Не касаясь

Бриджит сидит на качелях во дворе, смотря на песочницу. И она совсем не помнит, зачем тут сидит. Стоящий рядом одноклассник, которого вроде зовут Феликс, заставляет задаваться еще большими вопросами. — Тебя же зовут Феликс? — Значит, у Вас действительно настолько хреновая память? — Отвечает он вопросом на вопрос. — Я минут пять распинался в представлении перед всем классом недели две назад. — Слишком большой срок — я забыла. — Больная или странная девка с амнезией. — Возможно, а ты чокнутый, — И она ловит раздраженный взгляд Феликса. — Впрочем, как и все мы. Кстати, я не старше тебя, почему ты обращаешься ко мне на «Вы»? Меня это нервирует и пугает; может, я опять забыла что-то важное. Ощущение, как будто ты мой босс, а я не люблю людей, которые мне что-то указывают. — Ты слишком болтливая — это мерзко, — Он щетинится. — Ты тоже мерзкий, намного противнее меня, ты отвратительный, но ты не злой — ты запутанный. Ты когда-нибудь думал о семье? У тебя есть кольцо на пальце, но не на том, и оно не похоже на обручальное. Тебе же должно быть мерзко, ведь оно на твоей руке; правда, кожи не касается — мне интересно, почему ты в перчатках. Вдобавок ты лжец, а еще ты слабый, — Бриджит слабо отталкивается от песка, делая соппыпь песчинок. — Называешь меня слабым, хотя саму изнасиловал собственный отец — и кто из нас слабый? Наверняка тебе это нравилось, — Он щурится, а после фыркает. Делать все равно нечего, а у мистера Кюбдэла обед и надо его подождать. Ему не нужен психотерапевт, но тогда отец окончательно выпишет его из завещания. — Ха, семья — это мерзко. Говорить с человеком, прикасаться к человеку для удовлетворения своих плотских желаний. Низко. Это все оставляет пятна. Они пачкают кожу, душу. Я не хочу — я не позволю пачкать меня своими прикосновениями. Скидывать на меня свои грехи, как делала эта сука. Он зло ковыряет ямку в песке, на улице вечер и шляются люди. Матери с колясками, из которых верещат дети, плюясь своими слюнями, которые тут же старательно стираются. Мерзость. — Ты тоже запачкан? Потому ты ничего не хочешь? Тебе плохо от этого? Лично я, когда мне плохо, открываю окно. Не знаю почему. Не знаю, почему открываю окно и почему мне бывает плохо. У меня ощущение, что, когда воздух бьет прямо мне в лицо, плохое уходит. Ведь воздух — это не сперма, он приятный и освежающий. Он чистый, а после спермы надо мыться. А еще она горькая, хотя, может, она разная? — Бубнит Бриджит, звякнув цепями качели. — Ты не знаешь, какая еще бывает сперма на вкус? У других людей. — Трогать других? Это уже омерзительно; а еще отсасывать им? Я не гей. И зачем ты мне это рассказываешь? Пытаешься вызвать у меня жалость? Хрен тебе: я давно не умею сочувствовать: она забрала это с собой. Так что запомни: я тебе не гребаный психотерапевт — еби мозги Кюбдэлу. Бриджит хмыкает. — Смешно. Особенно смешно, когда ты предлагаешь это человеку, страдающему антероградной амнезией. Мне нравится твой юмор. Знаешь, иногда я могу резко что-то вспомнить. Часто — это когда меня насиловал папа. Но я не виню его за это: он хороший человек, только немного запутался. Он любил меня, он даже предохранялся. А после подарил мне кота, я назвала его Плаггом. А после мама его бросила и начала встречаться с Томом. Я его ненавижу, ведь он домогался меня, а после купил мне квартиру в качестве извинения. — Мне плевать на это, ты же это осознаешь? — Хмыкает Агрест, ходя туда-сюда, ведь ноги уже устали стоять. — Ты стоишь минут десять; может, сядешь? — Оно запачкано всеми этими тварями, — И Феликс обводит руками площадку, — не в этой жизни. Я не позволю марать меня еще больше: мне хватило школы. И мне хватило тебя. Ты — мерзость. Из-за тебя меня снова связали и обкололи антидепрессантами. Это было больно. Это из-за тебя, мерзость. — А ты тварь, — Меланхолично заключает Бриджит. — Только поняла? — Хмыкает Феликс. — Нет, вспомнила. Ты пытаешься косить под тварь, а мистер Кюбдэл ей является; а еще вкус его спермы противный. Он вяжет язык. — Стебешься? — Агрест даже встает напротив нее. — Нисколько. Моя память как сломанная карта памяти: иногда я вспоминаю прошлое, а иногда — недавнее. Как контакт соединится, — Посмеивается Бриджит. — Наверное, я должен сказать что-то… поддерживающее? Типа: «Смотри, какая ты везучая: тебя трахают взрослые дядьки и платят тебе деньги»? А если быть честным, я слегка удивлен: ты такая спокойная, будто тебе было не мерзко ощущать все эти прикосновения. — Мы с мамой очень похожи — он мог нас спутать. Папа страдает алкоголизмом, но сейчас он закодировался. Я помню лишь стол, боль и ванную, а еще мама много плакала и просила прощения, что не поверила сразу. Да, там были свидетели. Я ничего не помню: ни прикосновений, ни проникновения, только боль. — Ченг, вали домой. — Но у меня приём. — У тебя сегодня время раньше моего, дура. Знаешь, ты совершенно нормальная, Ченг. Просто прекрати ебать мозги людям своими вечными повторениями, и тогда они не будут тебя насиловать. — Не хочешь выпить чаю? — Ты предлагаешь мне с тобой потрахаться, когда я тебе полчаса заливал, как ненавижу прикосновения? У тебя реально дерьмовая память, Ченг. Я — гаптофоб. — Нет. Просто тут за углом есть хорошая кофейня, хотя она чаще всего закрыта, когда я выхожу с сеанса, а сейчас она пока открыта. Может, сходим и выпьем чаю? Вечереет, а значит холодает. Я плачу: Том дал мне карточку и сказал, что я могу тратить, сколько захочу. Ты первый человек, который так долго со мной общался, — я хочу тебя угостить. — Вали домой, Ченг.