Te amo est verum

Ante bellum перед войной

Очередная тренировка начинается для Эммы со встречи с Паэтусом: он ждет ее у выхода из лудуса и заступает дорогу. – Что это было вчера в молельне, а, Эмма? – спрашивает он вкрадчиво. – Может быть, мне пожаловаться отцу на твое отвратительное поведение? Эмма стискивает зубы и молчит. Хочет жаловаться – пусть жалуется. Она останется при своем. Он не смел бить Регину и рвать на ней украшение. – Я не слышу ответа, – Паэтус подходит ближе. От него пахнет лавандой, может быть, поэтому он так спокоен. Эмма напрягается, но голос ее звучит спокойно, когда она говорит: – На все твоя воля, господин. Паэтус обнажает зубы в улыбке, но глаза его не смеются. – Вот тут ты права. Захочу – и расскажу отцу. Захочу – возьму тебя силой и заставлю ублажать, как тебе и не снилось. Эмма вздрагивает, но больше по привычке. В последнее время ее окружает слишком много насилия и угроз, она не то чтобы привыкла к этому, но постоянно бояться очень утомительно. Она знает, что настоящий страх придет в случае неотвратимости происходящего, а пока что, возможно, стоит отпустить его. Паэтус, очевидно, ждет, что она скажет или сделает что-нибудь, но Эмма не двигается и не планирует повторять очевидное. На все действительно воля хозяев, от ее желания или нежелания ничего не зависит. А Паэтусу прекрасно известно, что Аурус думает по поводу своих гладиаторов – или, по крайней мере, некоторых из них. В кои-то веки Эмма ощущает некую защищенность, и ей это нравится. Мимо проходят гладиаторы, и Паэтус отступает в сторону. Эмма пользуется моментом, сливаясь с толпой, и уходит на арену. Август уже ждет ее и первым же делом сообщает: – Ты будешь сражаться предпоследней. Эмма, взявшаяся за меч, недоуменно останавливается. Август с досадой машет рукой: – Да не сейчас! На играх! – О, – только и говорит Эмма, а у самой сердце выпрыгивает из груди. Она старается не думать об этом, но назначенная дата приближается, и с каждым днем все больше кажется, что навыки не помогут ей достойно показать себя. Август внимательно смотрит на нее и заявляет: – Ты должна радоваться: обычно женщин ставят в самом начале, чтобы они разогревали толпу. Но Аурус пошел на риск. Он очень много поставил на тебя. Наверное, это должно подбодрить Эмму, но она только больше впадает в уныние. А если она забудет, как драться? Если уронит меч? Если во время боя на ней развяжется доспех, и она окажется голой? Руки сами опускаются, и Лепидус, давно уже вставший напротив в боевую стойку, недоуменно спрашивает: – Что, все отменяется? – он хмыкает: – Я выиграл? Эмма ловит на себя вопросительный взгляд Августа и мотает головой. – Я готова, готова! Так. Встряхнуться. Выкинуть лишние мысли. Крепче сжать меч. Это будет ее бой. Только ее. И никто и ничто не помешает. Она обязана победить. Они долго танцуют с Лепидусом, то сближаясь, то отдаляясь. Мечи время от времени скрещиваются, высекая искры, но никто не спешит идти в полноценную атаку. Август нетерпеливо кружит рядом и пытается заставить сражаться активнее, однако сегодня, видимо, солнце светит как-то по-особому, потому что и Лепидус двигается как сонная муха. Под конец Август, рассердившись, прекращает бой и прилюдно высмеивает обоих бойцов под одобрительные выкрики других гладиаторов. Но Эмма чувствует только облегчение, когда покидает арену. Ей нет покоя со вчерашнего дня, и виной тому вовсе не почти исчезнувшие сожаления о Капито. Она думает о Регине. Обижается на нее за несправедливые слова. Хочет увидеться и сказать, что не имела в виду ничего дурного, что всего лишь посочувствовала из-за порвавшейся цепочки. Эмма останавливается на пороге своей комнаты и долго размышляет, чем заняться. Может быть, действительно поискать Регину? Она наверняка в домусе. Идти туда не слишком хочется – в основном из-за Ласерты. Эмму передергивает, когда она вспоминает откровения римлянки. Меньше всего на свете ей хотелось бы повторить то, что случилось в атриуме. Но каков Аурус… Он ведь должен был узнать собственную дочь! Как он допустил такое? Или было уже поздно что-то менять? В голове назойливо крутятся мысли о том, что Ласерта сказала, будто Эмма была хороша. Эмма и не хочет вроде, однако все равно немного гордится собой. Отчего-то появляется желание рассказать об этом Регине. Похвастаться. Но чем тут хвастаться, на самом-то деле? Это было постыдное зрелище. И дай боги, чтобы оно никогда не повторилось. Эмма слоняется по лудусу довольно долго. Ей нечем заняться, она изнывает от скуки и полностью понимает слова Робина, сказанные еще до боя с Лилит. Эмма как-то пожаловалась ему, что тренировки длятся от рассвета и до заката, и он ответил, что надо радоваться, что не остается времени на то, чтобы размышлять. Тогда она решила, что он не в себе: как можно радоваться постоянной занятости? Но теперь, кажется, все встает на свои места. Немного поколебавшись, Эмма все же разворачивается в сторону домуса, потом резко шагает обратно. Один! Вот кому она не помолилась вчера! И, быть может, именно из-за этого он насылает на нее леность и скуку. Боги злопамятны, если уж однажды обратил свое внимание на них, то не пытайся променять общение с ними на что-то другое. Эмма спускается в молельню, но та, как на грех, снова занята: Мария стоит там на коленях и, сложив ладони вместе и опустив голову, молча молится. Эмма замирает, чтобы не мешать, и думает, обращается ли Мария к своему богу или просит о чем-то здешних небожителей. Она приветливо улыбается, когда рабыня, услышав ее, оборачивается. – Извини, если помешала. – Ничего страшного, – весело отзывается Мария, поднимается с колен и отряхивает тунику. – Я уже закончила. Она вдруг подходит к Эмме и порывисто обнимает ее. Эмма от растерянности только разводит руки. – Это за что? – интересуется она, невольно ощущая аромат полевых трав: от Марии всегда так пахнет. И почему-то некстати вспоминается фазелийская роза. Мария отпускает Эмму и смущенно поправляет волосы, заводя выбившийся локон за ухо. – Я не поблагодарила тебя за ту ночь… – у нее сбивается дыхание, она явно принимается волноваться. Эмма успокаивающе кладет руку ей на плечо. – Все хорошо, – говорит он. – Ты просто пожалела человека. А он оказался совсем не человеком. Ей кажется, что она принимается говорить словами Регины, что, вообще-то, вразрез идет с ее собственными убеждениями. Но что случится, если она скажет Марии, что та поступила глупо, и теперь из-за нее Капито умер? Разве это кому-то поможет? – Я молилась за упокой его души, – вздыхает Мария. – Я знаю, что с ним сделали… И я была против. Но Давид даже не стал слушать. Она все еще кажется взволнованной, и Эмма поглаживает ее по плечу. С Марией она чувствует себя старшей подругой, она уверена в том, что сможет успокоить и сказать нужные, правильные вещи. Почему так не получается с Региной? Потому что той больше лет, чем Эмме? Она никогда не говорила, сколько ей. – Капито получил, что заслужил, – твердо говорит Эмма и сама начинает в это верить. – Он пытался причинить тебе боль. Гладиаторы за тебя отомстили. Теперь она смотрит на ситуацию с другой стороны, и этот взгляд тоже кажется ей правильным. Мария поднимает взгляд и смотрит на Эмму чистыми, прозрачными глазами. – Ты правда так думаешь? – она робко улыбается. Эмма убирает руку с ее плеча и убедительно кивает. – Я думаю, что тебе больше не нужно переживать по этому поводу, – мягко говорит она. – Боги не дали тебе пострадать. Радуйся. Мария кивает, потом оборачивается зачем-то и смотрит на то место, где молилась до того, как пришла Эмма. – Рабство ломает людей, – задумчиво говорит Мария. – Я хорошо помню свою жизнь до того, как попала сюда. Я бы хотела, чтобы поскорее пришел Завоеватель. Эмма знает, что Мария – и Давид – здесь уже около шести лет. Но совсем не это волнует ее сейчас. – Я так часто слышу о Завоевателе, – осторожно начинает она, – но никак не возьму в толк, кто же это? Ты расскажешь? Мария смотрит на Эмму, и на лице ее довольно испуганное выражение. – Это запретная тема, – очень тихо шепчет она. – Римляне не любят, когда рабы об этом говорят. Эмме становится еще интереснее, и она клянется, что от нее никто не услышит и звука за пределами молельни. Мария колеблется, но потом сдается. Она придвигается ближе к Эмме, обнимает ее одной рукой за плечи и принимается шептать на ухо: – Никто никогда не видел его лица, но считается, что у него несколько двойников, чтобы отвести смерть. Иные говорят, что злые ветры принесли его откуда-то с востока, но Давид убежден, что его родина – Греция. Завоеватель отбирает у римлян то, что те когда-то отобрали у греков, и Цезарь очень этим недоволен. Эмма может понять, почему. Но она молчит и слушает дальше. – Завоеватель против рабства. Ходят слухи, что раньше у него тоже было много рабов, но потом он влюбился в одну из своих рабынь, и та убедила его, что можно жить иначе. Мария отпускает Эмму и хихикает, прикрывая рот ладонью. – Представляешь? Грозным воителем управляет женщина! Она качает головой, явно не понимая, как такое может быть, а Эмме не понятно, что тут странного. У нее дома женщины могут и воевать, и править, и ходить на охоту. Конечно, если есть мужчины в семье, все это возлагается на их плечи, но ни одна из женщин не умрет, случись вдруг что с ее братьями, сыновьями или отцом. И тот факт, что этот Завоеватель слушается в чем-то свою женщину… Что ж, она внушает ему хорошие мысли. Эмма надеется, что однажды Завоеватель придет и в Тускул. Мария уходит, а Эмма опускается на одно колено и склоняет голову, прося Одина вложить в ее голову хорошие и правильные мысли, а также защитить родных и близких, дать им сил дождаться возвращения Эммы. В молельне приятно пахнет пряными травами, и после молитвы Эмма еще ненадолго задерживается, просто закрыв глаза и представляя, что она где-то на лугу. Не хватает только свежего ветра и криков птиц. – Вот ты где, – ловит ее Робин в галерее лудуса. – Регина тебя обыскалась. Сердце Эммы радостно замирает. – Регина меня искала? Где она? Эмма готова бежать хоть на край света, но Робин быстро осаждает ее рвение. – Тебя зовет Аурус. Регина просто хотела отвести тебя к нему. Радость сменяется подозрением. Что нужно Аурусу? Она опять в чем-то провинилась? Или Паэтус все-таки исполнил свою угрозу и нажаловался? Чем ближе к таблинуму, тем более мрачной становится Эмма. Она понятия не имеет, чего ожидать. Некстати вспоминается вчерашнее откровение Ласерты, и совсем уж неприятно получается тогда, когда Эмма входит в таблинум и видит, что Ласерта стоит у дальней стены, и лицо у нее злое и обиженное одновременно. – А, Эмма, вот и ты! – радостно произносит Аурус, поднимается из-за своего стола, заваленного табличками и свитками. – А мы тебя ждем! Эмма непонимающе переводит взгляд с него на молчащую Ласерту и обратно. – Господин? – вопросительно произносит она. Что происходит? Зачем они ждут ее? И – вместе? Страха нет, но беспокойство не унять. Эмма не думает, что ей сделают что-то плохое, однако во что это может вылиться… Аурус машет ей рукой, потом подходит к дочери и велит: – Извиняйся. За вчерашнее. Живо! Эмма холодеет. Что? Он требует, чтобы госпожа извинилась перед рабыней? Это немыслимо! Это против правил! И Ласерта, судя по ее разгневанному лицу, думает то же самое. – Господин, не надо, – пытается протестовать Эмма, но Аурус с прищуром смотрит на нее. – Кто разрешал тебе говорить? Эмма покорно умолкает, опуская глаза и принимаясь рассматривать собственные сандалии. Сердце выпрыгивает из груди. Ей не нужно никаких извинений! Зачем Аурус это придумал? Неужели он не понимает, сколько неприятностей ей это сулит?! Ласерта молчит, и Аурус поторапливает ее: – Мы не можем сидеть здесь весь день. Эмма жмурится, когда слышит, как Ласерта цедит: – Извини. – Громче! – требует Аурус, и Ласерта едва ли не кричит: – Прости меня! – «Прости меня, Эмма!» – Прости меня, Эмма! Эмма жмурится еще сильнее, затем выдыхает и поднимает голову. Во взгляде Ласерты – чистая, ничем не разбавленная, ненависть. Римлянка не забудет это унижение, в этом можно не сомневаться. Аурус довольно говорит дочери: – Вот и хорошо. А теперь, – он оборачивается к Эмме, – скажи, что ты простила ее. Эмма сглатывает. Аурус безумен. Зачем он стравливает их? – Я простила ее, господин, – заученно произносит она, но Аурус хмурится: – Обращайся к ней, не ко мне: госпожа… Взглядом Ласерты можно замораживать воду. Эмма смотрит на нее и будто сама замерзает. – Госпожа, – повторяет она, и Аурус снисходительно подсказывает ей: – «Я прощаю тебя…» – Я прощаю тебя, – покорно говорит Эмма и видит, как искажается презрением лицо Ласерты. Можно подумать, ей есть дело до прощения рабыни. Но зато ей наверняка будет дело до того, как закопать эту рабыню под ближайшей колонной. Аурус довольно потирает руки. Ему нет дела до того, как смотрят друг на друга две женщины, что испытывают, играя роли в этом неприятном спектакле. Ласерта покидает таблинум сразу же, как отец позволяет ей это сделать, а вот Эмме приходится задержаться. Аурус отходит к своему столу, наливает в чашу немного вина из кувшина и пьет, на этот раз ничего не предлагая Эмме. Но той и не хочется. В голове у нее только одна мысль: как выйти живой из всего этого? Робин предупреждал, что Ласерта злопамятна, и Эмма никогда не стремилась прочувствовать это на своей шкуре. Теперь, видимо, придется. Зачем, ну, зачем Аурус устроил все это? И ведь не спросить, не укорить, не потребовать вернуть все назад. – Знаешь, почему я так поступил? – говорит вдруг Аурус. Хочет ли он пооткровенничать с рабыней или заметил непонимание Эммы – неважно. Главное, помотать головой. Аурус неспешно смакует вино, потом бросает: – Ласерта пьет. И как бы я ни старался это скрыть, скоро правда выйдет наружу. Тускул будет обсуждать не меня и моих славных гладиаторов, а меня и тот позор, которым покроет меня собственная дочь. Он старается говорить небрежно, но Эмма отчетливо слышит, как сильно задевает его поведение Ласерты. – Я наказывал ее. Лишал денег, запрещал выходить из домуса, покупал какие-то немыслимые отвары и настойки, чтобы отбить у нее тягу к вину. Все тщетно. И я подумал – может быть, если она извинится перед тобой... если испытает унижение, которое испытываю я всякий раз, как она напивается... то все встанет на свои места? Он смотрит на Эмму, будто ждет ответа. Но Эмма не может ему посочувствовать. Как и Ласерте. В ее деревне был один запойный пьяница, который начал пить, когда умерла его жена, вроде как тогда от него отступала непримиримая тоска. Но по чему тоскует Ласерта? Что не устраивает ее в этой богатой, свободной, привольной жизни? Эмме не понять. Она даже не хочет пытаться. Она знает только, что Ласерта затаила на нее злобу и не оставит все это просто так. Аурус продолжает пристально разглядывать ее, потом подливает себе вина. – Заходил Паэтус. Жаловался на твое непослушание. Говорил правду или врал, собака? Эмма думает, что у Ауруса выросли плохие дети. Но кто в том виноват? – Мои дети ненавидят тебя, – смеется Аурус. – Ты не знаешь, почему? Он машет рукой. – Отвечай же, я устал разговаривать сам с собой. Эмма переминается с ноги на ногу. – Я могу говорить прямо, господин? – уточняет она. Аурус пожимает плечами. – А в чем будет смысл, если ты станешь врать? Эмма скользит быстрым взглядом по его руке с перстнями на каждом пальце. – Они считают, что ты уделяешь мне слишком много времени и сил, господин. Брови Ауруса удивленно поднимаются. – Ты – мой новый гладиатор. На которого я очень рассчитываю в предстоящем бою. Оракул предсказал, что с тобой меня ждет успех. Он качает головой. – Почему я не могу в таком случае уделять тебе внимание? Эмма пожимает плечами. Что она может сказать? Что его дети ревнуют? Пытаются привлечь к себе внимание? Что все это – одна большая глупость, в которой должен разбираться сам Аурус, а никак не его рабы? – Госпожа Ласерта будет мстить мне, господин, – неожиданно для себя самой говорит Эмма. – Как и господин Паэтус. Я стала свидетелем их слабостей. Аурус ведь позволил ей говорить открыто. Пусть знает теперь, на что обрек своего любимого гладиатора. Эмма ждет какой-нибудь реакции, но Аурус продолжает безмятежно пить вино. А потом машет ей рукой: – Ты можешь идти, Эмма. Эмма не понимает, услышал ли он ее, но переспрашивать не рискует, и выдыхает свободно только за пределами таблинума, где прижимается спиной к стене, потому что ноги дрожат, и следует подождать, когда они снова смогут двигаться. Эмма неосмотрительно прикрывает глаза, а через пару вдохов ее уже хватают за волосы и шею и опрокидывают на пол, и пинают в живот, и в ребра, и в пах – куда только дотягивается Ласерта, яростным шепотом изрыгающая проклятия. Эмма не сопротивляется – да и неожиданность нападения повергла ее в ступор – и только прикрывает голову руками. Ласерта, наконец, выдыхается и отступает, а на замену ударам приходит тупая боль, быстро распространяющаяся по телу. Эмма осторожно отнимает руки от головы и слышит: – Не думай, что я забуду сегодняшний день, тварь! Ласерта отдувается, прижавшись к стене. Ее рыжие волосы всклокочены, глаза горят злым безумием, туника сползла с левого плеча, обнажив его. Эмма не рискует пытаться встать, боясь, что снова ударят, поэтому лежит молча и не шевелится. Ласерта же продолжает обзывать ее и своего отца, а потом подключает к этому и всех остальных, кого только может вспомнить. Под конец, выдохнувшись, она наклоняется к Эмме и угрожающе обещает ей: – Расскажешь хоть кому-нибудь – убью. Помяни мое слово. Она стремительно уходит, а Эмма осторожно садится, прислушиваясь к ощущениям. Тело болит, но не так, как после побоев Науты на корабле. Терпимо. Однако все равно можно наведаться к Студию. – Что случилось? – округляет глаза тот, когда видит синяки, черными розами расцветающие на коже. – Только не говори, что неудачно упала. Эмма криво ухмыляется. – Ты не поверишь… Студий не верит, конечно, но подробностей понимающе не выпытывает, а добросовестно покрывает ушибы густым слоем резко пахнущей мази. – Ничего страшного, – буркает он напоследок. – Не смертельно, сама понимаешь. Эмма понимает, конечно. А еще она понимает, что с ней бы этого не случилось, не заставь Аурус Ласерту сделать то, что она сделала. Он хочет наказать свою дочь – но при чем тут Эмма? Будто ей проблем не хватает. – Мы для них – словно вещи, – вздыхает Робин, когда Эмма делится с ним произошедшим, наплевав на предупреждения Ласерты. – Никто не задумается о чувствах раба. Он отправляет ее немного полежать, сказав, что Август тренировки все равно уже закончил, а больше заниматься нечем. Эмма ловит себя на мысли, что с нетерпением ждет годовых боев – даже с учетом того, что все еще не уверена в собственной готовности к ним. Но, так или иначе, а это что-то изменит в ее жизни. Кто знает, может быть, сами боги захотят посмотреть! Эмма дремлет у себя, когда слышит, что кто-то заходит в комнату. Сквозь одурманивающий сон и чуть приподнятые веки она видит, что это Регина. Та приближается к кровати и склоняется над ней. А потом очень тихо спрашивает: – Эмма, ты спишь? – Нет, – нехотя отвечает Эмма и пытается сесть, покрывало сползает и обнажает синяки на ребрах. Быстро накрыться обратно не получается, и Регина, конечно, все замечает. Выражение лица ее резко меняется. – Кто это сделал? – отрывисто спрашивает она. – Кто-то из рабов? Гладиатор? Она настойчиво всматривается в глаза Эммы, будто требуя ответа – и честного. Эмма хоть все еще немного обижается на нее, но, тем не менее, отвечает: – Ласерта. Во взгляде Регины трескается изумление. – Ласерта? – переспрашивает она и садится на край кровати. – Но почему? Что ты сделала? Эмма облизывает пересохшие губы и улыбается. – Почему ты думаешь, что я что-то сделала? Регина хмурится. – Не увиливай, Эмма, – просит она, и Эмма вздыхает. – Ничего я не сделала. Она теребит край покрывала, как смущенный ребенок, который попался на глупой лжи. А когда поднимает голову, то видит, что Регина смотрит на нее со странным выражением, будто хочет что-то сказать, но не говорит. – Что? – снова вздыхает Эмма и, не дожидаясь ответа, выпаливает: – Вчера Ласерта напилась и сказала, что это она была под маской в атриуме, а сегодня Аурус заставил ее передо мной извиняться, чтобы, быть может, ей стало стыдно, и она перестала бы его позорить. Она умолкает, потому что дыхания на большее не хватает, а потом добавляет: – Ласерта подстерегла меня и предупредила, чтобы я никому ничего не говорила, – она указывает на свои синяки. – Но я сказала тебе. И Робину. И вообще у меня болтливый язык, я знаю. Она не пытается шутить, а Регина не улыбается, так что все идет, как должно. Эмма косится на гостью и пытается по выражению ее лица понять, каков будет ответ – или осуждение. Но она оказывается не готова к тому, что слышит дальше: – Значит, это была Ласерта? Регина сидит, как каменное изваяние, и только блеск в ее глазах доказывает, что она жива, да шевеление губ, когда она говорит. Эмма не понимает, почему ее так взволновало признание Ласерты, но кивает. – Я думала, что это не она, потому что та женщина… ну, у нее не было волос… там, – она выразительно косится на низ живота Регины. – Она могла их удалить, – отстраненно говорит Регина, и Эмма уныло кивает. – Это я поняла позже. Так что у меня больше нет сомнений… Она горестно вздыхает и смотрит куда-то в сторону. А потом переводит взгляд обратно на Регину и только тогда замечает, что у той слегка припухла щека. Это что, после вчерашнего? Паэтус так сильно ударил? Эмме хочется выразить свое негодование, но она прикусывает язык, когда вспоминает реакцию Регины на слова сочувствия. Что если и сейчас так будет? Поэтому Эмма обреченно молчит и ерзает на постели, не зная, что сказать. Тогда вместо нее говорит Регина, и это уже не касается Ласерты, будто бы она узнала все, что хотела: – Я хочу извиниться перед тобой. Эмма пораженно смотрит на нее. – Извиниться? Почему все перед ней сегодня извиняются? Что-то случилось на небесах? Боги решили, что еще немного волнений не помешает несчастной Эмме? Регина кивает и аккуратно расправляет двумя пальцами складку на своем хитоне. – За вчерашнее. Я обидела тебя. Эмма не знает, что ответить, поэтому только осторожно кивает, мол, да, было такое вроде бы. Сейчас она уже и не вспоминает, что действительно обиделась: было да прошло, и Регине вовсе не обязательно поднимать эту тему. – Та цепочка была очень дорога мне, – продолжает Регина и смотрит куда-то мимо Эммы. – Я слишком сильно расстроилась, когда она порвалась. Мне следовало вспомнить, что ты не виновата. Эмма наконец ловит ее взгляд и ободряюще улыбается. Она может понять, когда теряешь что-то дорогое, особенно тогда, когда нет возможности получить замену. Может быть, у Регины кто-то умер, и это последнее, что осталось от человека. Может быть, это была ее мать. – Я не обиделась, правда, – пылко заверяет она Регину. – Я все понимаю. Я просто хотела помочь. Регина слегка улыбается. – И спасибо тебе за это, Эмма. Я действительно ценю, что ты сделала. Не приди ты, и Паэтус мог бы ударить меня гораздо сильнее. Эмма думает, что и не только ударить. Она зачем-то представляет, как римлянин залезает Регине под тунику и шарит там своими грязными руками, и это видение вызывает в ней волну гнева. – Почему Паэтус был недоволен тем, что ты носишь цепочку? – хмуро спрашивает Эмма. Что связывает этих двоих? Или у них та же история, что у самой Эммы с Паэтусом? Регина поднимает руку, видимо, чтобы по привычке коснуться цепочки, но той нет, и губы Регины досадливо поджимаются. – Это старая история, – бросает она так, что Эмма понимает: сейчас лучше ее не обсуждать. Что ж, она не против. Пока что все складывается так, что Регина рассказывает сама, даже настаивать не приходится. И мало-помалу у Эммы складывается в голове цельная история. Она почти уверена, что в прошлом Регины – какая-то большая потеря. Возможно, причиной тому – Аурус и его семья. Может быть, родители Регины тоже были рабами в этом лудусе, но потом их убили. Или тот беглый раб, про которого упоминал Робин – что если он брат Регины? Или ее возлюбленный? Последняя идея Эмме почему-то не нравится. Ей не хочется, чтобы Регина кого-то любила – не в родственном смысле, – и она для чего-то ищет тому оправдания. Может, это оттого, что сама она слишком долго добивалась расположения Регины. Но что, если Регина не стремится заводить отношения именно потому, что кого-то потеряла? Так ведь Эмма всего лишь хотела стать ей другом, а не кем-то ближе. Эмма закусывает губу, понимая, что уже невольно стала ей кем-то ближе – и ее ли в том вина? Молчание затянулось, и Эмма, чтобы прервать его, спрашивает первое, что приходит в голову: – Август сказал, что мой бой на играх будет предпоследним – это так? Регина, к ее удивлению, подтверждающе кивает. – Но почему? – недоумевает Эмма. – Я знаю, что женщины выступают первыми, потому что на них нет такого спроса, как на мужчин. – Что ты хочешь, чтобы я ответила, Эмма? – немного раздраженно произносит Регина. – Не я принимаю решения. Значит, у Ауруса есть какой-то план насчет тебя. Она встает, всем своим видом показывая, что собирается уходить, и Эмма хватает ее за руку. – Постой, – ее голос звучит умоляюще. – Я не хочу прощаться с тобой на такой ноте. Выходит и впрямь не слишком хорошо. Очевидно, Регине такая идея тоже не нравится, потому что она смягчается и говорит: – У нас с тобой все хорошо, Эмма. Я не сержусь и надеюсь, что ты тоже этого не делаешь. Эмма с готовностью кивает, все еще не отпуская ее руку. – Ты поставишь на меня пару ассов*? – шутливо улыбается она. – Вдруг я и тебе принесу состояние? Регина снисходительно смотрит на нее, а потом вдруг наклоняется, касаясь свободной ладонью щеки Эммы, и целует ее в губы. Это очень целомудренный и быстрый поцелуй, простое теплое прикосновение, но даже так он заставляет сердце Эммы учащенно колотиться. Она не понимает, почему Регина делает это, и растерянно разжимает пальцы. Регина тут же обрывает поцелуй и выпрямляется. Эмма невольно тянется за ней и останавливается на полпути словами Регины: – Я всегда ставлю на Робина. Он никогда меня не подводит. Эмма хочет спросить, когда это она подводила Регину, но та уже отворачивается и идет к выходу. Получается, она просто смягчила поцелуем свое признание в недоверии к силам Эммы? – Я тоже не подведу, – торопливо срывающимся голосом говорит она вслед Регине. – Уже совсем скоро, Эмма, – отвечает та с порога. – Всего каких-то восемь дней. И мы узнаем. Регина уходит, не обернувшись, а Эмма ложится обратно в постель и растерянно трогает свои губы. В голову настойчиво лезут воспоминания о произошедшем в купальне. Эмма тогда хотела поцеловать Регину, но та не позволила. Зато поцеловала сейчас, и этот поцелуй был больше похож на сестринский или дружеский. Так почему же Эмме хочется думать о нем совсем иначе? Она переворачивается на живот и долго лежит так, игнорируя боль и неудобство. В самом деле – всего восемь дней. И она выйдет на арену, чтобы очередная толпа смотрела на нее, заплатив деньги. Эмма не хочет сравнивать арену и атриум, но не получается. За очевидными различиями суть остается прежней. Основное же, что она понимает, так это то, что больше не боится толпы. Самое страшное с ней уже случилось. Когда Эмма закрывает глаза, чтобы снова попытаться уснуть, она почему-то видит перед собой женщину, снимающую золотую маску. И это Регина.