Реки любви

Минск, Беларусь (1988-1991гг)

      Олеся, пребывая в полном возбуждении, несётся по улице, размахивая школьным портфелем.       Наконец-то с чёртовой школой (читать: вечерней школой) покончено, теперь только их группа, только Шурик и эти волшебные небесно-воздушные замки в её голове. Но из-за плотного рабочего графика, вечной усталости после ночных смен Шуры на заводе, они практически не видятся. И только через полтора месяца Уман, наконец, стучится в её дверь.       - Леська, открой!       - Бегу, бегу! – он слышит шуршание тапок по деревянному полу, скрип замка. – Привет, проходи скорей! Так давно не виделись...       Они крепко обнимаются, проходят на кухню и в течение трёх часов болтают на привычные для них темы. Лёся с каким-то упоением рассматривает старшего, пытаясь решить, стоит ли рассказать ему правду. О том, что она влюблена в друга, понятно давно. Очарование Шуры действует на неё практически сразу – еще, как только она увидела его издалека в театральной студии, но в угоду натуре, признать собственную слабость не хочется даже сейчас.       - Август такой жаркий – просто жесть!       - Это точно. – Шура закуривает, прикрывая глаза, а Олеся радуется, что родители на даче уже неделю. Им бы влетело и за поздний визит, и за сигареты. – Зал ДК шинного комбината пустует по средам и пятницам с девяти вечера. Костыль предложил репетировать там. Как тебе идея?       - Полностью «за».       И понеслось… «Братья по оружию», «Берег Истины», постоянная смена состава, ссоры с отцом, страх перед микрофоном, наставления и помощь с текстами Михаила Карасёва, Костыль и его странные взгляды в её сторону, «Би-2», Бобруйский рок-клуб и Могилёвский рок-фестиваль в начале ноября 89-ого. Олеся не верила самой себе, просыпаясь в чужих городах, в окружении чемоданов и инструментов, не видя мать так долго и практически каждую минуту видя Шурика. Он всегда так мягко улыбался ей. Дом на окраине вещего сна Здесь почтальоном ветер Время сверяет в полночь луна С боем далеких часов Дом моей грусти Слабости лунной Не для кого То, что открыто, далью пролетов Ляжет на спину веков       Шура устало трёт глаза, а магнитофон устало крутит их кассету. Именно их кассету. Первый и такой долгожданный альбом «Изменники Родины», гастроли по всей стране и опьянение от желанного успеха. Олесе кажется, что спустя годы она не познает ничего лучше, что этот момент их с Шурой триумфа растянется жвачкой во времени и пространстве, и ничего не поменяется. Ничего и никогда для них не поменяется.       - ...и вот они зовут меня к себе в Ашдод. Здорово, да? С группой всё равно какая-то лажа, нам необходимо развитие...       - Ч-что?.. Подожди... Что ты сейчас сказал?       Мир на крохотной кухне застывает, сердце девочки-подростка застывает, а Шурик медленно тянет уголки рта в улыбке. На заднем фоне всё так же усердно работает магнитофон. Дом на окраине вещего сна Здесь провожают вечность То, что было, и то, что будет Снова не выскажет мне Танцуй, если хочешь, со мной Танцуй, если хочешь, со мной Танцуй, если хочешь, со мной       - Поедешь со мной?       Олеся смотрит и молчит, а потом внезапно подрывается и несётся прочь из квартиры. Юноша срывается следом, пытается ухватить за рукав безразмерной кофты, но Лёся выворачивается. Шура находит её на крыше многоэтажки и долго-долго смотрит, как сотрясаются острые плечи, как ветер ерошит тёмные путаные кудри.       - Чего ревёшь-то?       Она вытирает рукавом нос, отворачиваясь, но Шура настойчиво поворачивает девчонку к себе. Ой, точнее девушку. Она же уже взрослая.       - Ничего. Думай, что говоришь хоть иногда.       - Но я серьезно! – Юноша убирает с её лица вьющуюся прядь и мягко улыбается. Олеся всё-таки ещё такая маленькая. – Я думал долго, прежде чем тебе сказать.       - Мало значит думал.       - Олеся! – он повышает голос и тут же замечает новую слезу, катящуюся из её левого глаза. Осторожно, стараясь не спугнуть, Шура подносит большой палец и медленно убирает солёную влагу. – Ты меня вообще слышишь? Я предлагаю тебе поехать со мной. Точнее, я хочу, чтобы мы поехали вместе.       - Н-нет, – мотает головой девушка, стараясь не думать о том, как заходится сердце от близости друга.       - Ты подумай!       - Нет!       - Страна загибается, развития для групп вроде нашей нет! Что ещё тебе не ясно? Хочешь до старости разъезжать по фестивалям и играть для пьяниц, которые сами не знают, зачем пришли? Если это твой потолок – то, пожалуйста, оставайся! Но я хочу большего!       - Перестань…       - Ты просто боишься изменений. Боишься потерять этих сопляков, которые таскают тебе цветы и просят позвонить, да? Олеся, они того не стоят! Таких у тебя будет ещё больше и лучше!       - Дурак, ты не понимаешь!       - Это ты не понимаешь! Я не собираюсь оставаться в этой дыре!..       Они затихают, смотря друг на друга и тяжело дыша, и синхронно отходят назад. Смотрят на ночной Минкс, на крыши и улицы, и решают дать друг другу возможность передохнуть. Олеся косится на лучшего друга, рассматривает его длинные волосы, нос и шею, и вздыхает, произнося почти шепотом:       - У меня тут родители. Я…       - И у меня, – также тихо отвечает Шура, по голосу слышно, что он уже спокоен и настроен на примирение. Олеся подходит ближе и становится рядом. – Но ты смотри на это по-другому, мы же будем…       - Ладно, – перебивает его Лёся, накрывая руки друга своими. – Да, хорошо.       - Что «хорошо»?       - Я поеду с тобой, куда скажешь.       - Леськааа! – Шурик тянет её имя, подхватывает и кружит, а Олеся обнимает его за шею, стараясь свыкнуться с мыслью, что скоро покинет родину.       Отец чуть ли не громит кухню, да всю квартиру, когда Шура и Лёся сообщают родителям своё «гениальное» решение. После ухода Шурика, Бортник старший орёт ещё громче и успокаивается только, когда жена предлагает обсудить всё завтра, ведь они не ограничены по времени.       - Да может, ты ещё с крыши сиганёшь вслед за своим Шуриком?!       - И сигану! – упрямо твердит девушка, повышая голос. На отца. Кажется, впервые в жизни.       - И слышать не желаю ни о каком Израиле! Удумали! На что вы жить-то там собрались? Ладно, ваши «гастроли» по Белоруссии, а это!.. Группка ваша загнётся через день-другой, а дальше что?       - Ты не прав, это всё серьезно! Это не игры!       - Знаешь, Олеся, я в твоём возрасте тоже ради твоей мамы был готов на многое, но это перебор! И не ты должна совершать такие поступки, а он! Что, я не прав? Или он не знает, как быть мужчиной? Отрастил патлы!..       - Миша! – одергивает мужа Наталья Федоровна, указывая на Олесю. Девушка стоит перед родителями, совершенно не стесняясь слёз. – Довёл девчонку…       - Он – мой друг. У нас группа. И это не шутки, – чеканит Лёся и уходит к себе размеренным шагом.       Им не позволяют видеться где-то месяца два. Вся предновогодняя суета и магия разноцветных огоньков, игрушек без лучшего друга как-то совсем не вдохновляют, а только раздражают девушку. Но однажды Шура всё-таки приходит. И это рождает в сердце Олеси какую-то крохотную уверенность, что ему не всё равно на них. На них двоих.       - Ты совсем дурак что ли? – шепчет Лёся, помогая Шурику преодолеть скользкий подоконник. Конец декабря – не самая удачная пора, чтобы лазить по окнам. – А вдруг сорвался бы?       - Не самая плохая смерть, – он улыбается какой-то дикой, хулиганской улыбкой, и её сердце заходится сильнее. – Я же к тебе шёл. Тем более скоро Новый год, а я тебя давно не видел. Ну что? Всё ещё стережёт дракон принцессу в многоэтажке?       - Очень смешно, – фыркает та, но про принцессу запоминает. – Ты хотя бы на улицу выходить можешь.       - Да уж, дядь Миша, похоже, совсем озверел. Я это… планирую в январе лететь в Израиль. Билет – 130 рублей. Ты со мной?       - Шур…       - Давай, у тебя же оставались со дня рождения и гастролей.       - Ага, где-то 70 рублей и осталось. Весело.       - Обхохочешься. Что делать будем? – ох, Олесе всегда так нравится, когда Шурик говорит «мы».       - Ты поезжай, а я тут…       - Чего-чего?       - Да подожди ты! – она пихает его в бок. – Ты уедешь, меня выпускать начнут. Я устроюсь на работу, подкоплю и прилечу к тебе. Ты там как раз освоишься.       - Напугала.       - Лёва, почему у тебя так шумно? С кем ты разговариваешь? – голос матери раздается в опасной близости, и молодые люди синхронно замирают. Чёрт.       - Я это… вслух читаю!       - В полночь? А пораньше не хотелось? – Шурка хихикает, зажимая рот ладонью, и встречает укоризненный взгляд Олеси. Слышаться шаги и недовольный голос отца:       - Я сейчас выкину все твои книжки, если ты не ляжешь спать! – дверь комнаты распахивается, включается свет, и на пороге возникает Михаил Васильевич. Секунда – и он открывает рот, выражая своё негодование: – Вы совсем ополоумели?! Ты что тут, сопляк, делаешь?       - Папа! – Олеся кидается отцу наперерез, но её довольно грубо отталкивают в сторону кровати. Мужчина хватает Шуру за руку и тягает в сторону входной двери.       - Что бы я тебя больше не видел рядом Лесей!       - А то что? – Шура вдруг смелеет, вырывается из захвата и встречает разъяренный взгляд родителя. – Что вы сделаете? Запрете её на всю жизнь?       - Нет, запру тебя. За проникновение в чужую квартиру существует уголовное наказание. В тюрьму захотелось?       - Миша, ну не надо так, они же дети…       - Уходите, молодой человек. В тринадцать лет ещё в игры играть простительно, но в двадцать из-за этих бредней покидать родную страну… Уж извините…       - Хорошо, я уйду, но выпустите Олесю. Здесь нет её вины. – Шура бросает грустный взгляд на подругу и добавляет: – И, Михаил Васильевич, вы не переживайте, я через месяц уже уеду. Всё скоро закончится.       Им разрешают видеться только через неделю и то недолго. Где-то по два часа каждый день. Олеся с Шурой часто молчат. Сидят, прислонившись друг к другу, и не обмениваются лишними словами. Времени слишком мало, чтобы тратить его на разговоры. I have stood here before inside the pouring rain With the world turning circles running 'round my brain I guess I'm always hoping that you'll end this reign But it's my destiny to be the king of pain There's a king on a throne with his eyes torn out There's a blind man looking for a shadow of doubt There's a rich man sleeping on a golden bed There's a skeleton choking on a crust of bread King of pain       - Лёв?       - М? – он очень редко зовёт её по детскому прозвищу, давно уже придумав для этого свой вариант. Девушка вздрагивает.       - Ты по мне скучать-то хоть будешь?       - Господи… Шура, какой же ты глупый.       И больше за этот вечер они не произносят ни слова. Через два дня – 28 января 1991 года – белый огромный самолёт поднимает Шуру в воздух, и Лёся вдруг отчётливо понимает: он больше никогда не вернётся.