Ловец снов

      Сотни пустых коридоров, тысячи идентично-одиноких дверей. Всегда один и тот же пейзаж: одни и те же мрачновато-тусклые лампы, прикрученные по углам, не дающие и толики света; тот же потолок, разошедшийся пугающими воображение трещинами. Пляшущие на голых стенах тени складываются в короткие послания. Бежать. Не останавливаться. Скрип давно не смазанных петель становится единственным звуком, помимо разрывающего напополам бешенного сердцебиения, раздающегося в ушах всё новыми и новыми ударами. Одна дверь, вторая, третья. Кажется, прошла целая вечность. Загнанный взгляд находит наручные часы, где стрелки, словно издеваясь, растекаются по циферблату подобно каракулям ребёнка. Парень швыряет их об стену, а спустя мгновение вновь обнаруживает оные на своей руке. – Это всего лишь ночной кошмар, – подобно звону хрусталя звучит этот непривычный даже для себя голос, будто чужой, не свой, пробирая до самых костей, выворачивая нутро, пробуждающий базовые животные инстинкты, заставляя ускорять бег. Как бы он не старался, как бы сильно не хотел вырваться из этой западни, ноги приводили его на исходную точку, словно коридоры были выполнены на манер круговых лабиринтов. Усталость. Единственное, что ощущалось чем-то реальным. Мышцы тянуло нестерпимой болью, и создавалось впечатление, что следующий шаг станет последним. Нет сил бороться. И нужно ли?       Добежать до двери, проверить замок, выругнуться, продолжить искать. И так по кругу. Среди тысяч похожих должна быть та единственная, что окажется открытой. Отчаяние наравне с непреодолимой паникой, подобно дыре в пространстве, вытягивают рациональное по шелковой нитке, лишая рассудок понимания реальности. Юноша знал этот кошмар не понаслышке, знал, что если никто извне не попытается его разбудить, всё окажется напрасно и придётся изнашивать себя в надежде, что необходимое спасение окажется где-то по близости.       Тени служили своеобразным указателем: они то и дело выгибались в порой слишком загадочные слова, рисовали поверх шрамированных стен узоры, на разбор которых не хватило бы ни времени, ни способностей. Но теперь, за неимением ничего большего, Он остановился, следя за вычурными линиями. – Ну давай же, грёбаный сюрреалист, – ладони упёрлись в стены, повторяя каждый контур, любезно подаренный тенями. "Обнаружь меня." Парень даже отшатнулся от стены, резко запрятав свои руки за спину. Тени потянулись было вслед за обледеневшими от ужаса пальцами, но тут же остановились, вернувшись на исходную позицию. Холодный страх, словно ведро ртути, окатило тело сверху донизу, заставив бессильно согнуться от давящей тяжести. Проснуться. Проснуться. Проснуться. Веки сжимаются в последней попытке победить осточертевший ночной кошмар, как вдруг нечто хватает за руку, силой затаскивая во внезапно открывшуюся дверь. Невольный заложник собственного сна готов был поклясться, что в ту минуту он отчётливо чувствовал в своей руке чью-то тёплую ладонь. Она казалась реальнее этого сна, реальнее всех прожитых эмоций в этом треклятом коридоре. Картинки сменяются на манер перематываемой киноплёнки: дверь с шумом захлопывается, а спустя мгновение пропадает вовсе; комната озаряется ярким светом, таким ярким, что спасённый едва может открыть глаза, чтобы взглянуть на результат его разыгравшегося воображения. – Уходи. Голос неизвестного звучит отдалённо, словно тот находится за плохо изолируемой звук стеной. Нужно успеть привыкнуть к свету. Нужно увидеть. Нереальность становится всё неустоичивей, когда вместо чьей-то ладони, в руке оказываются расплавленные металлические прутья. Они, словно изголодавшиеся змеи окутывают запястье, заставляя голосовые связки издаться в мучительно-жутком вопле, выходящим за рамки всего этого вынужденно пережитого безумия.

***

      С этим воплем он проснулся, резко подскочив со своей кровати. Разбросанные по полу подушки служили напоминанием о ночном кошмаре, однако сил на уборку не нашлось, и измученный, он вновь рухнул в постель, стараясь восстановить сбившееся дыхание. Запястье саднило, но подняв руку над головой, юноша убедился, что боль была не больше, чем обыкновенным фантомом, какие часто преследуют после подобных снов. Настенные часы услужливо сообщили о начале одиннадцатого. Проспал. Снова.

***

      Чашка в руках заметно подрагивала, зубы стучали о тонкий фарфор, отчего он так и не сделал и глотка, а сигарета и вовсе осталась дотлевать в пепельнице, так и не получившая чужих прикосновений. Время стремительно стирало в порошок остатки минут, какие могли бы отсрочить неминуемое опоздание. Он всё ещё ощущал себя в том коридоре, нервно оглядываясь по сторонам, искал те самые двери, мысленно прокручивал сон в начало, ставя на паузу в том месте, где появилось внезапное спасение. Юноша думал о тенях, вспоминал вытиеватые узоры, что они выводили на обшарпанных стенах. Всё повторялось вновь, за исключением некоторых деталей, какие наотрез отказывались воспроизводится опять. Да он и не хотел их производить.       Когда-то психологи утверждали, что этим снам виной стресс и переутомление; они кормили его лекарствами, заменявшими завтрак, обед и ужин. Но проблема не исчезла: она затягивала, пугала, взращённая, словно на дрожжах, она преследовала постоянно, иногда отступая, давая коротенькую одышку, мол "Ладно, прощаю". Но отпускала лишь после наступления утра. Иногда она исчезала на несколько суток, позволяя отдохнуть мозгу, давно сидящему на одних седативах и кофеинах. Иногда он молился, хотя ни в какого Бога не верил, чтоб она не приходила вновь. Но, она снова возвращаясь, подгребала его реальность под себя, словно та имела прочность не большую, чем крепость бумажного полотенца.

***

Кофе остывал, а время нещадно тянулось вперёд, оставляя после себя осколки минут и горстку пепла чьей-то жизни. Парень нервно грыз фитиль незажженной сигареты, стоя у окна, периодически заменяя никотиновую палочку ногтями, и смотрел чёрными глазницами в пустоту. В мышцах всё ещё чувствовались нити страха, сковывающие его Там - во сне. Открытое окно вливало в квартиру холодный осенний воздух, обнимая полуголое тело ледяными пальцами и покрывая его мурашками. В квартире витал запах остывшего кофе, истлевшей в пепельнице сигареты и холода. Слышно было лишь завывание ветра да мерное жужжание холодильника на кухне. И вопрос, зависший неозвученным в пустоте: – "Почему уходи?"