Реки любви

Концерт The Best of, Эстония, Таллинн (24 августа 2016г)

      - Я знаю, что этим летом вы завершили тур, который длился два года, в поддержку альбома «16+». А всё-таки время отдохнуть у вас осталось? Купались, загорали где-то?       - Да, у нас был небольшой отпуск в мае, летом, а сейчас 4 сентября на месяц мы все уйдем в отпуск.       - То есть летом вы практически не отдыхали?       - Мы сейчас находимся в процессе записи трёх пластинок. Во-первых, 2 сентября выйдет первый сингл с нашего нового альбома. Песня называется «Лайки». Выйдет и клип, и песня. Сам альбом, я думаю, появится в конце весны следующего года. Во-вторых, в Праге мы записали ещё один альбом с симфоническим оркестром, там будет двенадцать уже известных песен. И мы еще делаем один саундтрек с Михаилом Каресёвым, пока не скажу для чего. Поэтому мы всё лето практически просидели в студии, играли концерты. Сейчас самое время отдохнуть.       Журналистка ещё о чём-то спрашивает, Шура отвечает совершенно искренне, но в тоже время как-то на автомате, раздумывая о том, где именно сейчас находится Олеся. Они условились дать интервью раздельно, так что сейчас жена была, скорее всего, в спортзале, а дети с родителями. Наверное, так.       - Я не сторонница кому-то что-то окончательно запрещать, – она небрежно касается светлой челки, смотря куда-то перед собой. В голове мельтешит мысль о том, что за один только год всё так кардинально поменялось. У них внутри – новые мысли, чувства, ощущения и песни, Таллин же остался прежним. – Всему надо знать меру.       - Это точно, – соглашается та же журналистка со словами Лёси спустя полтора часа и лучезарно улыбается. По обыкновению из Олеси что-то выцепить гораздо сложнее, чем из Шуры, многие журналисты давно это поняли. – Лёва, так получилось, что год назад мы общались в Таллине с вами, Шура тогда приехал только на следующий день, – ей до сих пор забавно слышать в разных странах от разных людей с какой легкостью те называют её по детскому прозвищу, игнорируя и возраст, и статус, и наличие двух официальных имён. Эта небольшая игра никогда не надоедает, только веселит. – Сегодня тоже не получилось, к сожалению, вас поймать. Я знаю, что в этот раз в Эстонию вы тоже приехали не вместе, а с разницей во времени. Это случайно у вас так получается или вы специально отдыхаете друг от друга в поездках?       - Я ездила на день рождения к друзьям. Был юбилей, очень плотно отмечали. Наелись, – ей пока сложно отвечать на подобные вопросы быстро и легко, но Олеся очень старается. – Это одна из причин, почему сегодня с утра я побежала в спортзал.       И надо бы обязательно криво усмехнуться. Отлично, сделано. Лёся практически не поднимает взгляд на журналистку, смотрит перед собой и постоянно складывает руки в замок, касается кольца. Ей некомфортно сидеть вот уже какой раз одной на подобных мероприятиях, но вряд ли с Шурой было бы комфортней. Вряд ли.       Думает совершенно о другом: о том, что необходимо отбросить всё ненужное и сконцентрироваться на работе. Это важно. От неё многое зависит, она же лицо группы, она не должна портить своей кислой мордой праздник. Не этого ждут те, кто сегодня вечером будут петь с ней хором.       Девушка, видимо заметив её не расположенность к душевным беседам, начинает задавать классические вопросы о песнях, концерте и тому подобном, и Олеся про себя выдыхает с облегчением. Можно говорить заученный текст и перестать ожидать подвоха на тему личной жизни. Кое-где в "желтушках" итак уже встречаются статьи об их размолвке, нечего это подкармливать.

***

      Монастырь Святой Бригитты встречает Олесю спустя шестнадцать лет в своём привычном молчаливом и каком-то улыбчивом великолепии. Женщина улыбается.       - Ну, привет.       В этих геометрических серых развалинах столько веры, столько воспоминаний, что становится вдруг нестерпимо холодно. В конце августа-то, ага. Олеся обхватывает себя руками, обводя взглядом каменные кресты, узкие тропки и причудливой формы деревья. Место здесь особенное, спору нет.       Ей не хочется припоминать какие-то интересности о монастыре, которые им с Шуриком рассказывал приятель почти двадцать лет назад во время съёмок клипа, своих хватает. Она помнит каждую мелочь, трепетные объятья, встречу заката здесь, на основаниях разрушенных стен.       Она вспоминает, как писала на кухне песню, как не давала слезам взять вверх, как Шура кричал, что скоро уедет и никогда не вернётся в Белоруссию, и с пеной у рта доказывал Олесе правильность своего выбора. Ей и тогда, и сейчас кажется, что всё в жизни идёт по бесконечному кругу, а приход к таллиннскому монастырю это только подтверждает.       - Боже… как же всё непросто, – женщина взъерошивает свои остриженные волосы, запрокидывая голову. – А если задуматься, ведь ровно шестнадцать лет прошло.       Они объездили в 2000-ом году многие города России, Украины, Белоруссии и Прибалтики, и, заехав в Таллин с концертом, сняли клип на песню «Серебро». Олеся тогда впервые услышала от Шуры сомнения по поводу его брака с Викой.       Сидя на том самом месте, где годы назад Шура шепотом признал, что она ему «дороже всех в мире, ближе кого-либо», Олеся ощущает, насколько картонными, ненадежными бывают слова, и что она права, судя людей по поступкам.       - Я не знаю, где мы ошиблись в расчётах, Шур, – шепчет Олеся, крутя на пальце обручальное кольцо. Летний ветер обдувает её загорелую кожу, но отчего-то так холодно где-то внутри. Тропки внезапно складываются в мощёные улочки, и Лёся трясёт головой, стараясь прогнать странное видение. – Не знаю, не знаю…       Шура кивает на слова матери, прогуливаясь в этот самый момент по улочкам Старого города, и вдруг вскидывает голову: Леська. Он тут же ощущает закатное таллиннское солнце на своей коже и видит что-то странное перед глазами, будто находится не здесь, а где-то ещё. Мотает головой.       Отец что-то спрашивает у него, и Шура на автомате отвечает, улыбаясь. Как же сложно быть искренними в их положении. Даже с семьей. Должны улыбаться и шутить, должны играть свои роли, а внутри неостановимо у обоих горланят израненные душонки. И как Олеся справляется? Как так мастерски врёт всем?       - Шур, а у вас с Лесей всё хорошо? – пока отец что-то фотографирует, мать интересуется, осторожно касаясь руки сына. Мужчина ловит себя на мысли, что хочет скинуть её руку, но вовремя себя останавливает. С недавних пор чужие прикосновения воспринимаются им довольно остро. – Ты и кольцо что-то перестал носить. – Нет, Шура не перестает носить кольцо. Просто уже не на пальце, а на шее. Так большая вероятность, что Олеся не увидит. - Не подумай, я не хочу лезть в ваши отношения, просто волнуюсь. Она мне как дочь, да и Еваша с мальчишками живут в постоянных разъездах. Ты хоть помнишь, как сыновей-то зовут?       - Эмм… Аркадий, Дима и Софокл? – его глаза блестят, и Инна Александровна смеется, хлопая Шурика по руке. – Нет, нет, не Софокл, а Варфоломей. Что ж я за отец-то?..       - Прекрати, Саша. Это смешно, но до поры, до времени. Вот где сейчас Олеся, ты знаешь?       - Она... – и Шура замирает под пристальным материнским взглядом, понимая, что и понятия не имеет, где Лёся. – С детьми?       - Дети с вашим барабанщиком. К нему жена с дочками приехала, вот они все вместе куда-то пошли.       - Ааа…       «Да, Шурик, хреновый из тебя родитель», – думает Уман, и тут же в голове раздается голос Олеси:       «Горе-родитель».       - Никудышные из вас родители, конечно, – вздыхает Инна Александровна, а подошедший Николай Иосифович неодобрительно косится на неё и добавляет:       - А мы-то, вспомни, какими были? Сашка всё время был один, мы в разъездах. Пусть сами разгребают то, что наворотили. Наше дело помочь, с чем нужно и всё. Я тут ресторан присмотрел, идёмте.       Шура ловит странный взгляд отца и вдруг понимает: отец знает. Неизвестно откуда, но знает.

***

Я всё отдам За продолжение пути, Оставлю позади Свою беспечную свободу. Не потерять бы в серебре Её одну... Заветную.       Тысячи голосов вторят ей, а пальцы знающе перебирают струны. Олеся всё также поглядывает на свои руки, когда играет. Привычка.       Одна на сцене. Одна в целом мире. В свете красноватых лучей видит всех, кто пришел на этот «праздник» и грустно ухмыляется. Только бы продержаться, только бы сделать всё, как надо. Она не имеет право на ошибку, слишком многое на кону. А в облаках Застыл луны неверный свет, И в нём Перемешались города, и я Зову её несмело. Не потерять бы в серебре Её одну... Заветную.       Краем глаза замечает Шуру и жмурится.       «Всё. После этого цирка точно в бар, надоело».

***

      Музыка глушит, играет невыносимо громко, ей хочется куда-нибудь спрятаться, желательно внутрь самой себя, вывернуть собственную кожу наизнанку и укутаться. Людей в баре так много, некоторые узнают и просят сфотографироваться или расписаться, но Олеся вежливо отказывает.       Она уже прилично пьяна, когда краем глаза замечает Яника и Макса.       «Откуда они взялись только?..»       - Лёся, а пойдем домой? Пойдем в гостиную, поспим, а? Ты и так устала на концерте.       - Н-нет, как же вы все меня достали…       Против воли мужчины затаскивают её в такси, доводят до дверей номера, и, убедившись, что Олеся преспокойно открыла дверь и зашла, расходятся. Что-то непонятное толкает её покинуть его практически сразу и выйти в коридор. Шурин номер в конце коридора, она знает. Но мужчины там не обнаруживается.       - Уман! – она стучит, оглашая на весь коридор фамилию бывшего мужа. – Это… я…       - Лесь, ты чего это здесь? – из-за соседней двери высовывается голова жены Лифшица. – Дети же спят. Иди спать, завтра вылетать же.       - Какие дети? Где?       - Ваши и наши. Отрубились в нашем номере, еще до начала концерта, так что пусть спят здесь до утра. Я уж вижу, что правильно решили.       - Что решили? – тупо переспрашивает женщина, пытаясь сфокусировать взгляд на собеседнице.       - Иди спать. Шура явно ещё с ребятами зависает. Доброй ночи.       - Будь здорова, – кивает Олеся невпопад и поворачивается к Шуриной двери. – Я подожду, мне надо ему сказать…       Шура находит Олесю уснувшей под дверью своего номера. Она напоминает ему маленькую птицу, потрепанную жизнью, но упрямо ждущую новых приключений, новых далей и получающую невероятное удовольствие от ощущения попутного ветра. Уман смотрит на часы – половина третьего ночи – и вздыхает, осторожно открывает дверь ключом, распахивает настежь, а затем аккуратно берёт жену на руки и заносит внутрь.       - Не представляю, каким чёртом ты тут вытираешь пол, но лучше сегодня побудешь со мной. Had a circular saw blade Where I should have had a heart You kept your boat afloat for so long I was trusted, I adored her And I tore it all apart I saw you try and stop the sunset on your own Twin moons on a millpond From a tumbledown barn I’ll forever want your ancient silver gravity I can still taste the heat of the sun on her skin in my arms I could fold to the cold of these January streets       В номере тихо-тихо играет забытый музыкальный центр, крутя по сотому за день разу сборник песен Джона Гранта. Настроение эта музыка создает потрясающее.       - Шур?.. – сонно бормочет женщина, чувствуя прохладу простыней. – Г-где… где мы?..       - Тшш… спи, завтра поговорим. – Шура поправляет одеяло и спешит уйти, чтобы ни в коем случае не досаждать Лёсе, но её рука быстро хватает его запястье и крепко держит.       - Не уходи, – в полумраке спальни Шура не видит мольбы и безнадежности в её серо-голубых глазах, как и она не видит удивления и горечи в его янтарных. – Хотя бы сегодня.       Он подчиняется. Олеся ложится обратно, едва соображая, что происходит вокруг. Рядом резко становится тепло, а постель тяжелеет под весом Шурика. Они оба так устали сегодня на концерте. Хотя нет, они просто устали.       - Это Джон Грант? – шепчет Олеся в темноте, чувствуя руку мужа на своём животе. Шура так же тихо отвечает «да». – Красиво. Keep your hand around the fickle flame of morning after But your smile in the half-light is Pure pillow print cheek An angel tangled in the very cloths of heaven I will be far away for a while But my heart’s staying put Warming and guarding and guiding The one that I love Warming and guarding and guiding The one that I love       - Что с нами случилось?.. Где мы так ошиблись? Я чувствую себя сбитым самолетом. Летела, летела, уверенная в собственной нужности и правильности цели, в важности работы, и вдруг… одномоментно – бах! – и грохнулась с высоты. Лежу где-нибудь в пустыне среди обломков, а ты продолжаешь лететь…       - Скорее уж лежу рядом, – замечает мужчина, а рука на животе тяжелеет. Он придвигается ближе. – Что ты там видела?       - Не помню, – выдыхает Олеся и переводит тему. Она и не хочет говорить, и действительно не помнит большую часть из того, что видела в той злосчастной московской гримёрке практически год назад. – Была сегодня на месте, где снимали «Серебро». Практически ничего не изменилось, кроме нас. Хотя… и тогда я тоже была в похожем состоянии.       - Из-за меня.       - Ты раз за разом разбиваешь моё сердце, – бормочет Лёся, вжимаясь в Шуру. Она не будет помнить ровным счётом ничего на завтрашнее утро, но опасные слова безостановочно соскакивают с языка и обнажают правду. Мужчина чувствует, как она прижимается своим лбом к его лбу и рвано, болезненно выдыхает: – Я... тебя л-люблю...       Отчего-то эта фраза отдает неохотным, но таким необходимым прощанием. Он долго старается заснуть, вслушиваясь в мерное сопение своей лучшей части, и внезапно понимает, что она уже дважды за сегодня простилась с ним: исполняя с тысячным залом "Серебро" и сейчас, прошептав заветные слова. The silence and the waiting and the rush of all aboard Fifty souls to a carriage I’m trying hard to be ignored Then my telephone shakes into life and I see your name And the wheat fields explode into gold either side of the train And the wheat fields explode into gold either side of the train And the wheat fields explode into gold