Не касаясь

— У тебя проблемы со сном? У тебя глубокие тени под глазами, ты выглядишь вялым и пустым. Ты даже не огрызаешься, когда я начинаю заговариваться. Хотя обычно называешь меня сумасшедшей сукой. Ты же знаешь, что в такие моменты я начинаю по новому кругу повторять, что была изнасилована отцом, который бывший алкоголик, но сейчас он закодировался, а моя мама вегетарианка. Сегодня ты без очков, ты носишь линзы? Это так жалко — носить линзы. Ты не можешь взглянуть в глаза своей слабости, стать не таким, как все. Ты всего лишь трус. А вот моя мама когда-то носила линзы, но когда папа защитил меня и избил ее до обморока, она была в коме около месяца; никто не знал, что она носила линзы, так что из-за того, что прошел такой промежуток времени, ей удалили один глаз, второй спасти успели. Теперь она с Томом; я его ненавижу, потому что он меня домогается, — Бриджит поворачивает голову в бок, будто один из ее чертовых хвостиков стал тяжелее на несколько килограмм, и сверлит его взглядом. Он смотрит пустыми глазами куда-то между воротами футбольного поля и детской горки, сидя так, что цепочка качелей шла ровно ему по носу. Детей на детской площадке было до аномального мало, зато разного рода шпаны от двенадцати и старше — прилично. Но большинство гоняли мяч на футбольном поле. Другие решили мудро их игнорировать. Ченг закусывает губу. — Феликс? — Сегодня мой день рождения, — Он говорит слегка убито. Точнее, мертвым голосом. Бриджит удивленно поднимает брови; она пытается вспомнить что это. — Это день, когда ты родился? Когда тебе говорят, что ты стал старше, и дарят подарки? А еще огромный торт. Мои родители были кондитерами — они всегда пекли мне большой торт, и в один такой день папа перепутал меня с мамой и изнасиловал. Мама думает, у меня депрессия, но я себя прекрасно чувствую. — Будучи выебанной во все щели? А, да, точно, тебе же оплачивали все. Прости, забыл, — Он скалится, плюется. А Бриджит поджимает губы — неправда. — Ты так обижен, что тебя никто не поздравил? Что это считается лишним доказательством того, что ты никому не нужный груз, которого ненавидит собственный отец, и если бы у тебя был брат или сестра, все состояние корпорации переписали на него или ее? — Никто не поздравил? А как же «она»? — Шипит Феликс, вцепившись в цепочку качели пальцами, затянутыми в толстую кожу. — У меня прекрасный подарок — ее белое легкое развевающееся платье в окружении зеленой листвы и черный провод вокруг фарфоровой шеи. Я так тебя люблю, мамочка, спасибо, — Он утыкается лбом в цепь качели, двигая головой туда-сюда, с каким-то мазохизмом отмечая, как цепляется кожа о неровности цепочки. А голос предательски дрожит. — Так, тебя поздравила мама? Даже будучи сдохшей, она поздравила своего жалкого сына. У тебя хорошая мама. — А твой папочка на твой день рождения лишил тебя девственности. Это так мило — лишил проблем твоего будущего ёбаря Кюбдэла, а потом еще и Тома. Ты просто шлюха, Ченг. — С днем рождения, Феликс, — Бриджит кривится, ведь именно так ее называл Кюбдэл. Какая мерзость. — Иди нахуй, гребаная шлюха. — Не называй меня так. — Внезапное осознание всей грязи своих грехов вдруг стало противно? — Ухмыляется Феликс. Поднимаясь с качелей, он отряхивает свой пиджак. — Я прав, Ченг, и это неоспоримо. — Но ты признал, что мои объятья не такие уж мерзкие по сравнению с другими, а? Феликс, что ты на это скажешь? Что я снова неправа, но это твои слова, — И она срывается на крик ему в спину. — Не называй меня шлюхой, Феликс. Я не хочу слышать это от тебя: ты один из тех, кто меня слушает, что бы я не говорила и сколько бы я не говорила. Меня окружает множество людей, и ты лучше их всех вместе взятых. Потому что ты меня слушаешь, ты меня слышишь. И слышать, что я для тебя шлюха, это невероятно обидно. Выходит, только я выделяла тебя из всех остальных? — Она шумно дышит, смотря на свои носки туфель; последние слова она говорит почти неслышно. Бриджит приподнимает голову и смотрит ему в солнечное сплетение, спрятанное под плотной рубашкой. — Я мог бы тебе соврать, что мне на тебя плевать, что глубоко похуй на твое эмоциональное состояние, но это будет ложь. А лишняя грязь на моей чистой и белой душе — то, что мне совершенно не надо. Ты… — И он замолкает, стоя с приоткрытым ртом, а после хмыкает. — А ты черт знает что для меня. Я не могу понять свои чувства рядом с тобой; по идее, то, что меня раздражает, я сразу выбрасываю, мгновенно избавляясь от источника. Но ты феномен в моем случае. Вероятно, это любопытство. Мне просто интересно, что с тобой делал отец. Как, куда, сколько, что именно. Ты мне интересна на подобии детективной книжки с хреновой обложкой и не такой уж дерьмовенькой историей внутри, — Он сухо сглатывает. — Ты пока интересна мне как детектив, не более. Когда я узнаю все о тебе, ты станешь ничем. — Тогда мне лучше молчать? — Бриджит смотрит ему в лицо и пытается повторить его ухмылку. Но тщетно. — Тогда ты тоже станешь ничем. Ведь если повествования нет, значит детектив на самом деле оказался полной лажей. — Почему ты меня слушаешь? — Мне интересно, пока, — Он тянет последнюю фразу как предупреждение. — Выпьешь со мной чаю? Кофейня пока открыта, мне нравятся там карамельные круассаны. — Я предпочитаю кофе. Тогда я пил кофе, потому что хотел подарить ей лебедя из оригами, так что я пил кофе, чтобы не проспать, чтобы быть первым. Она в окружении зеленых деревьев болтается на проводе из-под ноутбука, а я любуюсь этим. А на языке привкус кофе, приятный аромат в воздухе, пока ее снимают с дерева. Это был самый незабываемый кофе в моей жизни, как и она была незабываемой. Как и я для нее. — Незабываем для нее? — Она не понимает, когда они перешли на шепот, и ей глубоко плевать. Она клянется, что запишет все в свой дневник и будет его перечитывать, чтобы не забыть, ничего не забыть. Ей даже стало страшно от такой тяги запомнить что-то. Запомнить Феликса Агреста. — Думаю, вы бы подружились: обе являетесь жертвами изнасилования. Думаю, вы бы нашли общий язык. Пообсуждали своих ёбарей, кто из них лучше, может, поменялись партнерами, только вот мой отец о предохранении не задумался, так я тут и появился. Я ненавижу ее. Почему она бросила меня с ним? Я ненавижу ее: она так легко все решила — просто сдохла, забыв обо всем. Она забыла обо мне, а говорила, что любила; ей нравилось гладить меня по голове. Но вот она сдохла, и меня больше никто не гладил, Бриджит. Если бы ты любила меня, как она мне говорила, ты бросила бы меня тут одного? — Извини, Феликс, но мое понятие любви слишком извращенное. Не в этой гребаной жизни, а? — И она опускает взгляд на его черный пиджак. — У Кюбдэла был такого цвета ремень, он часто затягивал его у меня на шее, почти душа, и заставлял делать ему минет. Когда я почти теряла сознание, он ослаблял хватку и я откашливалась, приходя в себя, а потом все повторялось снова и снова. Пока он полностью не выдыхался. Только после этого он меня отпускал. Теперь я поняла, почему мой сеанс был самым последним из всех. — Меня бесят твои волосы, Ченг. Просто невероятно бесят эти хвостики. — Тогда мне от них избавиться? Ведь ты сразу уничтожаешь источник раздражения, — Бриджит медленно стаскивает резинки с волос, давая им плавно лечь на плечи. — Я не так теперь раздражительна для тебя? — Абсолютно, теперь стало терпимей, — Феликс легко проводит по синей пряди, медленно переходя на щеку, по линии челюсти к шее, и резко сжимает пальцы на ее середине, так же быстро их разжимая, но не убирая руки. — Карамель полная дрянь по вкусу, как по мне. — А мне нравится, — Бриджит находит его руку, хватаясь за запястье. — Если тебе плохо, Феликс, может, откроешь окно? Ветер в лицо не струя спермы. Он уносит все плохое и после него не надо мыться: он сам по себе представляет мытье. Мытье от плохого. Мыслей, эмоций, воспоминаний. «Ветер уносит все плохое», — напоминает себе Феликс, когда полы его пиджака приподнимаются от легкого бриза, а распущенные волосы Бриджит развиваются лазурью. Но… — Что у тебя за хрень у виска? — Отрывая руку от шеи и проведя рукой по щеке, приподнимает тяжелые локоны пальцем. — Шрам? Откуда? — Не знаю. Точнее, я не помню. Может, мама знает, но я с ней не общаюсь, ведь она с Томом, который меня домогался. Но это мама предложила мне носить хвостики. Вероятно, она о нем знала. Наверное, он страшный, коль мама сказала мне его скрывать. — Шрамы — это красиво. Самые красивые получаются, когда ты берешь лезвие из-под бритвы. Они очень тонкие и похожи на паутинки. Ногти не дадут такого же эффекта. У нее все руки были в таких — тонких-тонких, почти незаметных и невероятно прекрасных. Их хотели скрыть за перчатками, но я не дал этого сделать. Я украл перчатки и зарыл их на заднем дворе под деревом, где она повесилась. Символично, не так ли? — Может, попробуем круассаны с клубникой? Алья — кажется, ее так зовут — говорила, что они довольно вкусные. — Я ненавижу красный, Бриджит. — Я тоже. В наших жизнях его слишком много, не так ли? Кофейня закроется через час и двадцать минут. — Я буду кофе и маффин, не более. К черту твои круассаны. К черту тебя, пока, интересная мне история.