Очень хотела

«Без тебя нет её, без тебя её нет. Море — закат, суша — рассвет.»

Получив звонок со стойки портье, Миша направился к люксу Элеоноры. Он, собираясь войти, предварительно вежливо постучал — она не любила иначе. Но ответа не последовало. Быть может, спит, поэтому ему лучше уйти, а навестить, поздороваться с ней завтра? Однако что-то ему подсказывает, что потом будет поздно, а точнее, он уже опаздывает. Но не уверен, поэтому достаёт универсальный ключ-карту. И это тоже не срабатывает. Значит, закрылась изнутри. Но зачем? Прислушивается: из номера едва слышно доносился звук воды, набирающейся в ванную. Решив оставить её всё-таки наедине, Миша прошёл по этажу далее, в кабинет управляющих. — София Яновна? Вы почему ещё работаете? — Доделываю отчёт, Михаил Джекович, — сухо, не поднимая глаз. — Помочь? — Нет, спасибо, я уже… — осеклась. И вправду, зачем ей отказываться? — Да, просмотрите до конца, всё ли сходится, — она небрежно подаёт ему папку и надевает плащ. — А Вы куда? — он честно удивился: раньше Соня бы никогда не ушла ранее положенного времени, тем более если не была убеждена, в порядке ли документы. — А какое это имеет значение? Моя личная жизнь — не Ваше дело. Уже давно. — Сонь… — поймал её за руку, не позволяя вырваться. — Я уже сказала. До свидания, Михаил Джекович. — Зачем тебе Павел? — но она уже не слышала либо не показала вида.

* * *

Табличка «Не беспокоить» на входе в номер — значит, открывала; он в надежде сжимает холодную рукоятку и опускает вниз — дверь с лёгкостью поддаётся вследствие её же маленькой оплошности — она вновь забыла повернуть ключ в замочной скважине. Без приглашения заходит. Неосторожный беспорядок — не простой, который обычно её скучающая и эгоистичная натура оставляет: дизайнерские ботильоны забыто брошены чуть ли не на пороге, чемодан полностью расстёгнут и не разобран, шуба наспех скинута на первое попавшееся кресло. Хаос. Стихия. Обтёсанная катаклизмами скульптура её внутренней натерпевшейся неосознанности. Занавески плотно задёрнуты, и лишь из спальни холодный свет проникает в другие помещения. Окно настежь открыто. Свежесть. Запах горечи. Душно. И она, такая же прекрасная и открытая снаружи, но столь не узнаваемая и скрытая внутри. И всё несочетаемое сочетается в этой одноразовой комнатушке. На прикроватной тумбочке едва допитая бутылка красного, опрокинутый бокал и баночка с последней таблеткой, что заставляет мужчину спешно вбивать в поиск название препарата. Успокоительное? А он все равно пугается и пытается разбудить Элеонору. «Я здесь. Проснись.» «Я виноват — закрутился. Извини.» «Поговори со мной. Что случилось?» «Эля!» И она даже почти ему верит. Почти улыбается, почти интересуется его делами и почти приглашает разделить сон. Но эти все «почти» почти ненастоящие.

«Он говорил, он говорил, Ей говорил слова.»

— Миша? — как ни в чём не бывало — она хорошая актриса, или боязнь одиночества правды, или всего лишь жизненная закалка? — Слава Богу, Элеонора. Ты в порядке? — несмотря на Софию, ему ещё не всё равно, для него ещё важна она. — Где ты был? — настолько никчёмный вопрос, настолько пустой и настолько обречён на ложь в ответ. Обречён на ту самую нужную ложь, которая заглушит тревогу внутри её, но лишь до наступления следующего рассвета. Банально, обычно, избито, уже жалеет о сказанном, но это правильно — глупо не поинтересоваться. И напрямую. — Работал, — он недоговаривает, но и не врёт. А от самого себя противно. — Правда? — интонация голоса чуть ли не выдаёт её так же, как и незаметные слёзы на глазах. И удивляется самой себе: она взрослая женщина, а ведёт себя как наивная шестнадцатилетняя школьница. — Я… Я испугался, когда нашёл твой клатч. Думал, что-то случилось. У портье спрашивал, сказали, что ты вышла. Всё в порядке? В порядке ли? Да, в неясности, но в порядке. Всё так, как есть, было и, уже точно уверена, будет. — Да, — прикрывает веки, и зачем-то добавляет: — Ничего не изменилось. Ты так и будешь там сидеть? — ей нечего терять — она окончательно предала с ним свои последние принципы, выстраивающиеся годами. Осторожно выбирать себе мужчину. Не присваивать себе «чужого» и не заставлять его же любить себя. И никогда не спать с подчинёнными. Миша ложится рядом, шепчет что-то не совсем разборчивое ей из «соскучился» и легко приобнимает за талию. Ему можно — ей нужно. И пускай под утро Элеонора будет жалеть обо всём этом, но ещё раз она насладится его дыханием, ещё раз разгладит пальчиком морщинку на лбу, ещё раз почувствует себя единственной, которой ей, разумеется, больше не стать.

«Могла только так она. И, верно, была права.»