Иллюзорность восприятия

- Ты что-то вчера говорил про источники вдохновения, Питер, - сказала Сьюзен, когда они оба сидели в библиотеке и просматривали рукописи Великодушной: в последнее время их набралось так много, что девушка махнула рукой на попытки их должным образом отредактировать и привести в порядок. - Да, у меня много таких… Отдельные фрагменты из книг, которые мне запомнились, цитаты, поступки людей и образы книжных персонажей… Наверное, такие благородные и подходящие образцы для подражания есть у всех и у каждого. А иначе зачем мы здесь?.. - Знаешь, я иногда понимаю, для чего мы вернулись обратно в этот холодный, греховный мир из страны, которой правила Любовь… - задумчиво произнесла Сьюзен. – Вовсе не потому, что мы её не заслужили – нет, мы никогда не получаем столько добра, сколько мы на самом деле заслуживаем. И дело даже не в том, что мы обречены быть обусловленными материально или что-то в этом духе… Просто вот так вот как-то получилось. Да, так получилось, как бы смешно это не звучало… Потеряла мысль, - задумалась Сьюзен. – В последнее время я вообще всё чаще забываю о том, что хотела сказать: может быть, то, что я забываю, несущественно, поэтому я это и забываю?.. Я пришла к выводу, что мы пришли сюда для работы. Вообще любой человек приходит в мир для работы – для тонкой и точной работы с формами, и по Юстэсу как по типичной Деве это видно. По сути, его деятельность в Нарнии на посту главного советника сводилась к очень важной обязанности: приводить в порядок богатое, но беспорядочное, и структурировать всё то бесформенное, за что не осмелился взяться ни один другой придворный, даже из самых смелых. Никому не было под силу делать то, что он делает. - Боже, сколько же мы там тогда всего проворотили!.. – вдохнул Питер. – И, надо сказать, этот труд был мне в радость – такая идиллия!.. Все мы жили мирно и счастливо, не в пример этому ветшающему миру, полному страдания и страха, сомнений и разочарований… Эта Земля Печали – лишь печальное преддверие к лучшей жизни, и все мои упования возложены на Нарнию, а до того… В общем, что это я переливаю из пустого в порожнее избитые истины, которые вам уже, наверное, надоело слушать?.. Вот послушай… У профессора Керка есть в один знакомый друг, к которому он ездил недавно. Кажется, этот преподаватель сочиняет что-то, свой мир или что-то вроде этого… Этот человек читал профессору из своей книги. Когда я услышал этот отрывок, я понял, что это то самое выражение моего мировосприятия: «…Но Илуватар поставил условие — или, быть может, к этому призвала их любовь, — что сила их впредь должна пребывать в Мире и быть неразрывной с ним, покуда он существует, дабы они были жизнью Мира, а он — их жизнью. Потому и зовутся они валарами — Стихиями, или Силами Мира. Когда же валары пришли в Эа, то поразились и растерялись, ибо не было там ничего, что узрели они в видении, и все было предначально и бесформенно — и повсюду царила тьма. Ибо Великая Песнь была лишь ростком и цветением мысли в Чертогах Безвременья, а Видение — лишь прозрением; а сейчас они пришли в начало Времен; и, поняли валары, что мир предначертан и предпет и им должно создать его. Так начались их великие труды в пустотах неизмеренных и неизведанных и в веках бессчетных и позабытых, покуда в Глуби Времен среди обширных чертогов Эа не настал час и возникло место для сотворения жилища Детям Илуватара». - Красиво, - сказала Сьюзен. - Вот как-то так… Не побоялись труда эти создания оформлять первобытный хаос, определять стихии и ими определяться. - Что интересно, нас призывает в этот мир не слепые силы случая… Есть какая-то закономерность. Здесь говорится о любви, я думаю, что именно она вернула нас из Нарнии снова в Лондон: значит, мы ещё зачем-то нужны этой грустной планете, значит, кто-то в нас ещё нуждается, хотя мы сами слабы и переменчивы от греха и немощи человеческой. - Кто бы нас спросил, хотим мы жить или нет, - бросил Юстэс, который вошёл в библиотеку и водрузил на стол «Афоризмы житейской мудрости» Шопенгауэра. – Очень умный был мужик и вовсе не смотрел на жизнь через розовые очки. Лучше бы этому миру вообще не существовать: в глубине души я всегда буду лелеять эту во многом правильную и вполне обоснованную надежду. - Однако и этот зануда признал, что миром помимо злобы и эгоизма движет ещё и сострадание, - заметила Сьюзен. – Хотя я и сама раньше любила его читать, неужели я сама такая же?.. Сострадание – основа всей морали. Что бы мы делали без этой вселенской сути и лада всех вещей? Мир определяют великие силы и законы, и сострадание – не качество, но один из таких законов, самый, наверное, непреложный из всех и вечный, как сама вселенная. - Иногда нам кажется, что в этом мире так мало любви… Её утомлённым нежеланным крылышкам просто не находится места в нём. К сожалению. Но она есть, и надо её искать, тогда, быть может, мы не будем думать о нём так плохо, - Сьюзен развернула один из своих тщательно составленных конспектов. - Это редкий дар – увидеть в низших формах божественное начало и создавать что-то из того, что другие отбросили бы как ненужное, - сказал Юстэс. – Не у каждого на это хватает ума и способностей, а, главное – таланта и трудолюбия, без которых немыслимо ничего подлинно совершенного. - Слушайте, что я выписала, работая с древними источниками, - улыбнулась Сьюзен, раскрыв дневник на странице, заполненной витиеватым почерком – так строчила Великодушная, когда была влюблена или была чем-то очень вдохновлена. Это писал Григорий Богослов о своём даре, не правда ли, прекрасные слова: «Сей дар приношу я Богу моему, сей дар посвящаю Ему: это одно, что осталось у меня и чем богат я; от всего прочего отказался я по заповеди Духа; все, что ни имел, променял за драгоценную жемчужину. Только словом владею я, как служитель Слова; никогда добровольно не хотел бы пренебрегать этим богатством, я уважаю его, дорожу им, утешаюсь им более, чем другие утешаются всеми сокровищами мира. Оно - спутник всей моей жизни, добрый советник и собеседник; вождь на пути к Небу и усердный сподвижник». Чем-то напомнило мне это слова Паскаля о том, что художник жертвует Богу свой дар, как Магдалина когда-то пожертвовала своей красотой. - Иногда так жалко красоту!.. - вздохнул Юстэс. – Особенно красивых людей. Умрут они – и память о них останется только в песнях. - Но всё-таки останется - а, значит, она никогда до конца не умрёт, - сказал Питер. - Красота – это главный атрибут Бога, даже, наверное, Совершенство не определит Всевышнего так точно, как это качество, которое, будучи явлено нам во всём блеске своего величия, ослепит нас: так Любовь, явленная во всей полноте, может обратить человека в пепел. Недаром Данте жмурился в Эмпирее!.. - Значит мы вернулись обратно, чтобы служить мировой красоте, - отозвалась Сьюзен. – Раз уж нам было даровано больше, чем многим из тех, кого мы знаем, то, наверное, мы должны хоть как-то облегчить тяжесть и скорбь этого мира, привнеся в него хотя бы малую частицу божественного огня. - Некоторые рыцари и пираты красоты берут от искусства тысячи счастливых часов, не давая им не единой минуты своего собственного творческого горения, - хмыкнул Эдмунд. – Вот он – эстетический эгоизм в чистом виде. - Это так прекрасно – горячее излияние себя в мгновениях чистейшей красоты!.. – воскликнула Сьюзен. – Я помню, в Нарнии я была так счастлива, когда имела возможность творить её сколько душе угодно: это было бесконечной радостью, здесь нам, увы, такой недоступной… - Фантина из «Отверженных» ради своей дочери отказалась от всего, даже отдав два передних зуба, а потом пошла на панель, чтобы прокормить Козетту, - сказал Питер. – И мало ли знает земля примеров подобной самоотверженности, ведь путь человечества никогда не был гладок и беспрепятственен: он усеян колоссальными развалинами… Потому-то иногда и кажется, что красота не спасёт мир, но это вовсе не так. Значит ли то, что мы, вынужденные так остро ощущать порочность и несправедливость жизни, её тяготы и скорби – а это невозможно, чтобы хотя бы отзвуки этого грустного тимпана не доходили до нас, - должны быть безразличны к засилию безобразия?.. Меня всегда удивляла эгоистичность рассказчиков «Декамерона», которые развлекались за городом, в то время как вся Флоренция подыхала от чумы. - Ах, «Декамерон»! – рассмеялась Люси. – У них там такие забавные имена! Кстати, недавно прочитала, что, возможно, семь дам-героинь повествования символизируют четыре натуральных добродетели - Благоразумие, Справедливость, Воздержание и Стойкость, и три богословские - Вера, Надежда, Любовь; а троица юношей - это три традиционные деления души древними греками - Разум, Гнев и Страсть. - Подозреваю, что это – весьма условное деление, - сказала Великодушная, которая всегда с большой осторожностью относилась к непроверенным теориям. - Миром движет эгоизм, - хихикнул Юстэс, - ты же сама сказала, Сьюзен!.. Козетте, кстати, не помогло то, что Фантина принесла такую жертву. Девочка всё равно страдала, да ещё как – где же справедливость? - Вот именно, здесь её не дождёшься, - буркнул Юстэс. – Как ни крути, а жизнь дерьмо и люди тоже – дерьмо. - Вы такие оптимисты, что прямо не могу, - Люси захлопнула книгу, которую просматривала. – Джадис тоже посмеивалась, спросив у Аслана о том, где его «хвалёная любовь», когда, казалось, все оставили его. Не забывайте, что высшая октава Весов – это мир, увиденный глазами Будды, а он, как известно, когда достиг Просветления, понял, что кажущаяся несправедливость мира – лишь иллюзия, не более того. - Как и весь мир, - добавил Питер. - Как и весь мир, - согласилась Сьюзен. – Приходится принимать это как данность. - И всё же я был счастлив каждой слезе, которую уронил, читая это великое произведение. Слёзы – лучшая награда художнику. Так было во все времена, - тихо добавил Эдмунд.