Te amo est verum

Memento mori помни о смерти

Перед тем, как пуститься вдогонку, Эмма возвращается к тому месту, где оставила нежданные сокровища. Приходится немало попетлять и понервничать, потому что дороги никак не желают складываться в верном направлении. Пару раз Эмме приходится возвращаться и выбирать другую развилку. Наконец, порядком уставшая и раздраженная, она в отчаянии полагается на волю случая, и он, взяв дело в свои руки, решает все так, как надо. Деньги и драгоценности лежат нетронутые. Эмма забирает их, выдыхает с немалым облегчением и торопливо пускается в путь снова. Нагнать товарищей она планирует уже у самого Тускула, а если нет, то ход все равно ведет в лудус – не разминутся. Где-то неподалеку от города Эмму вдруг охватывает дрожь – да такая сильная, что ей приходится остановиться и сесть на землю, чтобы не упасть от охвативших тело эмоций. Перед глазами стоит Паэтус, и Эмма ожесточенно принимается оттирать руки от засохшей крови, будто это поможет ей не вспоминать. Тщетно, конечно, требуется вода и побольше, но Эмма все трет и трет, пока не становится больно, пока не появляется ощущение, что сейчас пойдет ее собственная кровь. Только тогда она утихает и сидит какое-то время, не шевелясь, пока холодный ветер толкает ее в спину. Она сделала то, что должна была сделать. И никто ее за это не осудит. Никто не в праве ее осуждать. Эмма с силой жмурит веки и мотает головой. Коса давно расплелась, волосы бьют по щекам и подбородку. На сердце мутно. Когда представляется Паэтус, его мучения… В тот момент Эмма считала, что все идет так, как должно идти. Сейчас же… Сейчас ее тошнит саму и так сильно, что желчь не удерживается в желудке и болезненными спазмами покидает тело. Эмма корчится от невозможности выплюнуть вместе с рвотой воспоминания и старается дышать – глубоко и размеренно. Ее продолжает сотрясать дрожь, морозом разносящаяся по коже. Она – убийца. Такая же, как Паэтус. Бесполезно это отрицать. И то, что она мстила, ее не оправдывает. Эмма ищет в себе страх и стыд, но находит лишь очередной приступ тошноты, и странно, однако ей легчает от этого. Будто с остатками желчи уходят и приступы самобичевания. Эмма убила не в первый раз и, наверное, не в последний, как бы ей ни хотелось представлять иначе. Паэтус заслужил все, что с ним случилось. И если бы она проявила милосердие… Нет. Ее ударили бы снова и снова. Пока не добили бы. Эмма распрямляет спину и глубоко вдыхает, чтобы затем медленно выдохнуть. Если не она, то ее. И Паэтус, похитив Регину и поиздевавшись над ней, только лишний раз это доказал. Эмма встает. Ее чуть пошатывает, но с этим можно жить. И она живет и идет вперед – до самого входа в подземелья, рядом с которым без особого удивления видит Августа. Бывший наставник выглядит плохо. Он осунулся и как-то пожелтел, туника болтается на нем грязным мешком. В светлых глазах плещется какая-то муть – возможно, сродни той, что застилает взгляд самой Эммы. Эмма на мгновение замедляет шаг, потом кивает. Она знает, о чем спросит Август. Конечно, знает. – Как он умер? Они стоят напротив друг друга так близко, что могут всего лишь шевелить губами – и все равно будет слышно. Август пытается держать себя в руках, однако Эмма видит, что он близок к срыву. И поэтому не тянет с ответом. – Быстро. Я перерезала ему горло. Она видит мгновенное облегчение в глазах Августа и думает, что ложь ее во благо. Впрочем, она ведь даже почти не соврала. Горло-то она ему тоже перерезала. Август обмякает, опускает плечи и закрывает лицо руками. Он дрожит и вздрагивает сильнее, когда Эмма хочет его коснуться, но передумывает и убирает руку. Что она может ему сказать? Он знает, кем был Паэтус. Как он был опасен. Он знает, что за Регину Эмма не могла поступить иначе. Ей немного жаль его, но не настолько, чтобы успокаивать больше, чем она уже сделала. Они спускаются в подземелья вдвоем, и там Эмма отрывается от Августа, уходя вперед. У нее нет настроения и возможности выдерживать его темп, а заставлять его идти быстрее… для чего? Это никому не нужно. Лудус полон народа – как в старые и не очень добрые времена. Вылезая на свет из темноты хода, Эмма в первый момент даже напрягается, когда видит беззаботных людей, слышит их речи и смех. Внутри острым лезвием напоминает о себе далекая тоска: еще несколько дней назад они с Региной были тут совсем одни. Были хозяйками. А теперь… Конечно, Эмма никогда не планировала остаться тут и жить, но все равно что-то снедает ее, какая-то тоска по несбывшемуся. Они вернулись туда, откуда так стремились уйти… Регина обнаруживается в своей бывшей комнате, и Эмма, придя, застывает на пороге. Облегчение затапливает ее по самую макушку. Она не знает, чего боялась – не найти Регину или найти, но в другом месте, – однако сейчас все неспешно встает на свои места. Регина сидит на кровати и поднимает голову, когда слышит шаги. На руках и на плече у нее новые повязки, Эмма отмечает это и благодарна тому, кто позаботился. На самом деле, ей немного удивительно, как бодро держится Регина, учитывая полученные ранения, но… Но Регина сильная. И она не любит, когда ее жалеют. Это Эмма выучила давно и твердо. Какое-то время они молчат и смотрят друг на друга, будто не могут найти подходящих слов. Потом Регина чуть кивает, на губах ее появляется слабая улыбка. – Иди ко мне, – зовет она, и Эмма спешит так, что чуть не падает, запнувшись. Ее попытки удержать равновесие вызывают у Регины тихий смех. Так отрадно, так хорошо слышать его, что Эмма, очутившись рядом, утыкается лбом в родное плечо и замирает, боясь шевелиться. Она думает, что Регина погладит ее по голове, но вспоминает о поврежденных ладонях и прикусывает губу. – Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно интересуется она, садясь так, чтобы видеть глаза Регины. Та пожимает плечами, продолжая невесомо улыбаться. В глубине взгляда ее цветет нежность. – Гораздо лучше, чем могла бы. Она протягивает руку и кончиками пальцев касается щеки Эммы. Эмма тут же целует ее пальцы, чуть повернув голову. В ней самой изнывает под сердцем целая пропасть нерастраченной мягкости, к которой особенно хочется устремиться после всего случившегося. Даже не верится, что еще утром они были не вместе. Даже не верится, что здесь и сейчас они в безопасности. Что-то быстрое колет слева при этой мысли, но Эмме сейчас не до того, чтобы выискивать подвохи. Она жмется к Регине, желая разделить хороший момент, и совсем не ожидает услышать: – У Робина осталась дочь. А еще есть Неро. Эмма прикрывает глаза и прикусывает язык. Не слишком ли много детей? Конечно, никто не виноват, что так все сложилось, но выходит, что все это ложится на их плечи. Эмма не знает, любит ли она детей. Скорее да, чем нет. И она готова воспитывать их вместе с Региной, если та решит поступить именно таким образом. Ведь готова? Так или иначе, но про Неро Эмма молчит, не придя к какому-то определенному выводу. Она по-прежнему не понимает, можно ли доверять Аурусу, и больше того: она не понимает, как отреагирует Регина – на любой из вариантов. Возможно, им обеим стоит взять немного времени для себя. Неро, как и дочка Робина, никуда не денутся: безусловно, Эмма заберет их с собой на корабль, а дальше… О том, что будет дальше, можно подумать не прямо сейчас. Лежать становится неудобно, и Эмма, перевернувшись на спину, вытягивает из-под туники драгоценные запасы. Регина молча наблюдает и не делает ни единой попытки помочь. Затем и вовсе встает и отходит к столику возле окна, на котором стоят чашки и плошки. Зачерпывает ложкой какую-то смесь из плошки, отправляет ее в рот и запивает парой глотков неизвестной жидкости. Пальцы у нее гнутся не слишком хорошо, так что это занимает время. – Это от боли? – спрашивает Эмма, вытягиваясь. – Да, – отзывается Регина, чуть запрокидывая голову и вертя шеей из стороны в сторону. Пытается помассировать, но мгновенно отказывается от этой идеи с гримасой на лице. Эмма вскакивает и, подойдя, предлагает помощь. Регина задумчиво оглядывает ее и соглашается. Вдвоем они возвращаются на постель, где Регина садится на край, а Эмма устраивается позади и, положив ладонь на здоровое плечо любимой, принимается осторожно его мять. Регина напряжена очень сильно, пальцы едва проминают мышцы. Почти сразу же Эмма чувствует, что вспотела: капли сбегают по спине, прячутся в нагруднике и в набедреннике. Теперь она жалеет, что по возвращении в лудус не захотела окунуться в купальню, а просто отмылась быстро от чужой крови. Регина не спрашивает ее ни о чем. Ни о Паэтусе, ни о деньгах. По каким-то малозаметным, едва уловимым признакам Эмма понимает, что прямо сейчас и здесь Регине просто хорошо. Возможно, она не хочет портить момент. А все остальное… Разве она не догадывается? Они остаются в спальне до глубокой ночи и просто спят, обнявшись, перекинувшись друг с другом лишь парой слов. Эмма проваливается в сон сразу, как прижимается к спине Регины, и парит в черноте, не разбавленной ничем. Удивительно, но просыпается она абсолютно свежей и готовой к дальнейшему пути. – Хочешь задержаться здесь? – уточняет она у Регины. Та задумчиво смотрит на свои перебинтованные ладони и кивает. – Было бы неплохо. Она указывает на свое плечо и морщит нос. – Оно… мешает. Эмма понятливо улыбается. Конечно, они останутся в Тускуле настолько, насколько потребуется. Благо, все слова Науты оказались правдой, и действительно никто из греков не стремится перебить вернувшихся рабов. Пока Регина приводит себя в порядок, Эмма уходит в лудус, где на общей кухне успевает понять несколько довольно важных вещей. После прихода в город армии Завоевателя многие римляне покинули его. Те, что остались, и раньше сносно относились к рабам, а теперь и вовсе не стремятся возвращать все, как было. Некоторые из беглецов успели даже найти работу, за которую им будут платить – греки или бывшие хозяева. В любом случае, город продолжает жить, и солдаты, ходящие по его улицам, сделают все, чтобы это оставалось неизменным. Сама бы Эмма не стала рисковать свободой, но... Она не решает за всех. На кухне же Эмма встречает Марию и Давида, и они, немного смущенные этой встречей – нельзя не вспомнить их натянувшиеся после побега отношения, – сообщают ей о том, что остаются в Тускуле и, более того, в лудусе. Давид хочет попробовать себя в деле ланисты, но на добровольных началах: кое-кто из гладиаторов готов принимать участие в боях, если не придется сражаться до смерти. Эмме такой план нравится. Она не уверена, что Давид сдюжит, но это всего лишь ее мнение. Пусть у него все получится. Он заслужил. В ожидании Регины Эмма продолжает болтать с Марией и чувствует вдруг, как та берет ее за руку. А потом слышит: – Что ты хочешь делать с дочкой Робина? Печальная весть давно разнесена по лудусу, и почти все сочли своим долгом подойти к Эмме и выразить ей свои соболезнования, как будто она осталась вдовой. Эмма недоуменно смотрит на Марию, в зеленых глазах которой трепещет неясная надежда. – Забрать отсюда, что же еще? Мария порывисто наклоняется к Эмме и шепчет ей в самое лицо: – Может быть… – она поджимает губы на мгновение, взгляд ее становится растерянным, но почти сразу возвращается прежний напор, и она продолжает: – Может быть, ты оставишь ее нам с Давидом? Это звучит почти умоляюще, и в первый момент Эмма теряется, не зная, как на такое реагировать. Оставить дочку Робина здесь? В Тускуле? Пусть даже хорошо знакомым людям, но… Во второй момент все немного проясняется. Конечно, Эмме не стоит забывать, что своих детей у Давида с Марией уже не будет. Вернее, не будет у Давида, но вряд ли его жена захочет снова беременеть - от кого-то другого, - ведь предыдущего она все же потеряла за время всей этой немыслимой суеты. И такая просьба… она родилась не на пустом месте и не от того, что Мария заскучала. Эмма внимательно разглядывает бывшую рабыню. Будет ли она хорошей матерью? Как долго она размышляла о своей просьбе? Что они обсуждали с Давидом? – Я не могу принять решение, – медленно говорит Эмма, когда подходит время что-то сказать. И добавляет, видя отчаяние Марии: – Регина – тетя девочки. Она должна решить. Мария поспешно кивает и вскакивает, будто прямо сейчас готова бежать искать Регину, чтобы спросить у нее. Но та появляется на кухне сама в сопровождении Давида, и каким-то образом Эмма понимает: Регина уже в курсе, о чем ее просят. Мария подходит ближе и собирается взять Регину за руки, однако в последний момент, видимо, вспоминает, что та ранена. Поэтому складывает собственные руки на груди в умоляющем жесте и произносит: – Мы будем любить ее. Давид становится рядом с женой, обнимает ее за плечи и притягивает к себе. У него мрачное лицо, он готов принять любой ответ. На скулах его ходят желваки. Эмма не спешит вставать. Она смотрит на Регину, взгляды их перекрещиваются на мгновение. В карих глазах читается спокойствие. Регина улыбается Эмме и, чуть повернувшись к Марии с Давидом, говорит: – Вы будете для нее лучшими родителями. Мария тут же принимается плакать и благодарить. Давид позволяет себе облегченный выдох. Да и Эмма, признаться, больше рада такому выбору Регины, чем нет. Она прекрасно помнит, кто всадил кинжал в живот Ласерте – и пусть Регина так до сих пор этого не признала, но вряд ли она испытывает горячие чувства по отношению к племяннице. Так уж сложилось, что семейные радости для Регины долгое время были вещью абсолютно недоступной. И Эмме не хотелось бы, чтобы последствия этого каким-то образом отразились на маленьком ребенке. Так что… Так будет лучше для всех. Тем более что им с Региной еще предстоит долгий путь на север, и подвергать младенца таким испытаниям нет необходимости. Эмма не думает, что они станут скучать по девочке. Они не успели к ней привязаться. Снаружи вдруг доносится чей-то крик. Эмма моментально вскакивает, напрягаясь. Крик повторяется, в довершение к нему разносится какой-то странный шум, похожий… Лошадиное ржание. И бряцанье оружия. Тревога разносится по лудусу вместе с ветром, дующим с запада. В один прыжок Эмма оказывается возле Регины и требовательно говорит ей: – Вернись в домус. Удивительно, но Регина не спорит и уходит быстрее, чем Эмма выбегает из кухни в галерею, устремляясь к воротам. Еще не оказавшись на улице, она уже чувствует запах гари, и он заполняет ее откровенным страхом. Что-то случилось. Что-то опять случилось! Перед воротами толпятся мужчины. Кто-то поспешно задвигает засов, кто-то раздает оружие. Эмма поднимает голову, присматриваясь к отблескам пламени, танцующим за пределами лудуса. Потом ловит ковыляющего мимо Августа за руку. – Что случилось? – требует она ответа. – Римляне, – коротко отзывается он. – Цезарь прислал солдат. У Эммы что-то обрывается внутри и падает к ногам. Мгновение холода сменяется яростным жаром, когда она понимает: нужно уходить. Прямо сейчас. Пока она бежит за Региной, пока лихорадочно продумывает план действий, среди хаотичных мыслей то и дело выскакивает одна весьма неприятная. Она сказала людям возвращаться. Возвращаться в город, в котором сейчас будет кровавая бойня. И это много хуже того, что она сделала с Паэтусом. Навстречу по галерее бежит Лилит. Эмма проносится мимо, успевая крикнуть: – К порту! Там Наута с кораблем! Она не смотрит, услышала ли ее Лилит, но надеется, что да, потому что до этой части лудуса шум и гам еще не добрался. Эмма врывается в спальню, в которой собиралась провести еще пару дней, и оглядывается. Регина уже ждет. Кивает Эмме на сверток, лежащий на постели, и отрывисто бросает: – Деньги и мои зелья. Где-то на улице что-то с треском ломается, вслед за этим немедленно раздается протяжный собачий вой. Эмма подхватывает сверток, и вместе с Региной они проделывают обратный путь до подземелий. Сердце стучит где-то в горле, хочется взлететь подобно птице и покинуть город как можно быстрее, но Эмма вынуждена довольствоваться лишь быстротой своих ног. К подземельям пробраться не получается: обезумевшая от ужаса толпа суетится, ревет и давит своих. Гладиаторы никого не выпускают из лудуса, отпихивая от ворот, и тогда Эмма вспоминает про запасной выход. Он давно зарос, что сейчас только на руку: о нем больше не вспомнит никто. Схватив Регину за руку и заставляя себя не вспоминать, как ей больно, Эмма тянет ее за собой, в сторону от кричащих людей. Там, справа от ворот, ближе к тренировочной арене, остается только продраться сквозь колючие кусты и в два удара выломать хлипкие доски, преграждающие путь наружу. Эмма выскальзывает первой и оказывается в маленьком проулке, из которого ясно видно, какой хаос творится в городе. Стоит пройти несколько десятков шагов – и попадешь на лицу, охваченную всеобщим безумием. Эмма помогает Регине выбраться и неотрывно смотрит на блики пламени, танцующие между домами, прислушивается к звону мечей: греки просто так не отдадут город, тут можно не сомневаться. Регина прижимается к плечу Эммы, и какое-то время они просто стоят так, не шевелясь. Позади них – безумствующий лудус, впереди – две сражающиеся армии. – Надо идти, – наконец говорит Регина, и ее едва слышно из-за шума, разрывающего город на части. Эмма кивает. Глядит на Регину и просит: – Никуда не отходи. Держись рядом. Держись за меня. Она понятия не имеет, как они пройдут сквозь это, но им придется попробовать. У Эммы нет меча – она отлично понимает, что человек с оружием тут же станет удобной мишенью, тем более, если речь идет о двух женщинах, – но кинжал, засунутый за пояс, она придерживает, стараясь прятать его получше. У поворота на главную улицу, на которую им предстоит выйти, она поворачивается к Регине и крепко целует ее, шепча: – Люблю тебя. – И я тебя люблю, – эхом отзывается Регина и кивает, показывая, что готова. Эмма набирает в грудь воздуха и рывком выталкивает себя и Регину в преисподнюю. Жарко. Горят подожженные дома, и языки пламени так и норовят дотянуться до лица. Вокруг полный хаос, все куда-то бегут, все кричат, все пытаются спастись. То тут, то там слышатся детский и женский плач и разъяренные вопли мужчин. Эмма с Региной стараются не выходить на центр улицы, держатся поближе к зданиям и то и дело прячутся за деревья или мелкие постройки, не желая попадаться на глаза солдатам. Последние, впрочем, заняты исключительно друг другом, и буквально на каждом шагу приходится переступать через мертвых или умирающих. Хрипы и стоны сотрясают воздух, Эмма пытается не смотреть, но получается плохо. В какой-то момент прямо перед ними падает горящая доска, и искры от нее опаляют руки. Эмма шипит, как вода, попавшая на что-то раскаленное, и поспешно закрывает Регину собой, лихорадочно гадая, как им выбраться из этой пламенной преисподней. Всадники снуют из стороны в сторону, постоянно встречаясь оружием. Схватки вспыхивают везде, даже там, где невозможно представить: Эмма видит сражающихся на крышах и в фонтанах. Лошади шарахаются от огня и оглушительно ржут. Путь до порта неблизок и так, но во всем этом он удлиняется в несколько раз. Эмме с Региной откровенно везет: никто не обращает на них внимания. Для солдат с обеих сторон они всего лишь жители города, бегущие от смерти. За очередным поворотом тупик. Эмма резко останавливается, когда видит вперед солдат, перекрывших улицу. Звон мечей оглушает, то и дело раздающиеся крики полосуют кожу. Эмма заслоняет собой Регину, придерживая ее свободной рукой, и бросает взгляды по сторонам, решая, куда пойти. Назад дороги нет, вперед тоже. Пробиваться с боем сквозь людей с оружием… Смерти подобно. Внутри все обрывается, а Эмма старается связать узлы, потому что все равно нужно что-то предпринимать. И в момент, когда ей кажется, что выход найден – вроде бы сбоку виднеется какая-то дверь, – от толпы солдат отделяется неясная фигура и бегом направляется к Эмме с Региной, держа в левой руке меч наперевес. Кинжал мгновенно перекочевывает в руку. Эмма ощеривается им, готовясь сражаться до последней капли крови. Сердце глухо стучит в груди, отбивая неведомый ритм. Эмма напрягает ноги, чтобы прыгнуть в атаку, когда солдат подбежит. Радует, что только он один заметил их: остальные по-прежнему заняты друг другом. Из-за темноты, разбавленной лишь рыжими сполохами, не видно лица, и Эмма щурит глаза, зачем-то пытаясь разглядеть противника. А потом пораженно выдыхает: – Ты! Вот уж кого она совершенно точно не ждала увидеть здесь. Рука с кинжалом опускается сама. Габриэль кивает, улыбаясь. – Здравствуй, Эмма, дочь Свана, – голос ее звучит тепло. – Я успела соскучиться по тебе. Эмма облегченно выдыхает и позволяет себе немного расслабиться. Габриэль совсем не похожа на себя. У нее не осталось одежды знати и длинных волос. Узкий нехитрый ободок охватывает коротко стриженые пряди, не позволяя им разбегаться в разные стороны. Легкие доспехи защищают грудь и плечи, оставляя слабо прикрытыми живот и ноги. В правой руке у нее зажат странного вида кинжал, напоминающий трезубец. У Габриэль грязное лицо, но счастливые глаза – сейчас Эмма видит это отчетливо. И, переведя взгляд на оставшихся солдат, она понимает, что устояли на ногах лишь те, чьи доспехи повторяют облачение Габриэль. Греки. Они побеждают. Эмма открывает рот, чтобы спросить – попросить о помощи, – но в этот момент Габриэль отпускает ее взгляд и, чуть вскинув голову, широко улыбается кому-то за спиной Эммы. Та торопливо оборачивается на раздавшееся за спиной конское ржание и видит, как выехавший из стены огня высокий статный воин спешивается рядом с ними. На воине этом массивные – черные с серебром – пыльные доспехи, которые ничуть не пригибают его к земле, и шлем, почти мгновенно оказывающийся снятым. Сзади едва слышно хмыкает Регина. Теперь перед Эммой стоит рослая – почти на голову выше самой Эммы – черноволосая женщина, на загорелом лице которой сверкают безумно яркие синие глаза. Женщина так хороша собой, что не хочется отводить взгляд, но Эмма все же опускает его, когда понимает, кто перед ней. Трудно не понять такое. Завоеватель. Тот, о котором знает весь Рим. Та. Хозяйка Греции и сердца Габриэль. А теперь и Рима. Эмма совершенно не удивляется тому, что Завоеватель – женщина. Она думает, что давно должна была это понять.