Te amo est verum

Оставшиеся дни перед годовыми играми Эмма тренируется очень упорно и почти ни с кем не видится. Кроме того, ни Ласерта, ни Паэтус ей не докучают: может быть, Аурус запретил им появляться в лудусе, а в домус Эмма не ходит принципиально, и это не только из-за драчливых хозяев. Она боится сбить весь свой настрой, если увидит Регину. Эмма не понимает, что с ней творится, но Регина никак не выходит из головы. Она засыпает, думая о ней, и просыпается точно так же. Ей постоянно вспоминаются голос Регины, ее улыбка, ее волосы и даже походка. Последний поцелуй разбередил затянувшуюся было рану, и это плохо, потому что Регина – не та, о ком можно думать в подобном ключе. Да и зачем это делать? Что это даст? Эмма пытается выбить из себя лишние мысли, справедливо полагая, что они не помогут ей победить, но получается с трудом. И только за день до начала игр Эмма, наконец, ловит себя на том, что больше волнуется о своем бое, чем о Регине. В Тускуле холодно. Гладиаторам выдали по второму покрывалу и снабдили теплой обувью и одеждой, потому что лудус продувается всеми ветрами. Галл заболел, и его мощный кашель вот уже которую ночь не дает Эмме уснуть. А когда она не спит, то в голову лезут всякие мысли, единственный способ избавиться от которых – это спуститься на арену и отработать еще пару-тройку ударов. Эмма подходит к деревянному, здорово измочаленному ее ударами, столбу и потирает руки. Изо рта идет пар, спина быстро покрывается мурашками. Над Тускулом зависла тихая, звездная ночь. Факелы равномерно горят вдоль всей арены: Аурус не жалеет для них масла. Наслаждаясь покоем, Эмма обходит столб кругом и, чуть поклонившись ему, будто живому противнику, начинает бой. Уже известно, что соперницей ее будет Лилит. Эмма и довольна, и одновременно не очень. Проведя с Лилит один-единственный бой, она, конечно, запомнила кое-какие ее слабые места – как, например, не слишком хорошая подвижность, – но ведь и Лилит точно узнала, куда стоит бить. Не лучше ли было для первого боя выставить ее против кого-то неизвестного? Но Эмму никто не спросил. Эмма проводит удар, столб трясется, она добавляет выпад правой ногой и проворачивается на пятке, затем приседает и делает подкат. Все это занимает у нее буквально несколько выдохов и выполняется уже совершенно бездумно: Август именно этого и добивался, так что теперь доволен. Эмма понимает, что на арене будет сражаться не со столбом, но наработки есть, и ей останется только не потерять их во время боя. Спустя какое-то время на арену приходит Робин. У него в руках покрывало, которым он укутывает мокрые от пота плечи Эммы. – Послезавтра игры, – напоминает он, зевая. – Если ты заболеешь, Аурус не обрадуется. Эмма согласно кивает. Она и сама уже устала, ей хочется вернуться в лудус. – Галл уснул? – спрашивает она. Робин понимающе смеется. – Уснул. А я вот проснулся. Вместе они покидают арену, и уже у своей комнаты Эмма тихо спрашивает: – А ты тоже знаешь, с кем будешь сражаться? Робин кивает. – Какой-то новый боец. Говорят, привезли из самого Рима недавно для Суллы. У Суллы нет лудуса, но иногда он покупает гладиаторов, чтобы проверить их в деле, а потом перепродать втридорога – или сделать что-то похуже. – Тебе страшно? – пытливо интересуется Эмма. Ей не страшно. Она волнуется. Переживает, что Лилит победит – Август уже говорил про то, что бои длятся не до смерти, но наказание за проигрыш никто не отменял. Робин зевает и качает головой. – Если бояться – не победишь, – наставительно изрекает он. – Поначалу, конечно, когда я только сюда попал, я очень боялся. Меня выставляли против умелых противников, они, разумеется, не позволяли мне выиграть. Но как только я перестал бояться проиграть… – Эй, вы, двое! – внезапно раздается чей-то хриплый бас. – Дайте поспать. Днем наговоритесь, мерзавцы! Эмма и Робин ободряюще улыбаются друг другу и расходятся по комнатам. Эмма засыпает почти сразу и спит без снов, а утром встает бодрая и свежая, будто и не провела полночи на арене. Тело не болит, усталости нет, болезнь не может подступиться – Эмма считает, что она в отличной форме. Интересно, как проявит себя Лилит? На завтрак гладиаторам подают сырную смесь с чесноком и ароматные, пышные лепешки, позволяя запить все это сильно разведенным вином. У Эммы просыпается зверский аппетит, она уничтожает свою порцию и дважды тянется за добавкой, а потом еще съедает два яблока и кисть винограда. Робин добродушно посмеивается, наблюдая за ней. – Надо же, – подмигивает он. – Не узнаю тебя. – Я нервничаю, – признается Эмма, дожевывая яблоко. – Завтрашние игры заставляют мои руки трястись, а желудок – требовать пищу. В качестве доказательства она демонстрирует Робину абсолютно не трясущуюся руку. Тот заливается смехом и хлопает Эмму по плечу. – Не переживай. Прими все это как праздник, тем более, скоро сатурналии*. До конца года никто не умрет. Эмма не очень понимает, как одно связано с другим, но заверение Робина по поводу того, что все выживут, ее неизменно радует. Она хватает еще одно яблоко и отправляется на арену, хотя полный желудок протестует против каких-то физических нагрузок. Август встречает ее радостно. – Что, явилась, надежда Тускула? – посмеивается он, и Эмма жалобно просит его не смеяться. – Мне и так не очень хорошо, – вздыхает она и поглаживает живот. А тут еще откровенные намеки на то, сколько ответственности ложится на ее плечи. Она-то как раз пытается об этом забыть! Август осматривает ее, бесцеремонно ощупывает мышцы на руках и ногах, потом разрешает отдохнуть. – Последний день перед играми, – поясняет он свое решение. – Плохая идея – загонять тебя и сегодня. Сходи проветрись, помолись богам, отмокни в купальне – расслабься. Сегодня тебе принесут твой завтрашний наряд, оружие выдадут перед выходом на арену. Наряд и вправду приносят. Эмма сидит у себя, когда приходит Робин и протягивает ей темно-красный кожаный сублигакулюм и такого же цвета кожаный нагрудный доспех, частично прикрывающий плечи. Доспех весьма неудобен, и Робину приходится помочь его надеть. – Почему красный? – мрачно спрашивает Эмма. – Чтобы крови не было видно? Робин хмыкает из-за спины, заканчивая шнуровку. – Возможно. Эмма помнит, что никого убивать не собираются, но все равно чувствует возрастающее беспокойство. Доспех новый, он поскрипывает при движении и слишком плотно облегает грудь. Эмма пытается сделать в нем несколько замахов и понимает, что неудобство сохраняется. – Походи в нем, – Робин быстро понимает ее стеснение. – Привыкни. Эмма поправляет пояс и кивает. Придется, что ж теперь. Завтра не будет на это времени. До полудня Эмма расхаживает по территории лудуса и активно приседает, разминается, машет руками и выполняет боевые приемы. Доспех действительно мало-помалу разнашивается, подмышками уже ничего не натирает, а защиту плеч Эмма оценила сразу же. Конечно, если ей захотят отрубить руку, дубленая кожа вряд ли поможет, но от вывиха может уберечь. Впрочем, лучше рассчитывать на себя, а не на доспех. Второй раз Эмма не позволит Лилит выбить себя из колеи. Да и оружие у нее на этот раз будет не деревянное. К вечеру Эмма настолько привыкает к доспеху, что напрочь забывает о нем. И только одобрительные взгляды гладиаторов, вернувшихся с тренировки, дают понять, что она отлично смотрится. Мимо пробегающая Мария восторженно прикладывает ладони к щекам и ахает. Эмма смущенно машет ей рукой, но сама потихоньку радуется. Все же выходить на арену посмешищем не хотелось бы. После ужина она идет к Студию на последний перед боем осмотр. Тот велит ей раздеться и тщательно прощупывает все травмированные ранее места. Особое внимание он уделяет выбитому плечу. – Старайся им не подставляться, – учит он Эмму, и та кивает. Она постарается не подставляться ничем – это не в ее интересах. – Ложись на живот, – командует Студий в конце осмотра и кивает на широкую высокую скамью, покрытую большим куском желтоватой ткани. Эмма знает, для чего эта скамья – массаж ей уже делали не единожды, – и недоумевает: сейчас-то зачем? Вроде мышцы ничем не забиты, старые раны не ноют. Однако она послушно ложится и ждет Ако – щуплого старого египтянина с удивительно сильными руками. Он точно знает, каким местам нужно уделить наибольшее внимание. Ако приходит, когда Эмма уже начинает дремать от скуки. Как обычно, ни слова не говоря, он выливает немного ароматного масла ей на спину и принимается сначала растирать его, а потом потихоньку втирать. Внимание его сосредоточено на плечах, Эмма думает, что это Студий сказал ему начинать именно с них. Пусть так, Эмме все равно приятно. Она молчит, потому что знает, что Ако не любитель болтать, но в какой-то момент напрягается: руки старика опускаются на поясницу, а потом и на бедра. Это что? Что на него нашло? Эмма все еще ничего не говорит и ждет, когда все пойдет по-прежнему, однако старика больше не интересуют ее плечи и лопатки: он уверенно мнет ее зад, а потом ловко проскальзывает пальцами между ног. Вот тут уже Эмма не выдерживает и резко переворачивается, зажимая чужую руку бедрами. Ей хватает мгновения, чтобы выпрямить ногу в ударе, и только тогда она замечает, что коротко вскрикивает от боли и отскакивает назад совсем не Ако. Перед ней молодой темноволосый и темнокожий мужчина. Он полностью обнажен, и его большой вздыбленный член ясно указывает на то, чем на самом деле он собирался заняться с Эммой под видом массажа. Впрочем, видимо, от боли член начинает опадать прямо на глазах. – Ты кто? – зло спрашивает Эмма, слезая с массажной скамьи. Мужчина зажимает нос и ничего не отвечает. Зато возмущенно ахает Студий, заглянувший как нельзя кстати – вероятно, на шум. – Эмма, ты что это творишь? – всплескивает он руками и кидается к рабу, силой заставляя его отнять от лица руки. Кровь из сломанного носа принимается капать на пол. – Я – девственница! – рявкает Эмма, забыв прикрыться. – И Аурус не обрадуется, если узнает, что кто-то воспользовался мной! Она зла, она действительно очень зла. Настолько зла, что готова и Студию нос сломать: получается, он подослал к ней этого раба? – Да Аурус это и приказал! – повышает голос Студий. Он все еще очень возмущен, в основном, вероятно, тем, что его чистую комнату снова заляпали кровью. Эмма, открывшая было рот, чтобы гневно возразить, замирает на мгновение. – Аурус? – недоуменно повторяет она. – Он действительно так велел? Что происходит? Он передумал насчет того, что у невинных дев-воительниц есть какие-то особые силы? И вот таким интересным способом решил сообщить об этом Эмме? Волнение Эммы усиливается в разы. И очень остро она вдруг понимает, что стоит совершенно голой перед двумя мужчинами, один из которых тоже гол. Она неловко прикрывается руками и отступает за скамью, взглядом ища свою одежду. – Это не Аурус был, – раздраженно бросает Студий и взмахом руки велит рабу уйти. – Ласерта. Эмма застывает на месте. – Ласерта? – повторяет она. Студий кидает на пол тряпку и ногой вытирает кровь. – Да, она сказала, что Аурус распорядился прислать тебе подарок в честь предстоящих боев, – поясняет он, потом косится на Эмму. – А что такое? Я что-то не так понял? Теперь он выглядит недоуменным, зато Эмма прекрасно все понимает. Вот она – месть. Но на что Ласерта рассчитывала? Что Эмма уснет? Или что ей будет все равно? Или что ее возьмут насильно? – В другой раз спрашивай меня прежде, чем положить на меня кого-то, – мрачно советует Эмма, торопливо натягивая сублигакулюм. – А то достанется от Ауруса. Велико желание пожаловаться хозяину на Ласерту, но Эмма не уверена, что в данном случае ей не достанется. У всего есть свой предел. Конечно, Аурус вроде как на ее стороне, но это все-таки его дочь. В каком настроении он примет известие? Не повернет ли все так, что теперь уже Эмма будет виновата? Студий ахает. – Милосердные боги! – кажется, он только что представил, что может с ним случиться. Эмма хмыкает и уходит, ограничившись нагрудной повязкой, держа доспех в руках. Мало-помалу эйфория от маленькой победы сходит на нет, и Эмма начинает подозревать всех в том, что они посланы Ласертой. Даже Робин вызывает опасения. Может быть, он специально так по-доброму улыбается, чтобы заставить расслабиться, а потом напасть? Или Галл, например: он кажется не слишком умным, но, может, он просто прикидывается, чтобы никто на него не подумал? Эмма уходит к себе и сидит там до самого ужина, время от времени поглядывая на статуэтку Одина и молчаливо обращаясь к ней. Она верит, что Всеотец направит ее руку в бою, но также она верит, что ему нужно об этом напомнить. У богов множество просьб, чтобы они заметили конкретную среди тысяч других, нужно постараться. Вот Эмма и старается и в какой-то момент преисполняется уверенностью, что Один услышал. Это позволяет ей пойти на ужин с легкой головой и чистым сердцем. Но Робин спрашивает ее про произошедшее у Студия, и настроение снова портится. – Она просто мстит, – угрюмо говорит Эмма, глядя на кашу, смешанную с яйцами и сыром. – И теперь мне надо постоянно оглядываться, чтобы не попасть под удар. – Ласерта злопамятная, – вздыхает Робин, и его вздохи ничуть не помогают выбить из головы дурные мысли. Эмма уже почти решает отправиться к Регине, тем более они не виделись несколько дней, но тут Робин склоняется и заговорщически произносит: – А ты бы не хотела погулять? Предложение заставляет Эмму замереть от недоверчивого восторга. С того раза, как они с Региной ходили на рынок, никто больше не выпускал ее за пределы лудуса. И вот сейчас… почти ночью… – Ты шутишь, верно? – уточняет Эмма, силой заставляя свое сердце прекратить биться так учащенно. Она знает, что смертельно обидится на Робина, если тот сейчас рассмеется. Но Робин качает головой. – Недолго, конечно, и недалеко, но Аурус разрешил прогуляться. Подозрительность Эммы усиливается. Разрешил – потому что знает, что после Эмма уже не погуляет? Или это снова уловка Ласерты? Эмма колеблется, коря себя за то, что не доверяет Робину. Разве он когда-нибудь предавал ее? – Я готова, – выдавливает она из себя наконец, и Робин добавляет: – Мы будем не одни, конечно, – он кивает на соглядатая, стоящего у дальней стены. Эмма думает, что так даже лучше. Эти люди подчиняются только Аурусу, и никакая Ласерта не сможет им что-либо приказать. Мало-помалу радость и предвкушение захватывают Эмму целиком, она быстро облачается в паллу и теплую обувь и следует за Робином к выходу из лудуса. На улице почти никого нет, время позднее, но это и к лучшему. Эмма не думает, что оказалась бы рада толпе. Толпа будет ждать ее завтра. А сегодня хочется побыть в тишине. Соглядатай держится на расстоянии, как и в прошлый раз. Может быть, это даже один и тот же человек, просто Эмма не приглядывается. Она наслаждается ночным воздухом, и Робин, неспешно шагающий рядом, судя по всему, делает то же самое. – Я редко гуляю в такое время, – вдруг говорит он, и Эмма увлекшаяся рассматриванием одного из домов, поворачивается к нему. – Почему? Робин пожимает плечами. – Большинство гладиаторов предпочитают пить в тавернах или наслаждаться обществом луп. Мне такие развлечения не чужды, но я не готов тратить на них последние деньги. А в одиночестве гулять не так уж весело. – Почему Регина не гуляет с тобой? – спрашивает Эмма, не задумавшись. Ее все еще коробит от того, какие у этих двоих отношения, но она старается относиться к этому проще. Робин и Регина были знакомы до ее появления здесь, и не ей устанавливать для них правила. Робин издает удивленный смешок. – Регина? А почему она должна со мной гулять? Эмма хмурится и ногой откидывает в сторону небольшой камешек. – Вы же вроде… – она не знает, какое подобрать слово, и Робин обрывает ее: – Эмма, у нас с Региной не отношения. Мы просто иногда, с разрешения Ауруса, проводим вместе время. Приятно, не буду скрывать, но это ничего не значит. Она – управляющая, я – гладиатор. Мы почти не пересекаемся по личным поводам. Эмма и радуется, и печалится одновременно. У них не отношения, но Аурус разрешает им спать вместе. Но какое, во имя богов, ей должно быть дело до всего этого? Разве Регина – или Робин – ее собственность? Разве может она быть довольна или недовольна их общением, каким бы оно ей ни казалось? Эмма запинается вдруг о какой-то неровно уложенный в мостовую камень. Света факелов, закрепленных на стенах домов, достаточно, чтобы, приглядевшись, увидеть под ногами грубую имитацию фаллоса, выложенную камнями красного цвета. Эмма удивленно рассматривает его, а потом слышит звонкий девичий голосок: – Купи цветок для своей подружки, гладиатор! Совсем еще юная девушка с распущенными каштановыми волосами, одетая в дырявую тунику, не спасающую от прохлады, вытаскивает из полупустой корзины алую розу на длинном стебле и протягивает Робину. Тот хмурится, и Эмма понимает, почему: в Тускуле женщины не работают ночью, кроме тех, что… Эмма присматривается к низкой и неприметной двери за спиной девушки и тихо спрашивает у Робина: – Там что, лупанарий? Она не знает, с чего это взяла, но что-то ей подсказывает, что она права. И, словно в подтверждение ее слов, дверь отворяется, цветочница ловко отскакивает в сторону, и из заведения, выпуская наружу громкий смех, выходит мужчина, завернутый в белую тогу. Он еще не стар, но волосы у него уже седые. Высокий лоб выдает в нем мыслителя, а горделивая осанка подсказывает, что он, должно быть, достаточно знатен. Робин делает шаг вперед, закрывая Эмму собой, а сбоку – Эмма видит это – соглядатай кладет руку на гладиус. Мужчина же, не глядя на них, с укоризной обращается к съежившейся девушке: – Ах, Белла, Белла! Мы же договаривались с тобой, что ты здесь больше не появишься. Одно твое имя* привлекает неприятности, и мне уже дважды довелось защитить твою честь и вступить в неравный бой. Эмма видит, что девушка, которую зовут Белла, смущается от вкрадчивых речей знатного господина, но все же находит в себе смелость и протягивает ему корзину с цветами: – Вот если бы ты их купил, господин, я смогла бы уйти домой, – она широко улыбается, и ее большие глаза сияют в свете факелов. Римлянин грозит ей пальцем и смеется, а потом лезет под тогу, в мошну, и протягивает Белле несколько монет. Та радостно вскрикивает, отдает ему корзину, бросает последний взгляд на Эмму и Робина и стремительно убегает. Римлянин какое-то время смотрит ей вслед, потом вздыхает и обращается к молчащей Эмме, зачем-то рассказывая: – Белла – хорошая девочка, но ее отец едва сводит концы с концами, вот она и помогает, как может. Он щурится, присматриваясь к Эмме, а потом вдруг делает шаг навстречу. Робин расправляет плечи, показывая, что лучше не подходить, но римлянин бросает ему: – Отойди, любезный, я не собираюсь причинять вред твоей спутнице. Робин, конечно, не отходит, но Эмма, которой неловко отсиживаться за чужой спиной – гладиатор она или нет?! – сама отступает от него и с вызовом смотрит на незнакомого мужчину, не понимая, чего тот от нее ждет. А римлянин, улыбаясь, протягивает ей корзину с цветами. – Возьми, прекрасная, и распорядись ими по своему усмотрению. Эмма колеблется, тогда римлянин ставит корзину у ее ног и, продолжает, распрямившись: – На моей родине я осыпал бы тебя серебром с ног до головы, захоти ты того, но здесь мои возможности слишком ограничены. Что ж, – он небрежно пожимает плечами, – может быть, однажды мы встретимся с тобой за пределами этого грязного городка. Римлянин снова улыбается Эмме, скользит равнодушным взглядом по Робину и уходит, что-то насвистывая себе под нос. И Робин, и Эмма, и, наверное, даже соглядатай удивленно смотрят ему в спину. – Это кто такой? – наконец интересуется Эмма. – Понятия не имею, – выдыхает Робин. – Но он мирный, и это хорошо. – А что мне делать с этим? – Эмма кивает на корзину, потом решает и оставляет ее у двери в лупанарий – Робин подтверждает, что да, это он самый. Обсуждая странного господина, они возвращаются в лудус, и перед тем, как попрощаться, Робин говорит Эмме: – Может быть, мы завтра не увидимся с утра, – он протягивает ей руку, словно в приветствии, и Эмма с готовностью обхватывает пальцами его запястье. – Я желаю тебе удачи, Эмма с севера. Да пребудут с тобой боги! – Я желаю тебе удачи, Робин из бриттов, – эхом отзывается Эмма. – Да пребудут с тобой боги! Они кивают друг другу, и Эмма уходит к себе. В постель она ложится с твердым ощущением, что не уснет, но сон забирает ее к себе практически сразу: должно быть, сказалась прогулка. А утром ее будит Мария и с улыбкой говорит: – Эмма, пора! Игры начинаются довольно рано – из-за того, что гладиаторов много, и неизвестно, на сколько затянутся бои. Поединок Эммы нескоро, она помнит, что выходит предпоследней, но Аурус требует, чтобы все бойцы были готовы с самого начала – опять же из-за того, что непонятно, как сложатся схватки остальных. Мария помогает Эмме зашнуровать нагрудный доспех и с хорошо заметным восхищением говорит: – Аурус дал тебе красный цвет – это к удаче. Марс будет следить за тобой сегодня. И наверняка встанет на твою сторону! Эмма думает, что ей достаточно будет Одина, но не спорит. Волнение снова поднимается снизу и замирает в спине, пустив отростки в постоянно сохнущий рот. Эмма уже хочет сжать в руках оружие, но ей его выдадут только перед самым выходом на арену. Август поклялся, что и меч, и щит будут теми, с которыми Эмма тренировалась. Она очень хочет верить в это. Мария предлагает перекусить, но аппетита нет. Эмма прислушивается к гулу за пределами лудуса. Бои будут проходить не на привычной арене, а на второй, на которой Эмма ни разу не была, однако много про нее слышала. Робин описывал ее как большой круг, над которым лестницей уходят вверх места для зрителей. Эмме хочется взглянуть на нее поскорее, и она переживает, понравится ли ей там. Ведь настрой очень важен в любом бою! – Ты победишь эту Лилит, – успокаивающе говорит Мария, по-своему поняв нервозность Эммы. Эмма улыбается ей и разминает плечи, потом вспоминает, что не забинтованы запястья и щиколотки, и торопливо просит Марию помочь ей. Гул на улице, тем временем, нарастает. – Это немного страшно, – признается Эмма, пока Мария затягивает ей левое запястье. – Сколько там людей? – Несколько тысяч, – отвечает Мария, не поднимая головы. Ей, должно быть, это кажется незначительной цифрой, но Эмма обомлевает. Она, конечно, предполагала, что зрителей будет много, но… несколько тысяч… Волнение усиливается, готовое вот-вот перерасти в самый настоящий страх. Пытаясь отвлечься, Эмма шагает по комнате, а потом машет рукой и спрашивает Марию: – Я могу посмотреть? Хоть одним глазком? – Конечно! – удивляется Мария. – Ты можешь следить за всеми боями. Просто гладиаторы обычно этого не делают, не хотят отвлекаться. А Эмма хочет. И, добравшись до арены, жадно смотрит туда, куда ей предстоит скоро выйти. От серого песка ее отделяет крепкая решетка, и пара солдат стоит за спиной, следя, чтобы Эмма не захотела выкинуть что-нибудь. Но Эмма не собирается ничего выкидывать. Она полностью поглощена зрелищем. Оно подавляет ее и в то же время будто обновляет кровь, и та стремительно бежит по жилам, горячая, почти бурлящая. Арена – это огромное – по меркам Эммы, знакомой только с тренировочной ареной – пространство, окруженное высокой стеной, за которой на каменных скамьях уже рассаживаются зрители. Они переговариваются и смеются, и Эмме хочется оказаться среди них, чтобы взглянуть свысока на арену. Но она продолжает стоять здесь, внизу. Взгляд ее падает на ложу, прикрытую навесом от лучей солнца: должно быть, именно там расположится семья Ауруса. До начала первого боя еще есть время, и Эмма кусает губы, не зная, как ей поступить. Ей и хочется, и не хочется посмотреть, как все это будет происходить. Словно чужой бой может что-то изменить в ее собственном. Медля, она отступает от решетки, не в силах принять верное решение. А потом разворачивается и направляется в домус. Регина. Ей нужно увидеть Регину. Эмма понятия не имеет, чем эта встреча обернется для нее. Но внутри крепнет уверенность, что надо сделать так – и не иначе. Она прибавляет шаг, и потом и вовсе бежит, словно боится не успеть, словно Регина исчезнет, если она не поторопится. – Где управляющая? – на бегу кричит она какому-то рабу, и тот отвечает: – В южной купальне. Эмма не знает, где сейчас юг, а где север, поэтому бежит дальше наугад, заглядывая во все помещения. Наконец кто-то из рабов указывает ей верное направление, и Эмма сбавляет шаг, пытаясь восстановить дыхание. Она не хочет показывать Регине, как сильно рвалась к ней. Еще не войдя в купальню, Эмма слышит легкий плеск воды и останавливается вне пределов видимости. Дыхание почти пришло в норму, Эмма расправляет плечи и осторожно ступает на порог. Регина сидит возле дальнего края бассейна, раскинув руки по бортику. От воды, в которой плавают разноцветные лепестки, поднимается пар. Голова Регины чуть запрокинута, глаза закрыты. Она отдыхает. Эмма старается ступать как можно тише, чтобы не побеспокоить ее. А может, и для того, чтобы без помех взглянуть на нее обнаженную. И она останавливается, когда видит небольшую грудь с темными сосками, но тревожит ее вовсе не то, что она впервые смотрит на Регину так. Она узнает это тело. И чем больше смотрит, тем больше всплывает в памяти. Атриум. Маска. Клубящийся дым. Бесконечность движений и гладкость кожи. Дыхание и жадный поцелуй, а после – дрожь. Эмма, наконец, отчетливо понимает, что не так в признании Ласерты. У римлянки нет шрама на груди. И никогда не было. Зато он есть у Регины. Эмма смотрит прямо на него и не может отвернуться. Смятение, злость, непонимание – все смешивается сейчас в ней. А потом Регина открывает глаза. Эмма вздрагивает и не может сдвинуться с места. Не может сказать ни слова. Регина тоже ничего не говорит, не пытается прикрыться, просто молча смотрит на Эмму. И у нее спокойный, слишком спокойный взгляд, в какой-то момент становящийся откровенно насмешливым. Будто ей уже все равно. Будто она знала, что однажды такой момент наступит. Эмма теряет дар речи. Сердце принимается стучать где-то в горле, становится нечем дышать, перед глазами плывет. Подкашиваются, слабея, ноги. Конечно, Регина знала. Знала с самого начала. Ее посвятили в то, перед кем ей надлежало раздвинуть ноги. И она не могла отказаться. Она всего лишь рабыня. Эмма сглатывает и, собравшись с силами, поспешно выбегает из купальни, устремляясь на арену. Кулаки отчаянно сжимаются сами собой. В голове шумит. Регина не могла отказаться, но могла выбрать ничего не говорить Эмме, чтобы заставить ее переживать больше, когда она узнает – а она все равно узнала бы рано или поздно. Это слишком подло, слишком эгоистично, слишком… За что, за что Регина так ненавидит ее?! «За что?!» – бьется яростной птицей в голове Эммы, пока она бежит по галерее, боясь остановиться, боясь вернуться. Регина знала. И поэтому не разрешила Эмме оттолкнуть тогда свою руку. Вернула долг. Поставила на колени. Заставила стыдиться, оставив за собой последнее слово. Как спокойна она была, когда готовила Эмму к игрищам, прекрасно понимая, что готовит ее к себе. Для себя. Все это время Эмма думала, что ее унизил Аурус, но на самом деле это сделала Регина. Бум, бум, бум!!! Так бьется кровь в висках, так стучит сердце, так гнев вливается по капле в каждую жилу, питает силой каждый волосок, огненным шлейфом протягивается вдоль позвоночника. У Эммы нет времени печалиться обо всем этом сейчас. Ревущая от ярости арена ждет, чтобы гладиаторы вышли на песок и показали всю свою мощь. И этот становящийся все громче с каждым шагом рев молотом бьет по вискам и затылку, едва ли не сбивая с ног. Эмма не волнуется больше. Она знает, что выиграет – в любом случае. И Регина не уйдет от разговора.