Окси знает всё

Такси не приезжает как-то очень долго. За это время из клуба успевает вывалиться заключительная, вдрызг нажравшаяся группка людей. Под удаляющийся смех и выкрики уровня «е-е-е, бой!» ожидание кажется ещё более невыносимым. Мирон очень устал. Просто по-человечески устал. Хочется закрыться дома, проспаться и спокойно подумать. Нет, ему не обидно, желание рвать на себе волосы — да, он знает, кому бы очень захотелось обстебать его за это выражение, — давно захлебнулось в потоке рационального анализа. В конечном счёте, баттлы ничего не меняют. Все вокруг точно такое же, каким было несколько часов назад. Кроме, может... Он раздраженно поджимает губы и всматривается в пустующую дорогу, стараясь игнорировать отголосок тяжёлой горячей руки на своем плече. «Просто на улице холодно», — фраза звучит полусаркастичным голосом какого-то русского стенд-апера и потому оставляет смешанное чувство между облегчением и недоверием к самому себе. В конце концов он просто сваливает вину за появление этих мыслей на ебучее черепашье такси и нервно проходится туда-сюда рядом с дорогой. Нетерпение быстро перерастает в желание покурить, Мирон опускает руку к карману и кривит губы, вспоминая, что отдал свою пачку. Кому отдал свою пачку. Ебаное, блядь, такси. Человек, придумавший более жёсткий вариант поговорки «вспомнишь солнце, вот и лучик», был пиздецки проницателен. Почти гениален. Потому что спустя секунду за спиной раздается легкоузнаваемое «бля!». Цедя воздух сквозь зубы, Фёдоров делает глубокий вдох, вмещающий в себя скорбь самой вселенной, и оборачивается на звук. Пребывающий в салатообразном состоянии Слава, только что благополучно избежавший поцелуя с асфальтом, цепляется за стену у самой двери, прижимаясь к холодной штукатурке виском. Издалека сложно рассмотреть его лицо, но полное отсутствие адекватности, мягко говоря, бросается в глаза. С одной стороны эта нескладная, чудом сохраняющая равновесие «груша» выглядит забавно, с другой — Мирон старательно убеждает себя не подходить ближе. Это же не будет зашкварно, если он просто убедится в жизнеспособности бывшего оппонента? Чисто из вежливости. Только из вежливости. Это мысль так соблазнительна, что если бы у неё было лицо, это было бы лицо Саши Грей. А вот это уже реально странно. Пока Мирон думает об этом, чудеса и странности продолжаются. Такси-таки решает появиться. «Просто забей, езжай домой и проспись», — убеждает смутно насмешливый голос какого-то комика. Кто этот чувак и почему он выступает в роли здравомыслия? Фёдоров стискивает зубы и делает шаг к машине. «Хорошо...» Кивает вопросительному взгляду водителя, касается пальцами дверной ручки. «Хорошо...» Вздыхает, мысленно стонет и оборачивается. «Да блядь!» — не хватает только закадрового смеха. Он просит водителя подождать — это правило бумеранга, уебок, — и быстрыми широкими шагами подходит к Гнойному, стараясь за время краткого, но как будто вечного пути продумать дальнейший план действий. Все складывается вполне себе годно ровно до тех пор, пока стойкий перегар не перебивается тошнотворно-охуенным запахом травы. Заебись. Груз угара скинут на чужие плечи. — Карелин? — собственный голос звучит как-то неуверенно, и это бесит. — Слава? Тот предельно медленно отлипает от стены, поворачивает голову и мутно пялится на Окси, очевидно не понимая, кто и что от него хочет. — Слав? — у него серое лицо и красные глаза с очень узкими зрачками. — Ты в порядке? Вопрос неловко повисает в воздухе. Карелин, слабо покачиваясь, наклоняет голову набок и наконец кривит губы в привычной усмешке. — Окса-а-а-ана! — лвл-ап. — А ты че тут?.. От хорошей дикции остаются рожки да ножки. В безгласном месиве еле удаётся разгадать отдельные слова. — Где твой... Друг? — это слишком хорошее слово для Замая, но сарказм сейчас не имеет смысла. — Что? — Где Замай? — Съебал... Давно... — Гнойный окончательно отстраняется от опоры и тупо втыкает на поддерживающие его руки. Мирон внимательно смотрит в отсутствующее лицо в тщетных попытках отыскать там проблеск сознания. Заебись. Просто заебись. За спиной раздается нетерпеливый гудок. Заебись ещё раз. Он поджимает губы и медленно выдыхает, надеясь, что озарение снизойдет к нему свыше. — Слав, можешь сказать свой адрес? — в мире ещё не существовало ничего более жалкого, чем эта попытка. — Где ты живёшь, ты можешь сказать? — М-м?.. Преодолеть желание побиться головой о стену тяжело, но возможно. — Дай свой... — он замолкает на полуслове, осознавая шансы на ответ, подталкивает Карелина обратно к стене и сам ищет в его карманах телефон. Проиграть баттл Гнойному, а потом шариться по его карманам под его же выпавшим взглядом, именно то, о чем Оксимирон мечтал всю свою жизнь. Теперь можно и умереть. Телефон встречает чёрным экраном. Разряжен. Желание умереть возрастает в геометрической прогрессии. — Блядь. — Окса-ан... — тянет Слава, с глупой улыбкой рассматривая его сверху вниз. — Да? — Я проеба-а-ал твои сиги. Продуктивно. Очередной гудок. Кроме мата в голову ничего не идёт. Вообще-то, Мирон ничем ему не обязан. Может оставить трезветь прямо тут. И похуй, что уже почти восемь, и похуй, что на улице появляются люди, и похуй, что этого долбаеба в лучшем случае закроют в отделе. Похуй на все, кроме того, что нихуя, блядь, не похуй. Никакого мата, ага. — Идем, — немного раздраженно и бессильно бросает Фёдоров, злясь и на себя, и на обдолбанного идиота, сжимает его предплечье и тянет за собой к машине. По крайней мере, он не встречает протеста. Да, посмотрите на человека, победившего боженьку русского рэпа. Все равно, что волочить мешок цемента: тяжело, но нести можно, куда вздумается. Хотя откуда Мирону знать что-то о блядском цементе? Окси открывает дверь и достаточно грубо заталкивает бывшего оппонента внутрь. Славе глубоко похуй. Хоть с моста толкай — не ебет. Почему, кстати, не столкнуть его нахуй с моста? Ах, да, точно, это же невежливо. Лучший день, чтобы побыть джентльменом. — Адрес тот же? — кидая осуждающий взгляд на Славу, спрашивает водитель. Мирон тоже смотрит на Славу, вздыхает и растирает лицо ладонями. — Тот же.