Мыслесвязь

Имя твоё на его губах — сладостное и горько-мучительное оттого, что в глазах пепелище пожара, что только-только минул. — Бетти, — снова роняет он на покатом выдохе, глядя вперёд тоскливыми, пустыми глазами. Ты дёргаешься от одного только звука и отчаянно хочешь спрятаться, потому что стыд выжигает клеймом пунцовые пятна на щеках, а в глазах — непролитые, застарелые слёзы. Ты молчишь до смешного долго, так, что самой от этого неловко: абсолютно насмарку идут все тщательные репетиции у зеркала, все возможные развития разговора и подводные камни-вопросы, о которые можно было бы споткнуться. А ведь, по сути, Джагхед напротив даже ничего особенного не говорит — просто бормочет твоё имя с надеждой и смотрит так, будто сам вот-вот развернётся и уйдёт. Это, должно быть, пугает тебя столь сильно, что ты говоришь себе: «Ну хватит, Бетти», и делаешь шаг, подобный выстрелу. Твои руки, привычно обвившиеся вокруг талии, будто ранят его — он смотрит дикими глазами и напрягается, готовясь вот-вот оттолкнуть. — Не убегай, пожалуйста, — одними губами говоришь ты куда-то в область его ключиц и, привставая на цыпочки, добавляешь мысленно-обречённое: «Не повторяй той ошибки, что совершила я». Ты, разумеется, не веришь в мыслесвязь, про которую лепечут иногда влюбчивые нескладные дурочки. Не потому, что не хочешь — просто разучилась. Да и как тут по-другому с матерью, что своей властной хваткой заберёт веру не то что во что-то — в себя саму. Ты не веришь в мыслесвязь ни капельки, но всё-таки с улыбкой думаешь, что, может, влюбленные и правда способны читать мысли друг друга, потому что лицо Джага странно искажается, и он шепчет одеревенелое: «Не буду». Понимает ли он что-то в тот сумбурный миг, тебе не ясно до сих пор, но одно только робкое, невесомое касание знакомых пальцев, поддерживающих тебя за талию в ответ, подрывает всё изнутри пламенеющей, стремительной надеждой. От тебя пахнет машинным маслом и страхом, когда во все глаза ты смотришь на то, как два близких человека скрываются в разогретом от предвкушения салоне автомобиля. Сердце колотится где-то под самым языком глухо. Взахлёб. ** Ты смотришь на него часто-часто — просто не можешь по-другому, потому что верить в твою реальность всё ещё получается с трудом. Острое плечо, соприкасающееся с твоим, греет не то чтобы кожу — всё внутри. — Что? — с насмешкой выгибает брови Джаг, в очередной раз замечая на себе твой несмелый, скользящий взгляд. Ты в ответ искривляешь губы в горькой улыбке и мотаешь головой, не в силах подобрать нужных слов, хотя горло дерёт от миллиардов слов и обрывков, пронзающих каждый нерв. — Бетти, — он кладет руку на макушку и смотрит опечаленно-серьёзно. Тебе видится в этом укор, а на деле — только забота. Пальцы, с неощутимой нежностью оглаживающие мягкие, волнистые прядки, заставляют содрогнуться. Губы, легко пробежавшиеся по руке мимолётным бархатистым касанием, толкают ком из слёз наружу. Задыхаясь от пережитого, ты плачешь о том, как одиноко и страшно тебе было, как хотелось вернуть всё назад, как приходилось бороться с презрительными насмешками со стороны близких. Джаг смотрит на тебя проницательно и жалостливо, хмуря брови и до́ крови отчаянно вцепляясь зубами в губу. Тоска, рвущая его на части, вдруг становится эгоистичной и непозволительной, потому что теперь он знает о том, сколько боли помещается в этом нежном, трепетном теле. — Мы справимся, Бетс, — шепчет он с мучительно-сладостной лаской, порывисто прижимая тебя, дрожащую и озябшую, к худому плечу. Мыслесвязь тянется по красным нитям, связывающим два мизинца. Невидимая и сияющая, она тянется на большие расстояния вперёд, и разорвать её не сможет даже убийца. Красный пульсирует и отдаётся в склонённых друг к другу головах заботливо-отцовским: «Всё будет хорошо».