Слепые живут на ощупь

Папка с громким звуком опускается на его стол. Себастьян поднимает взгляд; выражение лица Кидман привычно не прочитать. Он мельком пролистывает материалы. Хмурится — было бы на что смотреть. Личность погибшей, сводка с места происшествия, даже не опрос, контактные данные свидетелей. — Это же дело Тилье, — он отодвигает папку на край стола, словно какой-то частью себя надеется, что Кидман кивнет и отнесет ту обратно. — Было Тилье, стало наше, — она пожимает плечами. — Официальный перевод уже оформлен. — Блядь. Себастьян обессиленно откидывается на спинку кресла; щиплет переносицу. Мало им того безнадежно повисшего дела с серийными убийствами на Элк-Ривер. Похмелье оптимизма не прибавляет. Коротко хлопает дверь; появляется щекотный кофейный запах. — Что там? Джозеф опускает на стол один из стаканчиков с подставки. Себастьян благодарно кивает, подвигая ближе к себе. — Убийство модели, — Кидман привычно перехватывает второй стаканчик. Делает быстрый, словно вороватый глоток и морщится. Наверняка обожглась. — Передали нам. Себастьян рассеянно отпивает из своего. Горький, тяжелый вкус — Джозеф еще ни разу не забыл, что без сахара и молока. Он заставляет себя сделать еще несколько глотков этой дряни, чтобы более-менее прийти в рабочее состояние. Майра готовила гораздо вкуснее. Превращала банальную варку кофе в настоящий ритуал: сама выбирала сорта, добавляла все эти женские штучки типа корицы и гвоздики. Всегда наливала им на смену термос. Пока не ушла. Он дергает плечами, стряхивая с себя воспоминания, настолько же пепельные, насколько и бесполезные. Прислушивается: — …ни одного продвижения за два месяца, а на нас скидывают еще одно? — Джозеф недовольно скрещивает руки на груди. — Так и скажи это Тилье. Не я нам это дело передала. — Что у нас есть? — обрывает их Себастьян. — Проще сказать, чего у нас нет, — Джозеф привычно отодвигает стопку папок на диване и опускается на свое место. Кидман бросает на Себастьяна вопросительный взгляд, и он кивает. Она аккуратно опускается на край стола. — И чего же? — тот снова подвигает папку ближе к себе, раскрывает на первой странице, вчитываясь уже внимательно. — Отчета о вскрытии, опроса свидетелей. Рабочих версий, — Джозеф ведет ладонью. — Всего, что могло бы хоть как-то помочь. — К тому же, Тилье замешкался, — Кидман поправляет выбившуюся прядь. — Начал активно действовать только спустя сутки, когда новость уже подхватили журналисты. Себастьян морщится. Каждый из них знает, насколько губительно промедление в этой работе. — Значит, Камилла Маколей, — он задумчиво постукивает пальцами по скупой ориентировке. Девушка, даже несмотря на качество фото, кажется красивой. Та самая внешность с обложки, холодная и недосягаемая. Себастьян устало выдыхает — могла бы жить еще десятилетия и десятилетия. Похмелье делает его непозволительно человечным. Ощутимый минус в работе. — Кидман, — она переводит на него внимательный взгляд. — Посмотри совпадения в архиве. Тилье предполагал, что это серийные убийства. Та скупо кивает. В глазах мелькает что-то живое, острое — наверняка уже продумывает, по какому критерию будет отсеивать. Такой она нравится Себастьяну больше — не отстраненной; доступной пониманию. — Мне заняться опросом свидетеля? — Джозеф чутко поворачивается к нему. — Который нашел тело? — Себастьян переворачивает листы в поисках нужного. — Да, пожалуй. Смотрю, Тилье за это тоже толком не брался. Кидман громко фыркает. Себастьян бросает на нее косой взгляд — не любит она его, что ли? — И составь список контактов жертвы. Этого здесь нет. — Завтра уже будет лежать у тебя на столе, — отзывается Джозеф. — Я… — Себастьян снова морщится; нужно будет попросить у кого-нибудь из девчонок таблетку от головы. — Навещу судебную лабораторию. — Отчета о вскрытии тоже нет? — равнодушно интересуется Кидман. Себастьян хмыкает едва уловимой иронии. Уверен, что из нее получится отменный детектив. — Замечания? — Никаких, — Джозеф сосредоточенно поправляет очки. Кидман согласно кивает. — Тогда за работу. *** — Вот она, красавица, — Беккет звучно опускает руку на металлическую дверцу. Себастьян машинально отмечает номер — девятый; соседние камеры свободны. Перед глазами всплывают сухие факты из дела: модель, последняя съемка для обложки сентябрьского номера «Монреальского синдрома». У танатологов своеобразное чувство юмора. — Что можешь сказать? Себастьян машинально перебирает пальцами в карманах. Гладкая пачка сигарет, ключи от квартиры, давным-давно просроченный штраф за парковку — надо будет вытряхнуть и разобрать. Беккет тяжело выдыхает, смыкая пальцы на краях халата. Между бровей залегает тяжелая складка. — Не бытовое? — больше для проформы интересуется Себастьян. — Никаких шансов. Он проводит по гладкому боку пачки; трогает шершавую фольгу, закрывающую фильтры. Хочется закурить. Беккет открывает камеру. С усилием тянет полку на себя — и та выдвигается с невыносимым скрежещущим звуком. В нос ударяет тяжелый запах; Себастьян рефлекторно морщится. — Сколько она у вас уже? — спрашивает, касаясь взглядом темных пятен, тонких восковых складок у самой поверхности. Беккет задумчиво прикусывает щеку, поднимая глаза вверх — считает. — Дня четыре, — он переводит равнодушный взгляд на тело. — На документах есть точная дата, если тебе нужно. Себастьян качает головой. — И за это время никто не пришел за отчетом? — Тилье заходил пару дней назад, — Беккет облокачивается на полку. Себастьян непонимающе хмурится, и тот продолжает: — Попросил сделать анализ на наркотики и распространенные транквилизаторы, — он показывает на неровные, словно неоднократно наложенные швы. — Пришлось второй раз резать, чтобы химикам печень достать. — Есть смысл, — Себастьян достает из кармана пачку, вытаскивает сигарету. Отмахивается рукой в ответ на выразительный взгляд Беккета и незажженную обхватывает губами. Курить хочется невыносимо. — Нашли что-нибудь? — Следы кодеина. Такой дозы хватило бы, только чтобы легкую эйфорию вызвать, но никак не усыпить. Себастьян трогает языком фильтр, понимая, к чему это ведет. — Значит, была в сознании? Беккет бросает на него сочувственный взгляд. — Скорее всего. Себастьян фыркает, иронично поднимая брови. Щадящая формулировка, серьезно? — Показывай. С Беккетом хорошо работать: он не отмахивается, что все изложил в отчете, уступчиво натягивает перчатки. За годы совместной работы привык, что Себастьян проще воспринимает информацию на глаз. — Если коротко: суммарно на теле зафиксировано восемь ран. Ладонь, иллюстрируя слова, указывает на разрезы, яркие на выцветшей коже. — При этом угрозу жизни представляла только одна из них. Нанесенная первой. Беккет дотрагивается до широкого разреза на шее. — Причина смерти? — Себастьян перекатывает сигарету из одного угла губ в другой. — Кровопотеря. — То есть медленно и мучительно? — То есть медленно и мучительно, — соглашается Беккет. Предупреждая вопросы продолжает. — Все были нанесены одним и тем же оружием и человеком. Себастьян устало прижимает пальцы к вискам. Надежда на банальное одиночное убийство медленно истлевает на глазах. Еще одного психа им не хватало. — Предполагаем, что убийца, — он по привычке проговаривает вырисовывающуюся версию, — перерезал жертве горло. Но, вместо того, чтобы добить, предпочел ожидать ее смерти, при этом продолжая наносить неглубокие, не угрожающие жизни порезы. — Вписывается, — лаконично отзывается Беккет. — А что с орудием? — Предположительно нож, — он указывает на рану на боку, и Себастьян наклоняется, чтобы лучшее рассмотреть. — Видишь, стенки гладкие, ровные? Себастьян скупо кивает. — Лезвие формы Боуи. — Армейское? — Себастьян вскидывает взгляд. — Именно, — просто отвечает Беккет. — Удары были нанесены точно, скупо. В таких местах и на такую глубину, чтобы не задеть жизненно-важные органы, но причинить достаточно боли. Он вопросительно смотрит на Себастьяна и после его кивка стягивает перчатки. — Что-нибудь добавишь? Воздух наполняется металлическим скрежетом задвигаемой полки. — Да особо нечего. Песок в почках, хронический гастрит, киста в одном из яичников, — Беккет пожимает плечами. — Только что следов изнасилования нет. Себастьян устало трет руками лицо. — Думаешь, висяк? — сочувственно интересуется тот. — Наверняка, — он дергает плечом. — После четырех дней-то. Беккет участливо хлопает его по плечу; кивает в сторону коридора. — Пойдем покурим? — Не знаешь, почему Тилье так медлил? Беккет рассеянно пожимает плечами, выуживая примятую пачку из кармана. — Ни малейшего понятия, — он на ходу вытаскивает сигарету. — Слышал, что у него проблемы с руководством. Не поделили то ли пропавших психов из лечебницы, то ли трупы со следами вскрытия. Ну, знаешь, — Беккет притормаживает даже, смотрит многозначительно, — слишком упорно копал. Себастьян хмыкает. Судя по всему, дерьмо им предстоит знатное. *** — Ты опять пил? Себастьян, щурясь, поднимает голову со сложенных рук; яркий свет настольной лампы отзывается резью в глазах. В голосе Джозефа чудится что-то болезненное и острое, похожее на упрек. — Просто задремал, — он трет лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями. — Слишком много бумажной работы, вот и все. Джозеф устало качает головой. — Даже если не сегодня, то вчера. Я заметил, в каком состоянии ты был с утра. Хуже всего то, что Себастьян знает, что он действительно переживает. Беспокоится даже больше, чем он сам — чего стоили только телефоны групп поддержки, которые Джозеф «забывал» у него на столе; долгие разговоры в попытках достучаться. Теперь остались только болезненные, мельком брошенные фразы. — Мне… — он выдыхает устало, опираясь на локти, — просто нужно было немного расслабиться. — Но не каждый же вечер, Себ. Голос у него неожиданно горький. — Не каждый, — Себастьян опускает взгляд на свои ладони. Кончики пальцев почти не подрагивают. — Сегодня я собираюсь просто пойти, — слово на языке горькое, тоскливое, выталкивается с трудом. Наверное, потому что несет в себе совсем не тот смысл, которое должно, — домой. И проспаться. Джозеф недоверчиво приподнимает брови. Но не говорит ничего, только беззвучно опускает перед ним бумаги. — Все, что я смог найти по возможным контактам жертвы. Себастьян чуть щурится, пробегая взглядом по фамилиям; глаза болят от работы с тонной бесполезной макулатуры, которая зовется полицейской отчетностью. А может — бросает мимолетный взгляд на Джозефа — пора задуматься о походе к окулисту. — Негусто, — он задумчиво проводит пальцами по подбородку. — Было больше. Я отсеял тех, кто знал ее слишком поверхностно. Где-то человек двадцать. Себастьян приподнимает брови: — Так много? — говорит без упрека. Знает Джозефа уже долгие годы, доверяет ему и начинать сомневаться не собирается. — Она модель, — просто отвечает тот. — Там одних только журналистов, которые общались с ней в последнюю неделю было не меньше десятка. Себастьян машинально трет пересекающий бровь шрам. — Завтра нас ждет трудный день, — добавляет негромко, глядя на Джозефа. — Хорошая работа. — Спасибо, — он приподнимает уголки губ, и Себастьяну чудится, что не только лишь формально. — Что у тебя? — Ничего хорошего. Себастьян слепо нашаривает на столе папку. — Алкоголя нет, наркотиков тоже. Умерла от кровопотери. Беккет предполагает, есть повод думать, что работал профессионал. Джозеф тревожно хмурит брови. Пальцы его машинально начинают постукивать по столу — верный признак, что сходу включился в работу. — Наш знакомый? — смотрит он вопросительно. — Которого уже шесть месяцев ловит Гранже? Себастьян задумчиво щелкает зажигалкой; кончик сигареты занимается сразу. — Нет, не думаю, — он затягивается глубоко, ощущая привычную умиротворяющую горечь на языке. — Нашу модель с явным удовольствием резали. А тех психов из Маяка скорее кустарно оперировали. Джозеф отрешенно достает из нагрудного кармана салфетку. Аккуратно снимает очки, начинает протирать линзы — сосредотачивается. — Кто-то новый? Себастьян запрокидывает голову, выдыхая дым. Джозеф не морщится — привык за годы совместной работы. — Наверняка. Лицо без очков кажется непривычным. Беззащитным — словно тот разом теряет лет десять от своего возраста. — Тебе много осталось? — тот кивает, щурясь на разложенные по столу бумаги. Себастьян стряхивает пепел с сигареты. — Часа два еще точно просижу. Джозеф опускает очки на переносицу. Из-за бликов на стекле глаз не рассмотреть — но Себастьян готов спорить, что смотрит он с жалостью. — А потом? — Домой, — язык снова предательски замирает. — Отсыпаться. Джозеф смотрит в упор — взгляд тяжелый, пристальный. Словно пытающийся вывести на чистую воду. Себастьян встречает его спокойно. — Я доделаю, — говорит тот негромко. — Иди домой. — Не… — В таком состоянии ты больше напутаешь, — хмыкает устало. Ни одной интонацией не дает понять, что делает ему одолжение. — Дольше завтра просидишь, пытаясь разобраться и исправить. У Себастьяна невольно вздрагивают уголки губ. Слова Джозефа отдают чем-то почти позабытым. — Спасибо. На улице, едва отойдя от входа, он замирает. Поднимает воротник плаща; от холода в голове слегка проясняется, спать хочется чуть меньше. Почти так же, как возвращаться в заброшенную квартиру, слишком отчетливо отдающую одиночеством. В конце концов, он не собирается напиваться. Просто порция виски на ночь, чтобы быстрее заснуть. Себастьян разворачивается в сторону бара. *** — Где я могу найти, — он опускает взгляд, сверяясь с заметками, — Стефано Валентини? Девушка — слишком красивая для ассистентки, слишком просто одетая для модели — бросает на него оценивающий взгляд. Себастьян замечает тонкие морщинки на аккуратном лбу, едва уловимое напряжение бровей. Видимо, выглядит он не слишком презентабельно. Можно спорить, что для этого Стефано его визит станет причиной той еще волны слухов. — Восьмой павильон, — хмуро бросает она, даже не поинтересовавшись целью поиска. Себастьян делает мысленную пометку. Девушка, напоследок мазнув взглядом, стучит каблучками дальше по коридору. Павильон находится недалеко от входа. Еще одна зарубка: значит, с этим Валентини считаются. Себастьян бывал в разных местах. Посещал больницы, морги, свалки, заброшенные пустыри — даже из канализации как-то пришлось труп вылавливать. Но ни в одном из этих мест он не чувствовал себя настолько неуютно. Много реквизита и света, техники, лоска. Девушка в центре не поражает особенной, модельной красотой, но держит себя так, что дыхание замирает невольно. Ощущение собственной чужеродности бьет в голову не хуже виски. Себастьян негромко кашляет в кулак, привлекая внимание. Кажется, что фотограф — тот самый Стефано, видимо — не слышит; так и не отрывается от камеры, даже головы не поворачивает. Он хочет было повторить, настойчивее и громче, но внезапная вспышка режет глаза, и Себастьян жмурится. А когда поднимает взгляд — тот уже смотрит в его сторону. Первым впечатлением в его работе нельзя пренебрегать; зачастую интуиция и приводит к тем самым зацепкам, которые в итоге раскрывают карты. И Себастьян вслушивается в тугой сплетенный клубок эмоций-мыслей внутри. Взгляд напротив, несмотря на холодный цвет радужки, отдает теплым. Как будто они видятся не впервые, знакомы уже. Словно его ждали. От несоответствия сводит под лопатками. Хотя это вполне может быть последствием асимметрии — второго глаза за уложенными волосами не разглядеть. Первое слово, которое приходит на ум — изящный. Дело не в дорогой одежде и перчатках, плотно обхвативших ладони, даже не в узких запястьях — хотя и в этом отчасти тоже, отрицать глупо. Что-то в лице, его выражении. Манере держать себя. Стефано не робеет рассматривать его в ответ. Спокойно. Сдержано. С щекотным, живым любопытством. — Полиция Кримсон-Сити, — выходит неожиданно охрипло, и он прокашливается уже по-настоящему. Демонстрирует снятый с ремня значок — брошенный взгляд короткий и мимолетный, словно Стефано уже знает о его профессии. Или, что маловероятно, верит без этого. — Можно было бы догадаться, — голос у него оказывается куда ниже, чем представлялось. И размереннее. А вот с мягкостью и округлостью сто процентное попадание. — Вы здесь из-за Камиллы? — Хотелось бы задать несколько вопросов, — кивает Себастьян. Стефано поворачивается к модели, внимательно застывшей на периферии. — Ракель, тебя устроит часовой перерыв? Он не повышает тона — привык, что его слушают, делает очередную мысленную заметку Себастьян. Пока еще картинка кажется довольно разрозненной. Та ведет плечами — словно ожившая статуя, пробующая новые движения. Довольно жутко. — Сойдет, — у нее голос оказывается высоким и резким; желания слушать ее, в отличие от Стефано, не возникает. — Как раз успею выпить кофе. — Зайди к визажистам, поправить макияж, — тот чутко поворачивается к нему. — Нам хватит времени? — Вполне, — Себастьян машинально бросает взгляд на часы на запястье. Наверняка управится даже раньше. — Вы со всеми моделями так… обходительны? Стефано слегка улыбается. — Лучше быть вежливым с человеком, в обществе которого можешь провести до двенадцати часов в сутки. Себастьян недоверчиво хмыкает: — Так много? — Хороший кадр требует немало времени, — лаконично отзывается он. Себастьян задумчиво провожает взглядом исчезающую за дверью модель. — Трудная работа. Говорит практически без сарказма. Знает, каково это: проводить дни от и до на ногах. Да еще и в обществе женщин с не самым простым характером. — Не более, чем ваша. Голос спокойный, но симпатия в нем ощутимая; Себастьян уверен, что сказал все это не зря. — Стефано Валентини. Тот протягивает руку, не снимая перчатки, черной, лаковой — не рассмотреть ни кожи, ни ногтей. Ни возможных следов крови. Себастьян, замешкавшись, протягивает свою в ответ. Рукопожатие неожиданно крепкое, уверенное. Совсем не отдающее женственным. Взгляд глаза в глаза, и от этого появляется странное чувство вовлеченности. — Но для вас просто Стефано, — уголки губ приподнимаются. Не разобрать, обозначая симпатию или вежливость. — Себастьян Кастелланос. — Вы уже обедали, детектив? — Простите? — Себастьян с заминкой хмурит брови. — Тут через дорогу есть неплохое заведение, — Стефано чуть наклоняет голову, словно ловит малейшие изменения его мимики. — Я предлагаю перенести наш допрос туда. Что думаете? Себастьян рассеянно прикидывает. Стефано в списке свидетелей, не подозреваемых, далеко не на первом месте; в неформальной обстановке шанс получить ценную информацию всегда гораздо выше. Да и кофе сейчас бы действительно не помешал. — Нет, не против. Стефано плавно перехватывает лежащий на спинке стула пиджак. Уже в забегаловке — хотя язык не поворачивается ее так называть — Себастьян убеждается, что изящный было тем самым словом. Стефано изящно пользуется ножом и вилкой, изящно отпивает кофе, изящно наклоняет голову. Рядом с ним он чувствует себя неуловимо странно. Не грубым или неотесанным, нет; скорее, сильным. Кажется, что-то похожее он ощущал давно, когда ранили Майру, и, несмотря на все ее навыки и способности, Себастьян как никогда понял ее хрупкость. С какими только людьми не сталкивает работа. — С Камиллой мы знакомы… простите, были знакомы довольно давно. Общение периодически прерывалось в силу различных причин, но и она, и я старались его поддерживать по мере сил и свободного времени. Себастьян делает пометку в рабочем блокноте. Мельком сверяется с предыдущими записями и задает следующий вопрос: — Как бы вы могли ее описать? — Коротко? — Стефано аккуратно промакивает губы салфеткой. Непривычно чуткий собеседник; работать с ним оказывается на редкость приятно. — У нее был непростой характер, если вы это хотите услышать. Вспыльчивый. Резкий. Работать с ней зачастую было трудно. Себастьян отпивает свой кофе. Приличнее, чем в участке. — То есть, — он вылавливает главное, — коллеги ее не любили? Стефано задумчиво постукивает пальцами по столу. Даже здесь не снял перчаток — Себастьян прикидывает, машинально следя за ритмичными движениями: мизофобия? Плохая кожа? Похоже, ответа так и не узнать. — Конкуренты, скорее, — он откидывается на спинку стула. — В этом, — не «нашем», машинально фиксирует Себастьян, — направлении каждый сам по себе. — Какие-нибудь конфликты, ссоры в последнее время? Он тянется к нагрудному карману, но останавливает себя в последний момент. Хочется курить. Стефано наблюдает за ним с любопытным наклоном головы. — Кажется, было что-то с Кларой Барселло. Не знаю, что именно они не поделили. Только слышал мельком, что это было при съемках на разворот в тот июльский номер с испанской тематикой. Имя из списка свидетелей; кажется, той его части, которой занимается Кидман. Себастьян отмечает: узнать о том опросе подробнее. — Ян Хаугер и Саландер из фотографов, — продолжает тот, снова поймав его внимание. — Возможно, Либби Дей и Тео Декер, но поручиться не смогу. Себастьян выдыхает шумно, сжимая пальцы на переносице. Похоже, в этот раз придется проверять полный список. — Непростой характер, — с мягким сочувствием повторяет Стефано. Себастьян бросает хмурый взгляд на циферблат. Пора с этим заканчивать. — Умеете обращаться с холодным оружием? Улыбка напротив не меняется ни на каплю. Себастьян щурится — изменения, которые он может уловить сейчас, самые ценные. — Немного, — пожимает тот плечами. — Только что для самозащиты и хватит. — Где вы были четырнадцатого сентября, с восьми до десяти вечера? Себастьян не отводит взгляда от лица — и сам Стефано не пытается разорвать зрительного контакта. — Кажется, на открытии выставки Холе в городской галерее, — он почти неуловимо подается вперед; укладывает руки на стол перед собой. Как будто говорит «смотрите, детектив, я полностью открыт вашим вопросам». — Он сам же может это подтвердить. Себастьян сухо кивает, фиксируя показания. Стефано, кажется, дожидается пока он поднимет взгляд — непривычная черта, придавать такой вес зрительному контакту. Еще не доводилось встречать подобное за пределами полицейских кругов. — Это стандартные вопросы или, — он выдерживает мягкую паузу, — у меня есть повод для беспокойства? — Постарайтесь в ближайшее время не уезжать из города. Себастьян захлопывает блокнот и щелкает ручкой. И поднимает взгляд обратно, когда слышит негромкий смех. — Только ради вас, детектив, — изгиб губ у Стефано слишком приязненный, оттого и воспринимается нервозно. — И вашего таланта уходить от вопросов. Себастьян иронично приподнимает бровь. Блокнот отправляется в карман плаща; он залпом допивает свой кофе. — Тогда… — Подождите, — Стефано словно бы еще подается вперед; становится сосредоточенным и серьезным. — Одна просьба, детектив. Позволите? Перемена резкая, заставляющая моментально подобраться. Себастьян настороженно кивает. — Я хотел бы вас сфотографировать. — Нет. Кажется, Себастьян даже не дает ему закончить. Выходит гораздо резче, чем нужно. — Постойте, — Стефано миролюбиво поднимает ладони. — Давайте я объясню… — Нет, в любом случае, — Себастьян поднимается из-за стола. — Какая бы ни была причина. У Стефано вокруг глаза собираются резкие морщинки — первое по-настоящему яркое проявление эмоций за этот разговор. Серьезно же его задела несговорчивость. — Благодарю за содействие, — грубо подводит черту он, снимая со спинки стула плащ. Стефано не повышает голоса, не требует. Но спокойствие его обманчивое, словно перед штормом, и Себастьян запоздало надеется, что последствий у его резкого отказа не будет. Шеф грозился, что еще одна жалоба, и отправит к штатному мозгоправу. — До встречи, детектив, — слышит он уже у выхода. Такое же негромкое и мягкое, как и прежде. Отзывающееся мурашками по спине. Себастьян наконец закуривает. На языке, как и внутри, становится горько и пепельно. Странно ассоциировать снимки с Майрой и Лили. Но при этом естественно: они с женой не любили фотографироваться при исполнении — единодушно припоминали все те случаи, когда из-за слишком активной прессы детективы сами становились жертвами. А до рождения дочери работа составляла большую часть их жизни. Себастьян затягивается глубоко, до тяжести в груди. Все снимки, которые у них были — семейные, по-настоящему важные — сгинули в том пожаре вместе со всем остальным. Просто со всем. Пожалуй, сегодня вечером не обойдется без чего-нибудь горячительного. *** — Напиваетесь в одиночестве? — раздается низкое и томное, и в солнечном сплетении приятно тяжелеет. До тех пор, пока Себастьян не осознает, кому принадлежит голос. — Что вы здесь делаете? — он наливает виски себе в стакан. — Отдыхаю после трудного дня? — Стефано наверняка демонстративно делает глоток из своего бокала. Себастьян хмыкает, не скрывая сарказма. Такие, как Стефано не пьют в одиночестве в грязном баре на окраине. Тем более, что брать здесь вино — полная дурость. — Удивительная дрянь, — хмыкает тот, уловив направленный на бокал взгляд. — Вечер может спасти только хорошая компания. — С этим не ко мне. — Не тебе об этом судить, — Стефано без разрешения опускается напротив. Ведет пальцами по ножке бокала, бросает взгляд. Словно невзначай, острый, будоражащий. Себастьян поднимает брови. Не помнит, чтобы где-то между этими фразами успели перейти на «ты». — Ты сейчас явно не на службе, — улавливает тот, выразительно касаясь взглядом бутыли на столе. — Можно отбросить формальности. Себастьян подливает себе еще. Плеск виски о стекло почти успокаивает. Стефано, видимо, принимает его молчание за согласие. Расслабленно укладывает предплечья на стол, кажется, чуть наклоняется вперед. Черт пойми, какой у него во всем этом интерес — а может, и не хочется понимать, потому что будет тревожить, вызывать тот самый ненавистный вопрос «почему?». Себастьян хочет напиться. А где и с кем — это уже второстепенное. — Я надеюсь, не обидел своей настойчивостью, когда просил о фото, — эта хрупкая обходительность в голосе непривычна. Может, в ней все и дело: не получается так просто послать подальше. Он смазано ведет плечами — алкоголь начинает понемногу брать верх. Приятное ощущение. — Переживу. Стефано кривит уголок губ в чем-то, похожем на усмешку. — Почему нет? Себастьян медлит, по привычке обращая внимание на чужие руки. В прошлый раз это не дало многого, но сейчас вознаграждается: дело ли в алкоголе или усталости, но пальцы Стефано беспокойно постукивают по высокой ножке. — Потому что это принесет очень много проблем, — он устало трет глаза. Взгляд напротив внимательный, кажется действительно заинтересованным в ответе, поэтому Себастьян все-таки поясняет. — Наше начальство подобное не приветствует. — Сейчас твое личное время, — пальцы замирают. В голове возникает невольная ассоциация с хищником перед броском. — И твое дело, как им распоряжаться, разве нет? В голосе нет резкого напора или стремления подловить — всего того, что могло бы стать хорошей причиной для гневной вспышки. — Не совсем, — Себастьян укладывает локти на стол, зачем-то пытается разъяснить. — Из-за подобного часто возникают проблемы при работе с гражданскими. И, — он морщится, словно похмелье сковало язык раньше времени, — подозреваемыми. — Я не буду выставлять фото, — Стефано вновь прикладывается к бокалу. Изгиб губ становится мягче, словно он видит это решением. Может, оттого и срывается на откровенность. — И не хочу, по правде говоря. Это для личной, — чудится, что акцент на этом слове становится выразительнее, — коллекции. — Нет. Себастьян прикладывается к стакану. Долго — словно надеется, что за эти секунды Стефано перегорит и оставит эту тему. — Дело ведь не только в этом, верно? — тот говорит без упрека; хоть в голосе ощущается что-то, похожее на сожаление. Себастьян отводит взгляд. В глазе напротив — невыносимо светлом, чуть смазанном из-за вина — ему видится что-то, похожее на понимание. — Почему я? — спрашивает требовательно, но беспомощность все равно умудряется просочиться. — Ты работаешь с профессиональными моделями. Можешь выбрать любую. Стефано задумчиво сплетает пальцы перед лицом; опускает на них подбородок. — Это немного другое. Себастьян постукивает по стенке стакана — демонстративно ждет продолжения. Теперь уже имеет на него полное право. — В них не хватает жизни, — голос едва ощутимо ускоряется, не захлебывается, но слова будто сами соскальзывают с языка. Видимо, тема болезненная. — Словно манекены. Красиво, но так бессмысленно. Акцент прорезается сильнее, делает гласные округлыми и затирает отдельные согласные. Стефано плавно пожимает плечами. — То, что я с ними работаю, еще не значит, что мне это нравится. Он допивает свою кислятину все так же аккуратно, несмотря на смазывающиеся жесты. Себастьян делает знак официантке и молчаливо кивает на опустевший бокал. Девочка — слишком молодая, наверняка подрабатывающая студентка — расторопно его подхватывает. — И что же нравится? Он выстукивает сигарету из пачки, не спрашивая разрешения Стефано — тот сам к нему подсел, в конце концов. Узнать ответ даже любопытно. — Эмоции, настоящие, непритворные, — тот машинально следит за пальцами, придерживающими сигарету. — Выражение жизни. Себастьян выдыхает дым в сторону. Это возможно понять. То, что описывает Стефано, ему гораздо ближе вылизанных глянцевых фото. — Можно? — неожиданно спрашивает тот, кивая на пачку. Себастьян удивленно хмыкает; не вписывается в сложившийся образ. Но пачку все-таки протягивает. — Крепкие, — предупреждает он. — Спасибо, — Стефано слегка улыбается то ли жесту, то ли предупреждению. Аккуратно вытягивает сигарету. Чуть наклоняется ближе, отчего закрывающие волосы щеку слегка обнажают переносицу. Себастьян моргает — кожа чудится странно стянутой; Стефано, уловив его взгляд, спешно оправляет прическу — ладонь дергается рвано, резко. Он отводит взгляд — не его дело. Себастьян осторожно подносит зажигалку. Ждет, пока тот затянется — кончик вспыхивает ярким и алым. Стефано выдыхает дым, щекотно задев его пальцы. Он хмыкает про себя: тот умудряется выглядеть моделью с обложки даже с дешевой сигаретой в пальцах и грязным баром вокруг, совершенно ему неподходящим. Подошедшая официантка ставит перед ним бокал с вином. Себастьян постукивает сигарету о край пепельницы и подвигает ее на середину. — Я был военным фотографом, — неожиданно говорит тот, зажимая тлеющую сигарету между средним и безымянным пальцами. Черт пойми, как вообще может курить в перчатках. — До одного происшествия. Себастьян уважительно приподнимает стакан — представляет, какое дерьмо тот видел. — Трудно было вернуться? Стефано саркастично кривит уголок губ; интересно наблюдать, как за мягкую обходительность прорывается что-то настоящее, человеческое и несдержанное. — До сих пор периодически чувствую себя чужим, — он подносит бокал к губам; отпивает больше, чем раньше. Гораздо больше. — Особенно когда приходится работать на прессу. Себастьян прикладывается к стакану из солидарности. Человек напротив, с ухоженной стрижкой и дорогими перчатками, уже не кажется настолько далеким, кое в чем его можно понять. Вино в бокале заканчивается быстрее, чем раньше, и когда Стефано вновь жестом подзывает официантку, слегка подвигает к нему бутылку виски. Поворачивает этикеткой, спрашивая безмолвно — будешь? И тот кивает, только мельком бросив взгляд. То ли не разбирается, то ли — Себастьян криво усмехается про себя — находит его компанию важнее пойла. Он наливает в чистый, принесенный недовольной пустой беготней девочкой стакан, на два пальца. Потом — после одной армейской байки — как себе, поняв, что тот может пить на равных. — В одной горной деревушке… У Стефано подходящий голос для таких историй, жутких и кровавых, похожих на сказки в своей нечеловеческой жесткости. Мягкая вкрадчивая интонация; низкий тембр с хриплыми от сигарет нотами. Словно кот из той сказки — я расскажу тебе три истории, а потом съем заживо. Он говорит о подвале, куда согнали местных, одни женщины да старики, и оставили умирать, захлебываясь в собственном дерьме. Когда его открыли, вонь была невыносимая. О людях, из-за ошибки командования попавших под химическую атаку. Напряженные гнойные пузыри на коже и грязное месиво заместо глаз. О солдатах, с которыми сегодня делишь последнее, что у тебя есть, а завтра снимаешь с их трупов обувь. Отводит взгляд лишь изредка, на стакан и сигареты, давно уже лежащие посередине стола. А потом поднимает снова — больной, искалеченный. Смотрит в лицо, в глаза, словно ему не просто любопытно видеть реакцию Себастьяна — необходимо это. И тот отвечает внимательным наклоном головы, смазанными кивками, позабытыми и обжигающими пальцы сигаретами. И наливает снова, не жалея выпивки — плевать, что выглядит словно ухаживание. В ответ Себастьян рассказывает о девушке, почти девочке, с ампутированными слетевшим с катушек парнем руками и ногами, навзрыд умоляющую ее не спасать. О мужчине с колючей проволокой в желудке, захлебнувшемся собственной кровью. О женщинах с залитыми кровью юбками и разорванными губами. Увиденное когда-то до сих пор болит, зудит нестерпимо; в Стефано он чует такую же рану. Во взгляде напротив улавливается что-то болезненное и восторженное. Упивающееся. Так, наверное, смотрят спасенные после долгих месяцев заточения у психопатов; на тех, кого долго ждали и уже отчаялись увидеть. Себастьян плывет в вибрирующих интонациях и заказывает следующую бутыль.