Реки любви

Беларусь, Минск (1985 год)

      В коридорах театральной студии «Ронд» по обыкновению шумно. Юноша, стоящий у окна, устало откладывает книгу на подоконник и трёт глаза. Ему до сих пор не ясно, кого конкретно ждать. Ирина Васильевна третий день подряд интересуется у него, подошёл ли к нему какой-то Лёва и взял ли список литературы?.. Не подошёл.       - Эм... привет.       Он оборачивается и видит перед собой девчонку лет тринадцати, сжимающую пальцами красно-черный портфель. Румянец на щеках её выдает. Юноша ухмыляется, ожидая, что очередная малолетка пришла выразить своё восхищение таланту местной знаменитости.       - Привет, чего хотела?       - Маркова сказала взять у тебя список литературы. Она считает, что я недостаточно начитанна для «Ронда».       - Так это ты – Лёва? Интересно девки пляшут…       - Это долгая история. Так ты дашь список или нет?       - Вот. – Шура тут же протягивает ей список, едва соприкасаясь с чужими пальцами. – Долго же ты за ним шла. Уже неделю таскаюсь.       - Спасибо.       Она уходит одна, даже не попрощавшись, что по странному глубоко задевает юношу. Он мотает головой, стараясь выбросить любую мысль об этой несуразной девчонке из головы. По пути вспоминает, что указал в списке книги, большинство из которых можно найти только в Ленинской библиотеке.       Приблизительно через месяц, идя из школы на встречу с приятелями, он улавливает гогот парней вперемешку с ругательствами. Завернув за угол, Шура оказывается свидетелем какого-то нелепого петушиного боя: тонкая девчушка сидит на спине у местного хулигана Пашки, лупит того красно-черным портфелем по голове и что-то при этом истошно орёт. Он узнает портфель. И девчонку тоже.       Когда Пашка сбрасывает её на землю и замахивается для удара, Уман решает вмешаться.       - Эй, парни, отвалите от неё! – он подходит ближе, загораживает собой малолетнюю оторву. В этот момент он вдруг чувствует себя на каком-то новом, но очень важном месте. – Остыньте.       - Уман, я тебя уважаю, но не лезь, а то хуже будет. Эта мелкая заноза сама напросилась…       - Я сказал, чтобы ты отвалил от неё. Хочешь в ментовку опять загреметь?       - Ты!.. – Пашка осекается и щурит глаза, вглядываясь в лицо местной школьной знаменитости. Авторитет Умана перевешивает желание удушить надоеду. – Должен будешь.       Хулиганы уходят. Шура оборачивается, чтобы помочь девчонке встать, и видит, как та, прихрамывая, бредет прочь, волоча за собой портфель.       - Эй, вояка, стой! – он догоняет её, заставляет остановиться и предлагает проводить до дома. Эта самая «Лёва» что-то недовольно шипит и дёргает из его рук портфель. – Да тише ты! Я всё равно тебя провожу, можешь ворчать сколько угодно.       Они медленно идут к ней домой. Молчат. Девчонка постоянно косится на него, явно продумывая план побега, но Шура готов в любую минуту броситься следом.       - Всё, – чеканит та, глядя на него исподлобья. – Дальше не нужно.       - Дома кто-то есть?       - Нет. Не знаю. Тебе-то что?       - Надо обработать ссадины.       Родителей дома не оказывается, что как-то даже напрягает юношу. Не очень бы хотелось попасть в неловкую ситуацию с родителями той, которую едва знаешь. Да ещё и все эти синяки и пятна на одежде…       - Всё. Иди.       - В кого ты такая упёртая?       «Лёва» хмыкает, бредёт к узкой белой двери, по дороге стягивая грязную одежду. Он замечает, как обнаженные острые лопатки мелькают, а ее старый свитер падает на пол. Девочка скрывается за дверью и скоро слышится шум воды.       «Ванная», – думает Шура, снимая обувь.       На кухне, пока кипит старый чайник, он осторожно обрабатывает ссадины йодом, немного забавляясь насупившейся хозяйкой.       - Тебя как хоть зовут-то по-настоящему?       - Лёва.       - А мама как называет?       - Лёва.       - Врёшь. Не могут девчонку звать Лёвой.       Чайник противно гудит, хозяйка дома ломано вздрагивает и спешит выключить плиту. Разливая черный чай по кружкам, она вдруг тихо-тихо шепчет одно простое слово: Олеся.       И для него это слово в один момент значит так много.       Оказывается, это имя ей не нравится, а та детская история с львиным клыком играет на руку уже столько лет. Она – Лёва. Необычно, воинственно, царственно. Очень подходит. Но Шурик придумывает ей кое-что иное, и новая производная двух совершенно разных имён мгновенно приживается – Лёся.       - А ты зачем в Минск переехал?       - Хотелось большего развития. В музыкальном плане.       - Ааа... ну да, ты же гитарист. Неплохо.       - Что именно? Играю неплохо?       - Да, слушать можно, - она отворачивается так, будто скучает, но на самом деле ей жутко неловко сидеть на собственной кухне со старшим. Шуру её слова веселят. - Всегда хотела научиться играть на гитаре, да вот... никак.       - Ещё не поздно.       Он хмыкает, рассматривая девочку, пока та не видит, и замечает на шее львиный клык на шнурке. Кхм, надо будет узнать не тот ли это клык, от которого пошло странное прозвище?..       - И кстати… книги, которые ты указал в списке… – она вдруг удивительно робко поднимает на него взгляд и видимо ждет какой-то микро-реакции, чтобы продолжить говорить. Шура замирает с чашкой чая в руках и встречает её взгляд. Глаза у неё серо-голубые, ясные. – Я нигде не могу их найти. Весь город обошла. Уже было подумала, что ты решить поиздеваться.       - Я… если честно, я этот список написал только, чтобы Васильевна отстала. Эти книги есть только в Москве, в Ленинской библиотеке.       - Я почему-то не удивлена, – хмыкает Олеся, и Шура замечает, как подрагивают её ноздри от недовольства. Интересно. – Но знаешь, большой шкаф и падает-то громче.       Она встает и покидает кухню, хлопает какая-то дверь, видимо ее спальни, а юноша сидит и никак не может понять, причем тут шкаф. Потом до него доходит: это намёк на его зазнайство. Она явно не считает его кем-то знаменитым и скорее всего считает, что эта популярность кратковременна и только на период школы. Впервые в жизни Шуре хочется сделать все, чтобы удержать её. Их обеих.