медленно выдохнуть, как учила мама. Тогда можно собраться с духом и даже устоять на слабых, дрожащих от волнения ногах. Чёрт. В такие моменты Изуку ненавидел свою излишнюю эмоциональность. Но ничего не попишешь, потому лучше учиться контролировать себя, держаться увереннее, и, и… И стараться не избегать проблемы, а внимательно её рассмотреть.       Значит, это всё-таки он, а не она. И зовут его Тодороки Шото. Его! Он парень, чёрт подери! Молодой, как стало очевидно, вполне раскованный парень, наверняка ровесник, и симпатичный, даже очень, не смотря на шрам на лице, к которому удалось на удивление легко привыкнуть. Это был шрам — как странно! Значит, из-за этого у Мидории часть кожи на лице ничего не чувствовала?       Но, тем не менее, он был. Был таким, каким Мидория не ожидал его увидеть. Не парализованный, не слепой, не слишком старый или ещё слишком маленький, чтобы не иметь возможности заметить адрес на своей руке. Шрама на том месте точно не было — телефонный номер, как точно помнил Изуку, разместился почти на самой ладони, а рубашка давала увидеть чистую здоровую кожу в том месте.       На шее у Тодороки Шото не виднелось цепочки или нитки для креста, а на руке — красного браслета Дайкоку. Выходит, вера не могла ему помешать. Значит, он просто не захотел тогда помочь, связаться, хотя бы полюбопытствовать. Решил игнорировать. А теперь спокойно флиртует с ним, считай, первым встречным, имя которого узнал лишь несколько минут назад.       Обидно. Сама судьба свела их, использовав шанс один из тысячи или миллиона — и уже тогда, когда Мидория отчаянно желал обратного. А этот что? Тоже не слишком рад, как и ожидалось. Скорее растерян, даже ошарашен.       — Спасибо за уделённое время, — сухо проговорил Мидория, чувствуя, как подступают слёзы и проклиная свою мягкотелость как никогда в жизни. — Но я, пожалуй, пойду. Простите за беспокойство.       Куртку в руки — и вывалиться из магазинчика быстрым шагом, даже не останавливаясь, чтобы одеться. Лицо жжёт морозом там, где прошлись слёзы. Мидория поджал губы и прогнал обиду злостью, привычно просыпающейся по зову, как дрессированный щенок. Вот стоило Бакуго тащить его с собой! Встретиться с этим… да ещё и так, чтобы сразу стало понятно, что это именно он! Худшее начало дня. Худшее начало зимы, худшее…       — Подожди!       Мидория накинул куртку и сделал вид, что не слышит топота ног за спиной и подрагивающего, хриплого от волнения голоса.       — Ну стой же! Пожалуйста!       «Пожалуйста!» — передразнил мысленно Мидория, ускоряя шаг. — «Пожалуйста! Когда я просил, тебе было всё равно!».       Горло перехватило, снова предательски защипало в носу. А что поделать? Так было каждый раз, когда вставало перед глазами это воспоминание. Оно было словно бережно завёрнутым в тряпьё старым кошмаром, который доставался из своего закутка при каждом удобном и не слишком случае. Когда требовалось пробудить в себе злость, когда хотелось ещё раз вспомнить и переосмыслить… Или когда что-то просто вызывало его, выталкивало из подсознания, насильно выворачивая Изуку наизнанку и принуждая рассматривать всё до последней секунды.       Вот оно. Ему четырнадцать, он скорчился в кресле, стараясь не подвывать от боли в животе, и осторожно выводит на исцарапанной, покрытой синяками руке адрес, надеясь на помощь человека, который мог стать ему самым близким в мире, мире, где никто не желал его видеть рядом с собой: ни одноклассники, дразнящие безотцовщиной и хиляком, ни даже собственная мама, раз за разом мягко отстраняющая все его попытки стать ближе, поделиться чем-то сокровенным, спросить совета.       О, мама! Она бы очень рассердилась, если бы узнала, чем сейчас занимается её сын. Мидория Инко считала, что такой ход с прямой подсказкой разозлит бога Дайкоку, и тот лишит её сына удачи на всю жизнь. Но тогда это было не важно. Тогда Изуку в полной мере осознал, что ему никогда не стать своим среди всех, кого он знал.       А ещё — что сахарный диабет страшная штука, куда более пугающая, чем ему казалось раньше, когда удавалось контролировать течение болезни.       Сам диагноз угнетал, не давал забыть о себе ни на секунду, пусть, если вовремя принимать инсулин, всё было как будто бы в порядке. Но когда инъекцию не удалось ввести в нужный момент — например, из-за последствий очередной «прогулки с друзьями», закончившейся падением в овраг и парой пинков — он в полной мере прочувствовал, как это страшно, когда на тебя наваливается тяжесть сковывающей усталости, как темнеет в глазах и подступает животный, разъедающий ужас.       После пережитого Изуку слепо искал поддержки, и, не найдя её у матери, вдохновлённый многочисленными счастливыми историями об истинных душах, решился преступить запрет бога Дайкоку, в которого до того дня слепо верил. Но наткнулся на очередную глухую стену равнодушия, и это было ещё одним ударом. Куда более сильным, чем он мог представить. Поначалу он пытался как-то оправдать её, — о, на тот момент он и помыслить не мог о том, что это будет парень! — но после образ равнодушной девушки стал тем, на что он безнаказанно выливал всё своё раздражение и ненависть.       А сейчас Тодороки Шото, — он, а не миловидная девушка! — зачем-то идёт следом и всерьёз думает, что его «пожалуйста» имеет хоть какой-то смысл!       Вдох-выдох. Это уже слишком. Пора успокоиться, постараться убрать выступившие на глазах слёзы и собраться, чтобы, например, не распластаться на этом участке обледеневшего тротуара.       Вот только Изуку замедлился, осторожно ступая по припорошенному снегом льду, а Тодороки — нет, из-за чего спустя секунды врезался в Изуку, сшиб с ног, и, отчаянно выискивая равновесие, прижал к себе, заставив уткнуться носом в ходящую ходуном после бега грудь. Мидория гневно засопел, тут же попытался высвободиться, из-за чего Тодороки пошатнулся, чуть не упав, и только потом заметил, что Шото вылетел на улицу в одной рубашке. Под снегопад. В мороз. Это почему-то смутило и даже заставило проснуться совсем ненужный сейчас стыд. Чёрт. Он так хочет поверить, простить и попытаться снова, но нельзя. Это он вбивал себе в голову последние несколько лет, и менять взгляды не собирался…       Даже если разум начинает думать, что это было бы лучшим решением.       — Давай просто вернёмся и поговорим, — прозвучало хриплое над головой, перебивая шум колотящегося совсем рядом сердца. — Тем более, ты забыл свои вещи…       — Я помешаю покупателям, — пробормотал Мидория, обессиленный после недавних эмоциональных горок. Он ведь сначала обрадовался — да, обрадовался! — и удивился, потом расстроился, почти впав в истерику, и сам себя довёл до состояния ярости, сменившееся стыдом и опустошением. Мазохист, не иначе.       — Ещё один день без побрякушек им не повредит, — выдал Тодороки с каким-то нервным весельем в голосе. Ему смешно? Пусть смеётся, только где-нибудь подальше.       — Отпусти меня.       — О! Прости.       Первая попытка разойтись не увенчалась успехом: подошвы осенних ботинок Мидории скользили, заставляя махать руками и цепляться за единственную опору так, словно это был столб, а не живой человек. Но «опора»-то и вовсе была в кедах, что не облегчало задачи. В конце-концов сойти с ледяной дорожки удалось, но Мидория чувствовал себя ещё более вымотанным, и даже не пытался отойти подальше от Тодороки, придерживавшего его под локоть.       — Ты простынешь, — пробормотал Изуку только затем, чтобы что-то сказать.       — Вернёмся?       Пришлось согласиться. Без шапки, шарфа и перчаток уже было не слишком приятно бродить по улице, а при взгляде на Тодороки, невозмутимо шагающего в рубашке, кедах и джинсах, Изуку чувствовал себя отвратительно.       В магазинчике, уютном, но слишком тесном, чтобы держаться подальше от Тодороки Шото, нашлись две кружки — обе с надписью «С новым годом!» — чай, электрический чайник и один из пакетов с конфетами вместо сахара. Мидория уставился на надпись на кружке. Он сидел за стойкой, приспособленной под временный стол. Тодороки вытаскивал откуда-то стул для себя. Снежинки таяли на их волосах и одежде.       Интересно, что он хочет услышать? И что скажет? Скорее всего, захочет «поговорить как взрослые люди», расскажет о своих взглядах на истинность, скажет, что не хочет верить в эту чушь, и что надписи ещё ничего не значат, что каждый сам должен искать своё счастье. Примерно то же самое человек, зовущийся его отцом, сказал маме Мидории, перед тем как подать на развод и уйти.       Ха! Наверняка его поведение и мысли сейчас напоминают девочку-истеричку из романтического фильма. Из тех, кто «А я такая говорю ему: „Я тебя ненавижу!“, и убегаю, а волосы такие назад, а он такой: „Стой, Ванесса, я же так люблю тебя!“».       Ну что за чушь лезет в голову.       — Мидория?       Изуку старательно рассматривал кружку, но краем глаза всё равно видел сидящего справа Тодороки. Тот замялся, что-то пробормотал под нос. Возможно, следовало переспросить, но голос словно пропал.       — Я хотел… Извиниться. В то время, когда ты…       — Пытался связаться? — пришёл на помощь Изуку, когда пауза стала совсем невыносимой, а тоскливое тиканье часов превратилось в единственный источник звука в магазине.       — Да. Я придерживался кое-каких взглядов, которые помешали мне ответить.       — Придерживался?       — Да. Теперь я не думаю… таким же образом, не придерживаюсь…       Ну, по крайней мере, не у одного Мидории заплетается язык и подрагивает голос. Хорошо хоть никто больше не слышит этих корявых фраз и неуместных интонаций, меняющихся на ходу.       — Но почему ты не попробовал связаться опять?       — Честно говоря, я попросту не знал, захочет… захочешь ли ты. Связаться. Ты не писал больше, я подумал, что…       — Всё решится само собой.       — Возможно. В итоге, практически так и вышло.       Мидория подумал, что, будь это его слова, он бы выдавил из себя жалкую усмешку, но лицо Тодороки было настолько же спокойно, как и в их первую встречу. Разве что бледность да нервные движения рук выдавали его переживания. Волнуется… Впрочем, причина этого волнения неизвестна, потому никаких выводов сделать пока нельзя. Верно же?       Вздохнув в образовавшейся паузе, Мидория отвёл взгляд к окну. Мозг оправился от потрясений и попытался возобновить работу? Возможно. Надо будет всё хорошенько записать, когда он вернётся домой, так легче думать. Если, конечно, хватит духу копаться руками в ране, которой ощущалось всё, что было связано с ней… ним… ну, теперь же у него было имя. Тодороки Шото.       Снег за окном сначала превратился в мокрые комки тающих на лету снежинок, а потом и вовсе в дождь. Точно — прогноз погоды обещал, да ещё и потепление вскоре. Зима будет мокрая, или даже, если снова подтянутся морозы, ударит гололёд…       Мобильник взорвался громкой трелью, показавшейся звоном разбившегося стекла. Мидория, ничего не говоря, выхватил из лежащей рядом куртки телефон и спешно отошёл подальше, в забитый шкафами угол.       — Где тебя носит, придурок?       Изуку сам не знал, почему продолжает общаться с Бакуго. Возможно, после их длительных разборок два года назад, когда с ним стало возможно общаться нормально (насколько вообще возможно нормально общаться с Бакуго Кацуки) этот нахал стал той единственной постоянной в жизни, которая оставалась рядом с Мидорией. Ведь даже мамы больше не было под боком, она осталась дома, со слезами позволив сыну переехать и начать самостоятельную жизнь.       — Я в магазине.       — Всё ещё?! Бросай свои игрушки и неси свою задницу к нам, иначе Урарака… кхм… Короче, она хочет тебя видеть, как и все остальные. Надо поговорить о поездке на следующей неделе, а этих отбросов почему-то волнует твоё мнение.       — Ох, точно. Прости. Сейчас буду.       Тодороки всё слышал, и это даже нельзя называть подслушиванием: Бакуго орал так, что трубку приходилось держать подальше от уха, а размеры магазинчика вообще не предполагали хоть какую-то приватность. Потому он поднялся, как только Изуку вернулся к стойке, и взволнованно произнёс:       — Мы можем встретиться позже?       Мидория заставил себя посмотреть ему в лицо. Красивый всё же, пусть и странный… А к шраму можно быстро привыкнуть. К тому же, волнение удивительно красит его, делая каким-то трогательно-беспомощным. Изуку мотнул головой. Ещё немного и он будет откровенно радоваться встрече. Но почему? Что могло пересилить многолетнюю ненависть?       — Хорошо. Напиши мне.       Шото с сомнением коснулся предплечья, кинув быстрый взгляд на злополучную ручку, так и лежащую на стойке.       — Предпочитаю Фэйсбук, — нервно усмехнулся Мидория и как можно быстрее вышел, коротко распрощавшись и забыв перчатки.

***

      Мидория не был злопамятным. Он легко прощал людей — чёрт подери, он всё ещё общался с Бакуго, хотя поводов ненавидеть эту белобрысую хамоватую язву у Мидории было куда больше, нежели кого-то невидимого, незнакомого, который просто не обратил внимания на его просьбу об общении в острый и тяжёлый момент.       Возможно, дело было в его складе характера.       Изуку было легко простить кого-то, если он видел человека перед собой. Например, когда он злился на маму, то всё решалось парой её извиняющихся взглядов и знакомых, любимых жестов нежности и внимания. Тогда сразу просыпалось в груди сожаление за собственные злые мысли и надежда на то, что сейчас-то всё будет хорошо. Уж так был устроен Изуку. Ему было трудно ненавидеть конкретного человека. Ведь в известном тут же отыскиваешь положительные черты, додумываешь добро и достоинства.       Но как повернётся ситуация, когда думать приходится о неизвестном, что может жить на другой стороне планеты и напоминание о котором — еле заметные следы стёртой надписи на предплечье? Ведь незнакомец — чистый лист, он даёт простор богатой фантазии, позволяет придумать личность, недостойную сострадания, настоящее зло воплоти, концентрированный грех. Личность, ничуть не похожую на Тодороки Шото. Ведь не может дьявол скучать в магазине праздничных безделушек? Бежать в одной рубашке за тобой в мороз? Извиняться, в конце-концов?       Не может. Но раньше Изуку понятия не имел об этом. Нечему было остановить злость и раздражение, ничто не могло перебороть обиду. Она росла, культивировала сама себя, распухала и поглощала с головой. Мидория иногда представлял её как волну чёрного дыма, несущуюся по земле и оставляющую за собой пепелище. Она стремительно летит… И напарывается на Тодороки Шото, которого — волнующегося, вежливого — ненавидеть было значительно труднее.       Изуку опустил взгляд. Сколько можно копаться в себе? Он же вчера всё прояснил для себя. Тодороки не виноват. Все совершают ошибки. И ещё более он не виноват в том, что родился парнем. Наоборот, этот факт стоит признать доказательством того, что парни ему всё-таки нравятся, и это не подростковые бредни. Значит, нужно хотя бы попытаться наладить общение.       Правда, это можно сделать только при наличии самого Тодороки Шото рядом, который почему-то всё ещё не появился.       В который раз внимательнейшим образом изучив узор на скатерти, Мидория, не вытерпев, схватил телефон. Тот послушно показал время — два часа сорок семь минут. Почти не задумываясь Изуку открыл вкладку с короткой перепиской.       «Как насчёт двух с половиной часов?»       Написать или нет? Вдруг случилось что-то важное… Тодороки не казался рассеянным человеком. О встрече он договаривался обстоятельно, ответственно, даже столик забронировал, так что отвлечь его мог разве что серьёзный инцидент.       Ну, или ему просто наплевать на это всё, и какой-нибудь покупатель или знакомый, забежавший поболтать, кажется куда важнее какого-то там Мидории Изуку.       «Ты ведёшь себя как истерик!» — выговаривал Деку сам себе, отложив мобильник и опустив голову на сложенные руки. — «Да, хочется давить на драму, чтобы вокруг тебя все бегали на цыпочках и извинялись, словно ты из какого-нибудь сопливого сёдзе, только в реальной жизни такого не дождёшься. Да и мерзко это».       Изуку прикрыл глаза, расслабившись под тихую музыку. Он не заснёт, конечно же, просто постарается отвлечься от этих истеричных мыслишек и немного отдохнёт, чтобы потом…       Резкий скрип стула раздался, казалось, секунду спустя после того, как удалось отключиться от окружающей обстановки.       — Привет. Прости, что опоздал. Решил взять такси и попал в пробку. Лучше бы уж метро.       Глаза открыть было почему-то тяжело, и собственный наверняка помятый после короткой дремоты вид смущал Деку. Особенно на фоне идеального Тодороки, у которого даже волосы лежали по пробору, а воротничок ничуть не помялся. Только красные щёки и тяжёлое дыхание выдавали то, что это живой человек, а не сверхдетальный манекен.       — Привет, — наконец-то сообразил отозваться Изуку. Он коснулся стакана с чаем и мысленно содрогнулся: сколько же он так продремал в тихом уголке кафе, если принесённый ровно в сорок минут кипяток уже остыл?       Тодороки молчал, не зная, что ещё сказать. Как знакомо! Мидория помогать ему не собирался, хотя бы потому, что тоже понятия не имел, что могло бы прозвучать нормально из его уст в такой ситуации. Как-то ещё не случалось засыпать на свидании, потому что его потенциальный парень опаздывал.       Чёрт подери, как же смущающе и тупо это звучит даже в мыслях!       Положение спас официант; Тодороки сделал заказ, глянул на чай и пустое блюдечко из-под пирожного перед Изуку и наконец-то выдавил:       — Я заплачу за тебя?       — Ещё чего! — из-за неожиданности вопроса ответ получился резким и возмущённым. Мидория тут же смутился своего порыва и выпалил первое, что пришло в голову: — А откуда ты? — и тут же отругал себя — ну действительно, где мог жить парень, работающий в одном из магазинчиков Мацумото? Дурак, сказал бы ещё, что он ездит на работу с самого Хоккайдо!       Но ответ был неожиданным.       — Сидзуока, — Тодороки изобразил деревянную улыбку, что смотрелось немного страшно, на самом деле, — а в Мацумото я приехал учиться. После выпуска, вот, согласился помочь знакомым с их магазином, а потом сразу домой. А ты?       — Как ни странно, тоже из Сидзуоки, — Мидория опустил взгляд, разглядывая собственные сцепленные в замок пальцы. Они жили в одной префектуре большую часть сознательной жизни, а встретились только здесь, в Мацумото. И то благодаря случаю. Точнее говоря, беспардонности Бакуго, которого не волновала табличка «Закрыто» на двери магазина. — И тоже для учёбы приехал. Только, наверное, останусь здесь навсегда. Мне нравится этот город.       Разговор неспешно потёк по безопасным темам — семья, детство, учёба, музыка, артисты и мангаки... У них удивительно совпадали вкусы, и даже когда выяснялось, что интересы или предпочтения всё же противоположны, удавалось нормально высказаться, а не перейти в грязный спор. Когда разговор как-то неожиданно перешёл на личные темы, Мидория осознал, что говорит в основном сам, а Тодороки внимательно слушает, склонив голову, лишь изредка направляя разговор и старательно избегая рассказов о своих родителях. Прежде чем он успел обдумать возможные причины этого, сам собой вырвался вопрос:       — А твоя мама? Наверное, тоже отказывалась отпускать тебя так далеко?       Не успев договорить, Мидория побагровел и пожалел о сказанном. Рядом с Тодороки он становился на редкость бестактным.       — Мама… Она… — Тодороки некоторое время молчал, глядя куда-то за спину Изуку пустым взглядом, а потом на одном дыхании выпалил: — Отец женился на ней не по любви, а потому что это был выгодный для него союз. Своим давлением и отношением он довёл маму до психической больницы. Точнее, сам туда и определил, после того как она напала на меня, увидев во мне своего деспота.       Тодороки мельком коснулся шрама на лице кончиками пальцев.       — Мне… мне так жаль, — только и сумел выдавить Мидория, когда справился с эмоциями. Жалость захлестнула его, заполнив опустевшую после исчезновения шока, стыда и удивления голову. — Прости, нельзя было…       — Ты не знал, — неловко пожал плечами Тодороки и вдруг нахмурился. Изуку проследил его взгляд, не заметив, как собеседник заливается краской, и…       Ой.       Они держались за руки. Грубая, со шрамами, ладонь Мидории смотрелась чуждой в изящной ладони Тодороки, но эти белые пальцы так сильно вцепились в неё! Словно в спасительную верёвку, не дающую свалиться в бездну. Вот хватка осторожно разжалась, оставив после себя красные следы на смуглой коже. Мидория, опустив голову, досчитал до десяти, пытаясь восстановить душевное равновесие, поднял взгляд…       Чтобы наткнуться на бордового Тодороки, похожего на готовящийся взорваться вулкан. Изуку не удержался от смешка. Что же, по крайней мере, он нашёл кого-то такого же стеснительного, как он сам.       «Интересно, а что будет после первого поцелуя? Надеюсь, нам не придётся вызывать скорую помощь»       Пережив очередной эмоциональный коллапс, Мидория скомкал эту мысль и сжёг её на огне своего смущения. Вот почему! Почему он об этом вообще подумал!

***

      Хрустел под ногами снег, податливо прогибаясь и застывая цепочкой следов. Ломался с треском тонкий лёд под их ногами. Играли искры света фонарей на покрывающем голые ветви деревьев белом великолепии, превращая всё вокруг в бриллиантовое море. Этот свет отражался в их глазах.       Двое неторопливо шли по дорожке безлюдного парка, держась за руки и негромко переговариваясь. Если бы каждый из них окончательно избавился от тяжести старых убеждений и стеснения, они бы точно признались, что в этот миг были наконец-то счастливы.       В этот миг, и в каждый следующий в их сплетённых судьбой жизнях.