Мы - совершенные!

Член входил и двигался вперед, сопровождаемый еле слышным всхлипом, назад — со смачным чавкающим звуком, будто взбивала хозяйка густое масло с желтками, намереваясь испечь пышный хлеб. Вот только масло, что нашлось на заднем хозяйственном дворе, было старым и прогорклым, с твердыми комками, что ничуть не помешали вобрать горстью эту смазку из треснувшего горшка и распределить грубо, загоняя пальцами внутрь щели. Сегодняшним вечером пользование этой «дыркой» было удачным выигрышем гостя у Стефана из Виллановы, близкого друга владельца дома. Сам же хозяин — Пётр де Бовилла из Авиньона, только лихо разглагольствовал о прелестях «дырки» и уверял, что ставка в игре в кости — вполне честная и ценная. Гостю было всё равно, куда засунуть для разнообразия свой член, и хотя деньги на авиньонских шлюх всегда можно было сыскать, но сейчас его больше волновал ладный меч, присмотренный в медиоланской лавке и требующий немалой денежной суммы на то, чтобы сменить своего хозяина. Поэтому он и здесь, поэтому опять ищет работу — быструю и не вполне законную. Из-за сырости и накрапывающего дождя, стол, на котором гость разложил свой «выигрыш», повернув к себе задом и задрав подол короткой монашеской рясы, не скрипел, хотя и ходил ходуном, почти разваливаясь. При каждом резком толчке, весьма чувствительном, тело «дырки» вздрагивало, сжималось. Голова, укрытая калем, чуть вскидывалась, исторгая тоскливый выдох, а потом вновь падала на сложенные впереди кисти рук, мокрые, в обильной солоноватой полупрозрачной слизи из слёз, слюней и соплей. Иногда руки «выигрыша» расцеплялись, пальцы сжимались, царапая неровно обгрызенными ногтями гнилые доски столешницы. И тогда щекой он ложился прямо на серо-зеленоватую плесень, смердящие налипшие остатки распаренного зерна, сизый куриный помёт, вдыхая привычный ему, резкий и щекочущий до боли в ноздрях, запах скотного двора. Внезапно гость остановился, к чему-то прислушиваясь. Потом крепко накрыл ладонью рот своего выигрыша и прижался к нему всем телом. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь квохтаньем кур, укладывающихся на ночлег, шелестом листьев под порывами холодного осеннего ветра, стуком капель о крышу сараев, звуком льющейся воды. Всё замерло в одно мгновение, и только разномерные полотнища выстиранных и развешенных на верёвках посередине двора тканей слегка колыхались, но скрывали, не давая заглянуть за них. Выигрыш распахнул затуманенные глаза пошире, скосил взгляд, затаивая дыхание, вслушиваясь лишь в быстрый бег собственного сердца. В узкую щель между тканями было видно, как мимо прошел человек, потом еще один. Стражники… Они были совсем рядом, стоило руку протянуть. Эти люди окружали незапертый дом со всех сторон, затем вошли. Послышался чей-то сдавленный вскрик. Гость, не отрывая ладони от рта парня, на котором только что срывал вожделения плоти, заставил его резко выпрямиться и сразу же присесть, а потом буквально закатился с ним под стол, надёжно скрываясь в этом временном убежище. Парень, немилосердно стиснутый в чужих объятиях, прикрыл глаза и вслушивался, ясно представляя себе, как… толстый, лысеющий, в одной камизе, с лампой в руках Пётр де Бовилла выскакивает навстречу с криком: «Это мой дом, по какому праву?». Но его жестко бьют по лицу, наотмашь, потом пинают ногами, уже лежащего на полу, связывают руки за спиной, схватив за остатки волос, тащат вниз по лестнице в общую комнату. А там уже лежит перевёрнутый стол, вокруг разбросаны кости, мелкие монеты, пролито вино, но это никому не интересно. «Нашел!» — раздаётся голос, заглушаемый треском срываемой половицы. Деньги. Тысяча солидов тулузских. Они были расставлены на столе в ровные столбики, пересчитаны и упрятаны в холщовые мешки по сотне в каждом. Это много… очень, целое состояние, собранное ими за три с лишним года нелёгкой и опасной работы. Но это еще не всё. У Петра не дом, а лавка ростовщика. Он держатель общих денег, ценностей и доверенного имущества. И из него так просто не вытрясешь… Дом наполняется истошными криками: это только начало. Где-то опять слышится треск ломаемых полов и стен. «Тут еретические книги!» «Несите всё в телегу!». Стефана из Виллановы выводят первым, точнее — вытаскивают, волоча по земле, за ним — Раймунда Санчу, дьякона их церкви. Петра продолжают пытать. Но сумерки сгущаются, и стражники, наконец, прихватив всё самое ценное, что удалось найти, уходят прочь, подперев двери найденными досками. «Тут ещё корова осталась!» Совсем рядом грохнул запор хлева, заставивший спрятавшихся вздрогнуть и еще теснее прижаться друг к другу. «Брось!» «Соседи со двора сведут!» «Не посмеют, завтра сам заберёшь». Раздался скрип колёс отъезжающей телеги и всё стихло, приготовившись к тёмной безлунной ночи. Двое спасшихся выползли из-под стола, скользя локтями и коленями по размокшей налипающей грязи и не сговариваясь направились к пустому дому. Парень, знавший дом намного лучше гостя, сразу нашел лампаду и кресало. Тусклый свет залил нижнюю комнату дома. Гость и хозяйская «дырка» уставились друг на друга, будто впервые встретились. А пару часов назад всё было здесь не так…

***

За столом сидели четверо, пили вино, играли в кости и неспешно говорили о делах. Об общих делах, которые все из присутствующих хорошо знали, понимали и поэтому рассуждали настолько откровенно, что не скрывали цинизма. Пётр де Бовилла был всем известен: именно он держал несколько постоялых дворов на каждом отрезке пути в Ломбардию, где останавливались паломники, и он получал и распределял пожертвования, что они приносили с собой. В его доме всегда был «благословенный хлеб» [1], который с охотой брали в путь, и парочка «совершенных» [2], жившая отдельно, но готовая прийти по первому зову для совершения любого обряда. С особым удовольствием он принимал деньги от тех, кто хотел бы заказать обряд «утешения» [3], став новым «совершенным», принятым в большую семью таких же простаков, что, искренне следуя народной вере, уходили обратно в Лангедок к своим односельчанам, попадая в руки инквизиции еще на границе с Провансом, поскольку не скрываясь показывали своё естество. Раймунд и Стефан же были из «своих», много лет путешествующих в паре как «старший» и «младший» сын. Теперь же — Раймунд стал дьяконом, купив себе место в иерархии катарской церкви, чьи епископы и носа не высовывали из безопасной Ломбардии. А Стефан подобрал себе напарника, которого и так знал больше пяти лет, постоянно таская за собой, словно на привязи. Гайярду было тогда тринадцать лет, когда его родители были сожжены с еще несколькими односельчанами. Его инквизиторы не тронули — не дорос до возраста совершеннолетия всего каких-то пять месяцев, что спасло ему жизнь. «Совершенные» позвали его с собой, умирающего от голода и без крыши над головой, подкупив булкой хлеба и сносным обращением. Но в тот день согласие гостя было слишком важным. Гийома из Мирпуа рекомендовали как опытного проводника [4], сильного воина, бывшего фаидита [5] и просто беспринципного человека, испытывающего любовь к деньгам. Время путешествий по городам с окончанием лета подходило к завершению: верующие прятались от осенней непогоды в своих домах, но наступало время сбора «пожертвований». Налог в церковную казну никто не отменял, и как платили католической церкви ее прихожане, так и верующие другой, созданной по образу и подобию, должны были исполнять надлежащим образом свои обязанности. Времена наступали тяжелые, и необходимо было чем-то припугивать торговцев и ремесленников… С Гийомом они договорились на процент от выручки, что тот сможет принести. С таким человеком было просто — он ни обликом, ни подобием не походил на «совершенных», вынужденных постоянно изнурять себя постами, а посему и не вызывал подозрений у властей в принадлежности к еретической церкви. Даже верёвку на теле носил редко [6]. Сделку скрепили вином и обильным ужином. В дружественном доме можно было позволить себе ослабить требования поста [7]. Затем сели играть в кости, и Стефану не повезло… Он бросил вопросительный взгляд на охваченного азартом своего «старшего» Раймунда. Тот лишь кивнул головой: мол, пусть наш гость развлечётся, будет к нам ближе, повязанный общим грехом. Гайярд, только в начале лета получивший «утешение» и ставший при Стефане «младшим сыном», безропотно задрал свою одежду и встал к ним спиной. Он вообще всё делал безропотно, любую работу… и без благодарности, но о ней никто и не просил. Только расстроился сильно, когда Стефан проигрался.

***

— Ты им кто? — спросил Гийом, собирая свои распотрошенные вещи в суму. Хорошо, что меч с собой не взял — оставил на постоялом дворе у друзей, а то бы и его лишился как всех денег, запрятанных в подкладке тёплого плаща. Хозяйский парень уже успел сбегать за своими вещами наверх, взять большую краюху чёрствого хлеба с кухни, и теперь сидел на полу, поджав ноги, обнимая свою суму и наблюдая за действиями Гийома. — Мы их выкупим? Правда? — казалось, парень не расслышал его вопроса. — С чего ты взял? — Гийом с подозрением покосился на своего временного товарища по несчастью, вымазанного в грязи с головы до ног. «Даже попользоваться выигрышем до конца не успел!» — промелькнула мысль где-то на краю сознания. Он взгромоздил ремень сумы на плечо. Привычно пахнуло потёртой кожей, а пальцы знакомо очертили каждую трещину. — Бывай! — Стой! — властный окрик ткнул его в спину. Такого обращения от этого заморыша и хозяйской «дырки» он не ожидал. Ухмыльнулся, поворачиваясь к свету. — Договор заключён, ведь так? — парень резво подскочил на ноги и теперь стоял перед ним нетвёрдо покачиваясь. Утёр нос рукавом рясы, размазав еще больше грязь и сопли по лицу. — Не с тобой… сопляк! — Гийом почувствовал нарастающее раздражение. Он всегда — сам по себе. А этот парень явно нарывался доставить ему дополнительных хлопот. Шел бы уже своей дорогой! — Со мной тоже, — уверенно и нагло ответил тот, кто был всего лишь «дыркой». — Позволь спросить, — Гийома внезапно пробило на смех, — это произошло, когда я тебя драл на заднем дворе или после? — До… — спокойно ответил парень, даже не смутившись. — Ты заключил договор с нашей церковью, дьяконом, старшим сыном, а значит — и со мной. Я — младший сын [8]. — Шел бы ты уже… к своим друзьям, — устало проговорил Гийом, поворачиваясь к выходу. — Договор заключён! — продолжил настаивать парень. — И пока мои друзья в тюрьме, я указываю тебе, что делать, с кого какие налоги собирать и куда идти. Иначе… Гийом с интересом повернулся, подробно изучая взглядом, как оценивал бы ощипанного петуха, выставленного на бой с сытым и блещущим пером победителем. — Иначе, — повторил свою угрозу парень, — я всем расскажу, что рыцарь Гийом из Мирпуа не держит своего слова, с ним нельзя договориться, поскольку он трус и сбежит при первой же угрозе! С чем тогда ты останешься? Кого сможешь водить в Ломбардию? Если не будет тебе доверия, а? Угроза была реальной, особенно если учесть, что она могла бы происходить не из уст этого «заморыша», а от имени Петра де Бовилла — человека известного и всеми уважаемого. Стоит пронестись маленькому шепотку, что Гийом из Мирпуа «уже не тот», и его сделают изгоем. В их работе не прощались и малейшие отступления. Гийом в несколько быстрых шагов очутился рядом и сомкнул руки на шее болтливого и лишнего свидетеля, почти перекрывая тому доступ воздуха. Парень сначала судорожно схватил его за запястья, а потом волевым усилием выпустил. — Я тебя убью! — решительно пообещал Гийом, отмечая привычное и от того сладкое ощущение во всём теле: сейчас он сжимал чужую жизнь, ещё тёплую и трепетную, в своих руках и чувствовал себя всемогущим, наблюдая, как она будет медленно ускользать, меняясь, теряя краски, давая свободу отлетающей душе и оставляя лишь след в виде мёртвой оболочки [9]. — Я совершенный! — прошептал парень, расплываясь в блаженной улыбке. — Не страшно. Гийом разжал пальцы, давящие на кадык жертвы, позволяя ей полузадушенной упасть вниз и откашляться. — Как твоё имя? — в сердце еще теплилось недовольство всем произошедшим, но Гийом решил, что сможет сегодня проявить великодушие и подарить жизнь, поскольку рушить собственную из-за нелепого убийства «совершенного» не хотелось. — Гайярд, — прошипел парень всё ещё держась за горло, — не важно, откуда.

***

[1] благословенный хлеб — panem benedictum, куски хлеба, над которыми представитель катарской церкви прочитал молитву и его благословил. [2] совершенные — perfecti — духовенство катарской церкви и примкнувшие к нему, над которыми совершили специальный обряд. [3] обряд утешения — consolamentum — есть два вида: первый творили над умирающими, чтобы их душа очистилась и отправилась безгрешная прямой дорогой, второй — менял статус верующего на «священнослужителя», который сам имел право проводить обряды и стоял своеобразной прослойкой между Богом и верующими. [4] проводник — человек, который водит группы верующих паломников по безопасным дорогам. Разумеется, за денюжку. [5] фаидит — представители тех феодальных династий, которые были скомпрометированы ересью, лишились своих владений и имущества, превратившись в фаидитов (термин на окситан), которые с оружием в руках нападали на представителей официальных властей. [6] отличительный признак верующего — верёвка или поясок вокруг тела на талии у мужчин, под грудью у женщин. [7] пост — совершенные не едят мяса, сыра и яиц, а ещё — не прикасаются к женщинам, не убивают животных, не дают клятв и не обманывают. [8] совершенные всегда работали в паре — старший сын и младший сын. Так у каждого епископа имелись два заместителя: filium maiorem и filium minorem. [9] по мысли катарской веры, когда душа отлетела, то телесная оболочка, которую иногда считали сотворённой дьяволом («видимой», а Бог — творец всего «невидимого») никому не была нужна. Поэтому мёртвое тело могли запросто бросить в ближайшей канаве, а не тащить на кладбище.