Слепые живут на ощупь

*** На планерке даже обычно отстраненная Кидман смотрит на него с сочувствием. — Из отчетов наших судебных экспертов следует, что убийца, предположительно, — Себастьян проводит ладонью по волосам. С утра уже успел разглядеть в зеркале, как выглядит после стольких бутылок виски, — мужчина, рост около метра восьмидесяти, имеет профессиональную подготовку, сексуально в жертве не заинтересован. Вероятно, получает удовольствие от причиняемой боли. Джозеф за все время ни разу не поднимает глаз. Старательно разглядывает свои руки — и в этом Себастьяну видится оглушающий упрек. — Кидман, — он прокашливается в кулак, убирая режущую слух хрипоту. — Кратко по свидетелям. Та ловко перебирает листы в папке у себя на коленях в поисках нужного. — Все уже ознакомились? — взгляд, брошенный на них с Джозефом, короткий; сам вопрос больше формальный. — За исключением троих, все опрошенные так или иначе имели конфликт с убитой. Она закидывает ногу на ногу, устраиваясь удобнее. Коротко встряхивает волосами. — Алиби подтвердилось у четырнадцати, ответа по двоим я еще жду. — Что с оставшимися? Голос снова хрипит; неудивительно, если вспомнить, сколько он — нет, они, так правильнее — выкурили вчера. Во рту все еще ощущается привкус табака, мерзкого кофе из автомата на первом этаже и остаточной алкогольной кислятины. Нужно было взять выходной. Хотя кто бы его еще дал. — Как раз четверо мужчин, — Кидман перелистывает еще несколько страниц. Себастьян автоматически кивает. Она молодец, хоть пока еще только стажер. Нужно будет выбить ей премиальные. — Пока прорабатываем эти версии. Уже потом, оставшись в одиночестве, он вновь читает собранную Кидман сводку. В этот раз внимательно, не просто мельком проглядывая — осматривает страницу с подтвержденными алиби. Для успокоения совести. Стефано находится на самом верху страницы — видимо, проверяли одним из первых. Себастьян пробегается глазами по строчкам: был в указанное время, видело столько-то человек. Становится чуть спокойнее — от мысли, что в этом деле тот замешан случайно. После услышанного вчера, болезненного и искреннего — и рассказанного, не без этого — втягивать Стефано в унизительное копание в грязном белье, в их работу, не хочется. Возможно — Себастьян машинально открывает новую, купленную по дороге пачку, но, поморщившись от горечи во рту, так и не закуривает — просиди они чуть дольше, он рассказал бы и о Лили. О Майре. Ее сумасшествии в последние месяцы перед уходом, своих сомнениях; окружающих с сочувственной улыбкой и советами посетить психолога. Кажется, что Стефано понял бы. Не только саму боль; то, что значит для Себастьяна разделить ее с кем-то, разбить на двоих. И наверняка нашел бы чем поделиться в ответ. Про ладони, закованные в перчатки; про стяжки на переносице. Про то, почему перестал быть военным фотографом. Хорошо, что бар тогда уже закрывался. Себастьяну все еще любопытно, несмотря на давно прошедшее опьянение. Он может в перерыве заскочить в архив, поискать в стопках пыльных газет интервью и заметки. Но не будет. Вряд ли они пересекутся снова. *** Стефано слегка приподнимает уголки губ при виде него. Едва заметно, но с отчетливой симпатией, искренними морщинками вокруг глаза. Можно сделать вид, что не заметил, пройти мимо — свободных столиков вокруг полно. В конце концов, совместная пьянка ни к чему еще не обязывает. Себастьян медлит. А потом — направляется к нему. Не самая худшая компания. Да и — он отвечает на привычное уже мягкое приветствие кивком — разговоры вкупе с алкоголем приносят забытье еще быстрее. Перед Стефано — в этот раз без шейного платка, но перчатки по-прежнему обхватывают руки — коренастая темно-янтарная бутыль Макаллана и два стакана. Себастьян прижимает язык к небу; хорошее пойло, дорогое, похмелье потом будет мягкое, почти ласковое. Он поднимает вопросительный взгляд — и конечно же натыкается на ответный, внимательный и неотрывный. — Будет честно, если в этот раз, — акцент заостряется, когда он выделяет последние слова, — угощать буду я. Себастьян выразительно поднимает бровь. Та дрянь, которую они пили в прошлый раз, даже рядом не стоит с этим. Но Стефано только естественно подвигает бутыль ближе, и он только пожимает плечами. Не в его правилах отказываться от дармовой выпивки. — С чего ты решил, что я сегодня здесь буду? Крышка, еще запаянная, поддается с характерным звуком. Себастьян машинально вдыхает глубоко — и горло обжигает характерно крепким. — Слышал, — в усмешке Стефано ощущается дразнящее, почти неприкрыто подначивающее, — что тебя видят здесь почти каждый день. Себастьян иронично хмыкает, подвигая стаканы ближе к себе. То, что Стефано сглаживает углы своей осведомленности, не делает ту менее тревожной. Только он сам уже давно позабыл, чего стоит бояться. Он на глаз разливает виски по стаканам. Плавкий взгляд кажется почти привычным; занятно, что Стефано уже во второй раз отдает право наполнять бокалы ему — почти демонстративно, словно бы разрешая за собой ухаживать. Себастьян хочет верить, что это не превращается в традицию. Стакан чуть звенит, соприкасаясь с другим; Стефано, улыбаясь, наклоняет голову и предлагает выпить «за приятный вечер». — И зачем тебе это нужно? — спрашивает Себастьян после первых глотков. Обжигающая волна проходится по пищеводу и оседает в желудке. На языке остается дымное и горьковато-деревянистое. Стефано доверительно укладывает локти на стол. — Потому что нахожу твое общество интересным? — вопросом на вопрос отвечает он. Словно спрашивает: «поверишь?». Себастьян усмехается, качая головой. Если в этом и есть правда, то она составляет лишь малую долю — лучший способ сделать ложь достоверной. — Расскажи мне о Камилле, — он тянется за пачкой в карман и сразу, без раздумий укладывает ту на середину стола. — Или о других своих моделях. Стефано покладисто подхватывает нить. На третьем стакане он соскальзывает на фотографию. Себастьян не возражает — голос от мягкой расслабленности переходит к охриплой увлеченности, и это неплохо собирает на себе рассеивающееся внимание. Опьянение от хорошего виски совсем иное, почти с концами позабытое. Вкрадчивое — Себастьян не вспомнит, на каком из стаканов мысли начали сглаживаться и тяжелеть. Постоянное, сломанное работой ощущение беспокойства затихает; уходит практически. Нет вины за то, что не успел, не смог спасти то единственное, что имело смысл. Нет злости, перемежающейся тоскливым, собачьим ожиданием Майры. Нет мыслей, что всему давным-давно пора закончиться. Только обволакивающий голос и удерживающий на поверхности взгляд. В середине четвертого стакана Себастьян, постукивая сигаретой о край пепельницы, замечает: — Не могу узнать акцент. Стефано привычным жестом уже ведет костяшками по краю стакана. В изгибе губ чувствуется что-то удовлетворенное. — Его редко опознают. Северная Италия, Флоренция. Себастьян фыркает, качая головой. Можно было бы догадаться, по той же манере тянуть удвоенные согласные — или проглатывать отдельные звуки. — Hai delgi occhi proprio belli, — певуче произносит Стефано, и Себастьян готов с неохотой признать, что это красиво. Что-то в интонации, той самой итальянской манере произносить любую фразу, словно признание в любви. Себастьян не страдает впечатлительностью — работа отучила еще в первый год — но даже он находит в этом что-то гипнотическое. — Ojalá pudiera volver al pasado y empezar todo de nuevo, — стряхивает он с себя наваждение. Стефано коротко замирает. Кажется — при таком освещении даже с настолько светлой радужкой не разглядеть точно — что зрачки у него подрагивают, расширяются до затмевающего, отрывисто и резко. Он смеется негромко, на выдохе, от интонации волна по спине: — Сколько талантов. Себастьян морщится, словно от вида трупа, этим прижигающим искоркам восхищения, наверняка нарочитым, лестным. — И подозрительности, — Стефано чутко улавливает интонацию в молчании. — Я ведь не раз читал о тебе в «Кримсон пост». Блики играют в стакане, когда он начинает будто бы рассеянно его покачивать. — Убийства в Элк-Ривер. Словно невзначай брошенный взгляд, прикрытый опущенными ресницами. — Трупы в канализации. Как будто признается в интересе осторожно, с чуткими паузами — с ожиданием, как к этому отнесется Себастьян. — Камилла. Себастьян хмыкает, смачивая губы виски. Представляет, как ославила его пресса. Даже может спорить, что во всех этих заметках упоминалось «промедление полиции», «некомпетентность» и «проблемы с алкоголем». Столь концентрированное внимание тревожит гораздо больше — должно, по крайней мере. Себастьян беспечно относит его в категорию «не думать». Объясняется жгучим стремлением сделать фото и недоступной его понимаю творческой натурой — да и черт с ним. Позже он наверняка об этом пожалеет. Но это будет потом, а сейчас Себастьян смывает табачную горечь с языка дорогим виски и методично забывает о своей вине. На следующем стакане неловкий вопрос сам соскальзывает с языка: — Почему всегда перчатки? — он кивает на умиротворенные ладони на столешнице. — А ты хочешь с меня их снять? Стефано наклоняет голову, смотрит из-под ресниц. Почти флирт, отчетливая волна по спине. А еще хороший способ сказать «не твое дело». Себастьян с лающим смешком запрокидывает голову. Такие, как он, не интересуют таких, как Стефано — непреложный факт. Аксиома социальных взаимодействий, которые работа в полиции слишком наглядно демонстрирует. И все же — Себастьян мельком бросает взгляд на узкую полоску кожи между перчаткой и манжетой — жаль, что причины-отгадки он так и не узнает. Пятый стакан приносит чернильное забытье. *** Когда он открывает глаза, вокруг еще темно. Себастьян лежит, вслушиваясь в ощущения, пытаясь выцепить из переплетенного клубка неправильности что-то отдельное. Невозможно хочется пить — кажется, и проснулся он из-за этого, даже снилось что-то связанное. Слегка мутит. И, самое мерзкое, невозможно качает — приходится не закрывать глаз. Потолок оказывается незнакомым. Для него не впервой засыпать в барах, в участке порой, но это определенно квартира. И совершенно точно не его. За грудиной сводит душным и тяжелым. Кажется, даже похмелье чуть отступает. Он садится — и за резкость приходится платить головокружением. Незнакомый диван, съехавшее на край постельное. Рука дергано касается груди. Так и есть: галстука и жилета нет, ворот рубашки расстегнут. Себастьян растерянно подносит к глазам ладонь. Тусклый ободок кольца различим даже в полутьме. Не мог же он. Да и не смог бы ничего, в таком состоянии. Но уже сам факт выводит из равновесия; никогда, сколько бы не пил, он не уходил с женщинами. Пусть те подсаживались, водили пальцами по ободку бокала, наклонялись низко, можно было различить тон белья. Кольцо было его якорем. Напоминанием: Майра так и не оформила развод, только ушла, пусть даже полностью пропала из поля зрения. Она все еще может вернуться — пусть Себастьян уже давно в это не верит. Он машинально оглядывается, в темноте особо не рассмотреть, но все же. Обстановка кажется типовой, безликой. Жилье наверняка съемное. Себастьян медленно опускает ноги на пол; прислушивается к себе: вроде бы встать может. Двигаться, во избежание, приходится медленно. Вчерашняя — или сегодняшняя? — выпивка оказалась коварной, хоть и довольно снисходительной. Слишком долго расслабленное тепло не сменялось отчетливо алкогольной пеленой, чтобы было можно вовремя остановиться. Сколько же последних стаканов были лишними? Первой он находит ванную. Человек в зеркале выглядит помятым, но довольно живым — все-таки в дорогой выпивке есть свои плюсы. Себастьян машинально проводит ладонью по щеке: жестко и колко, надо будет наконец побриться. Он переводит взгляд на полку. Одинокая зубная щетка в стакане, станок, пена. Ряд флаконов непонятного содержания — что-то замороченное и косметическое. Узел внутри чуть слабеет — женским присутствием здесь и не пахнет. Себастьян плещет в лицо холодной водой. Думать дальше не хочется. Встающие под свет выводы неприятны; они тревожат и настораживают. Потому что остается только Стефано с его чертовой улыбкой и вибрирующими интонациями — квартиру Джозефа он видел, и это явно не она. Стефано, которому нет никакого логичного резона тащить его, бесконечно пьяного, к себе. Профессиональное чутье начинает неприятно давить изнутри — на ребра. Себастьян глубоко вдыхает, наблюдая в зеркале, как вода капает с подбородка. Нет никакой причины подозревать окружающих в наличии окровавленных конечностей в холодильнике, кроме блядской паранойи, о которой твердят уже все вокруг кроме, пожалуй, Стефано. Нужно быть менее подозрительным. Просто… он устало качает головой, как никогда отчетливо видя безысходные круги под глазами и резкие линии на лбу — просто что? Он хмурится, с неприязнью глядя на свое похмельное отражение. И осторожно — в большей степени из-за алкоголя, чем паранойи, да — выскальзывает дальше. На кухне — буквально следующая комната — Себастьян первым делом включает свет. Тут же щурится. Тяжело: под веками горячо пульсируют цветные пятна. Он слегка массирует виски. Кухня выглядит гораздо менее безликой. Много мелочей — специи над плитой, фотографии, несколько разрозненно лежащих объективов. Странно, что нет кофеварки. На столе ворох бумаг и газета — Себастьян щурится, вчитываясь — не свежая, судя по открытой на развороте статье. «Убита модель». Никаких больше отговорок — квартира Стефано, однозначно. Непонятного, нелогичного. Себастьян медлит, выбирая кружку; медленно, максимально координируя движения, берет самую простую, темную — черт возьми, изящную. Думает, пока наполняет холодной водой из крана: гораздо понятнее было бы очнуться в баре. Гораздо привычнее — быть разбуженным официанткой, которой нужно убрать столик перед закрытием. — Думал, ты проспишь до утра. Себастьян оборачивается резко, и вода плещет на пальцы. Он торопливо закрывает кран. Стефано, видимо, еще даже не ложился. Только что пиджака нет, да рубашка расстегнута на пару пуговиц ниже обычного. Он машинально бросает взгляд на ладони — перчатки по-прежнему на месте. — Я у тебя дома? — спрашивает больше, чтобы внести окончательную ясность. Стенки горла кажутся невозможно сухими, словно липкими. Себастьян делает несколько глотков, не отрывая взгляда. — Да, — просто отвечает тот, прислоняясь к косяку. Его открытое спокойствие, отсутствие попыток оправдаться заставляют замешкаться. Стефано говорит об этом обыденно, словно ничего такого во всем происходящем нет. И Себастьян, с похмельем стоящий на его кухне посреди ночи — самое естественное, что только может быть. — Ну и зачем? — против желания выходит устало, почти неприкрыто растерянно. Мать его, беспомощно. Себастьян ненавидит это ощущение. — Ты был не в состоянии назвать свой домашний адрес в такси, — Стефано пожимает плечами. Делает неслышимый шаг ближе, только один, словно подходит к загнанному в угол животному. Даже ладони инстинктивно наверняка на виду держит. — А бар уже закрывался. Он наклоняет голову, со странной горьковатой иронией приподнимая уголок губ: — Думаешь, лучше было тебя бросить? Себастьян измотано трет лицо руками. То, что говорит Стефано сейчас, одновременно правильно и дико. Такое мог бы делать Джозеф — и делал когда-то давно, пока совсем не растерял веру. Но есть разница между десятью годами дружбы — и парой дней знакомства. — Это было бы проще. Он залпом допивает остатки воды. Кажется, что не скажи сейчас, все будет не к месту, неловко. Поганое ощущение. — Лучше вызову себе такси. Стефано едва заметно хмурится. Словно бы то, что Себастьян не оценил его отзывчивости, цепляет за живое — было бы только еще с чего. Он делает еще один плавный шаг, ближе, опирается раскрытой ладонью о стол. — Не вызовешь, — непривычно твердо, без сглаживающих интонаций говорит он, и то самое предчувствие за ребрами обрастает плотью. Себастьян невольно напрягается. Пальцы на ручке кружки сжимаются плотнее. Она достаточно тяжелая, чтобы удар заставил потерять ориентацию в пространстве на несколько секунд. — В таком состоянии ты даже по лестнице не спустишься, — продолжает тот, приподнимая подбородок, и в этом чудится что-то упрямое. Себастьян удивленно моргает. Ладонь чуть расслабляется. — Я не… — Не сможешь, — обрывает Стефано. Добавляет чуть мягче. — Тебя даже сейчас пошатывает. Себастьян хочет возразить из упертости больше, но опускает взгляд — и проглатывает слова. Кружка в руке заметно подрагивает. — Да и зачем, — голос становится покладистее. Словно бы улавливает его сомнения и не напирает больше, будто усмиряется. — Потеряешь время, которое мог бы потратить на сон. Тебе ведь завтра на смену, верно? Предчувствие постепенно затихает. Хочется заупрямиться, настоять на своем — и, вместе с тем, согласиться. Он действительно слишком много выпил. Очень устал. Завтра — сегодня, уже сегодня — на смену. Стефано проскальзывает еще ближе. Не к нему, к стойке с кружками; снимает одну. Себастьян машинально поворачивается, чтобы видеть его действия. Не потому, что опасается — просто по привычке. — Лучше возвращайся в комнату. Он достает из шкафчика жестяную банку, отмеряет в кружку — чай, мелкий, с яркими вкраплениями. Себастьян машинально втягивает воздух. Пахнет ягодно-кислым — он никогда не умел разбираться в таких запахах. — А я еще немного поработаю. Себастьян сжимает переносицу двумя пальцами. Когда источник беспокойства — и исходящей из него собранности пропадает — свое состояние начинает ощущаться гораздо острее. — Ты ведь тоже пил, — он предпринимает последнюю попытку. — Меньше, — Стефано аккуратно заливает чай кипятком. Запах становится сильнее. — У меня съемки в первой половине дня, — он рассеянно потирает костяшками закрытую щеку, словно по привычке, отчетливо интимной, которую можно позволить только наедине с собой. — Нужно быть в форме. Он поворачивается, облокачиваясь поясницей о край. Наклоняет голову: — Я правильно ответил на вопросы, — выдерживает звучную паузу и добавляет с мягкой, ничуть не колкой насмешкой, — детектив? Ни злости на необоснованные подозрения; ни саркастичности, процарапавшей бы сейчас до кости. Словно Себастьяна с его паранойей, срывающейся с хлипкой привязи, на самом деле можно понять. И сейчас, в этот самый момент, он неожиданно ярко ощущает такое отношение. Стефано словно пытается найти подход к собаке. Бездомной и одичалой, рычащей, стоит только оказаться ближе десяти шагов. Попытаешься такую погладить — и руку в пасти оставишь. Стефано понимает; не подходит до опасного — приучает к себе. Говорит мягко, держит руки на виду. Приручает. Губы сами собой складываются в саркастическую усмешку. До чего же пьяный бред — хоть ему и подходит. Он думает, что утро будет неловким, но Стефано — синяки под глазами яркие, словно тени; сам уже собранный и относительно свежий — ведет себя так, словно все предельно обыденно и естественно. Находит ему запасную зубную щетку и станок. Смотрит с мягким любопытством. Себастьян постепенно расслабляется. Мелькает мысль: ему, наверное, не нужно так рано вставать. Прогоняет. Слишком серьезно и тревожаще это все начинает сплетаться. А кофеварки у Стефано не оказывается потому, что он сам варит кофе. В глиняной турке с высоким горлом; с чем-то сладковато-ароматным. Почти такой же, как у Майры. *** Тело словно выставлено напоказ. Себастьян шумно вызывает сквозь зубы. Хочется закурить — буквально до зуда в пальцах — но нельзя, место преступления. Он натягивает медицинскую перчатку на ладонь, перебирает пальцами. Морщится: тальк с внутренней стороны неприятно стягивает кожу. — Кидман, — она не реагирует. Между бровей тяжелая морщинка, стеклянный взгляд направлен на тело. — Кидман! Она вздрагивает едва заметно, переводит взгляд. Себастьян чувствует тяжелый укол совести — не стоило вытаскивать ее на место преступления. Она еще только стажер; слишком мало времени прошло, чтобы адаптироваться к работе в полиции, но к этому вообще трудно привыкнуть. — Джозеф где-то здесь, занимается осмотром местности, — он бросает взгляд на изувеченное тело. — Тебе будет полезно посмотреть на его работу. Она кивает ему скупо, но, кажется, с благодарностью. Себастьян ежится, плотнее запахивая плащ. Кидман молодец, хорошо держится. А Джозефу еще одна пара внимательных глаз не помешает. Особенно-то по такой погоде. Тело похоже на фарфоровую куклу. Белая кожа, молочная, полностью обескровленная — местами видны тонкие линии-разрезы. Суставы вывернуты неестественно, словно шарниры. Там, где шея должна переходить в голову — гладкий, ровный срез. Себастьян сглатывает горькую слюну. Опускается на корточки. Она — это снова женщина, молодая — даже сейчас остается красивой. У нее хорошая кожа, плавные изгибы, наверняка миловидное лицо. Чутье внутри возбужденно рычит, скребется о грудную клетку. Себастьян может поспорить: она тоже модель. Пока трудно аргументировать; эти убийства разные — но ощущение невыразимо общего между ними стягивает язык. Себастьян еще не трогает, пока только смотрит; одежда не по погоде, платье чересчур даже для вечернего — Майра бы такое не надела. Пальцы и остатки шеи украшены. Аккуратные ногти. Себастьян бережно поднимает ее вывернутое запястье, всматривается. Крови и остатков кожи под кромкой не видно, грязи тоже. Не боролась? Он делает мысленную пометку: обратить на это внимание в отчете криминалистов. Себастьян исследует тело методично, размеренно. Осматривает раны — снова резаные, чистые, с гладкими краями. Крови нет — видимо, смыта. Еще одна мысленная пометка. Он обращает внимание на платье — чистое. То ли переодели, то ли работали так аккуратно, что не осталось даже брызг. И это — погано. Себастьян поднимается на ноги. Нет ни единой надежды на то, что убийство бытовое. Что-то дикое, нечеловеческое, и все внутри рефлекторно содрогается. Как с трупами в Элк-Ривер с кустарно оперированным мозгом. Себастьян морщится как от кислого. Очередной висяк — его опыта хватает, чтобы понять это сходу и не питать ложных надежд. Сколько времени они потеряют на одном только установлении личности. Он направляется к краю участка, на ходу вытаскивая пачку. Привычно проскальзывает под оградительную ленту и кивает переступающему с ноги на ногу от холода офицеру. Наверняка вытащил короткую соломинку. Себастьян поджигает сигарету только с третьей попытки. Безнадежность обнимает с новой силой; в голове — заголовки завтрашних газет: «еще одна жертва», «беспомощность полиции Кримсон-сити», «голова так и не найдена». Прикидывает в уме: час на окончание осмотра, еще половина на дорогу до участка. И черт знает, сколько времени уйдет на оформление протоколов и прочую бумажную возню. Сегодня он вряд ли успеет в бар. В кармане плаща лежит фляжка, но ее содержимого разве что на пару глотков. Явно не хватит, чтобы забыться. Да и — Себастьян хмуро замирает, выдыхая дым — это будет не то. Он вслушивается в это недовольство внутри, боясь, не смея признаться самому себе, что хочет не сколько выпивки, столько компании. Поделиться всем дерьмом, что видел сегодня. Быть выслушанным. Быть понятым. Догоревшая сигарета жжет пальцы, и он роняет ее. Понимание, что фокусом этого порыва является конкретный человек, бьет ножом в спину. Не привычный Джозеф. Не скупая на эмоции, но только внешне, он уже это понял, Кидман. Чужак — который как-то слишком быстро становится не таковым. Себастьян машинально потирает ободок кольца. В этом есть что-то предательское. Подобные вещи — тяжелые, бесчеловечные, практически любые, так или иначе связанные с работой — они не обсуждали даже с Майрой. Сразу приняли негласным правилом, еще до рождения Лили. Как будто не хотели пачкать то светлое, что только появилось в их жизни. Со Стефано выходит иначе. Он говорит о том, что болит внутри — пусть и не ясно, только ли с ним или с другими тоже — и подталкивает делать то же в ответ. И от этого действительно становится легче. — Ты уже закончил? Себастьян оборачивается, застигнутый врасплох. Джозеф зябко кутается в рабочую куртку, обхватив себя руками; на очках — мелкие капли. Вспоминается, насколько он не может терпеть такую погоду. — Первичный осмотр, — Себастьян машинально потирает обожженные пальцы. — Хочу еще раз окинуть взглядом напоследок. Джозеф кивает, стягивая очки с переносицы. — Я тоже, — он аккуратно протирает стекла вытянутой из нагрудного кармана салфеткой. Крупная капля тут же шлепается на линзу. Он тяжело выдыхает. — Как Кидман? Тот чуть морщится, возвращая очки на переносицу. Неужели до сих пор ей не доверяет? — Внимательная, — Джозеф смазано ведет плечами. — Хорошо подмечает детали. Пока что отправил ее к криминалистам. Себастьян хмыкает. — Лишним не будет. Джозеф молчит, но он знает его слишком давно, чтобы понимать, что тот хочет что-то сказать. Линии на лбу обостряются; взгляд становится пытливее. Себастьян не пытается спрашивать. Если действительно что-то важное, скажет. Нет — так и внимания это не стоит. — У тебя все в порядке? Значит, важное; беспокоящее как минимум. Хочется ухмыльнуться тоскливо в ответ, сказать: «Нет, вот уже как два года, с тех пор как сгорела Лили и ушла Майра». Но с Джозефом он так поступить не посмеет. — Как обычно, — уклончиво отвечает он. Гладит в кармане края пачки — он плохо переносит такие вот разговоры. — Мне кажется, — не смотрит в лицо, сверлит взглядом что-то в стороне, — что тебе стало лучше. За долгое время. Я так чувствую. Себастьян невольно прикусывает язык. В памяти всплывает взгляд Джозефа в то утро, когда он пришел в участок от Стефано. Выбритый, пахнущий домашним кофе и сигаретами. Может, даже казавшийся отдохнувшим. — Это женщина? — спрашивает тот, поднимая взгляд с неловким любопытством. В выражении его глаз растерявшемуся Себастьяну чудится что-то ободряющее. — Я помню, чем была для тебя Майра. Но, — он делает паузу, выразительную и настойчивую, — надо жить дальше. Себастьян сглатывает вязкую слюну. — Нет, — он качает головой, расслабляя невольно сдавшиеся пальцы. — Это… Не друг. Не случайный собутыльник. Был бы чем-то между — если бы не вязкое участие. Кто же, черт возьми? — Это просто другое, — обтекаемо говорит он, не найдя нужного слова. Джозеф смотрит так, что сразу понятно — не верит. Но говорит только: — Тогда просто не отбрасывай это другое, ладно? У него не хватает решимости не кивнуть. *** — Ты уже читал? — спрашивает он с ходу, щекой прижимая телефон к плечу. Не удивляется, откуда у него номер Стефано — в характере того вот так без спроса его забить, просто на всякий случай. В конце концов, насчет полезности контактов в полиции Себастьян иллюзий не имеет. — Про Рэйчел Вериндер? — голос рассеянный; видимо, отвлек от работы. Или творчества, к которому та никакого отношения не имеет. — Да, видел статью с утра. Жаль. В тоне нет ни намека на сочувствие, пусть даже фальшивое. Себастьян хмыкает, продолжая шарить по карманам в поисках сигарет. После всех этих алкогольных и не очень разговоров его не удивляет абсолютное отсутствие эмпатии к одним вещам и поразительная чувствительность к другим. — У нас отмечено, что ты снимал ее для разных журналов. — Месяц назад, кажется? Себастьян наконец нашаривает пачку. Вытягивает сигарету, машинально подкуривая — судя по смешку Стефано, тот прекрасно знает, чем он сейчас занимается. — Мне нужно тебя допросить. Опускает, что свидетелей опрашивает не только он — в попытке нагнать время работает вся его команда. Это не то, что Стефано нужно знать. — Есть повод или снова опрос контактов? — голос не меняется. Ни беспокойства, ни настороженности. Только щекочущее нёбо любопытство. По уставу он не должен отвечать на такие вопросы. Точно не перед самым допросом — да и после тоже нежелательно. — Обычный опрос, — он глубоко затягивается. Пусть будет возвращением долга за ночевку. — Мне подъехать на студию? — Нет, — тут же сглаживается, добавляет. — Не стоит. Слишком много работы, сегодня даже времени на перерыв нет. — После того, что случилось с Вериндер? — Как раз после того, — Стефано выделяет это голосом в привычной манере. — У меня три издания заказали тематическую сессию. — Дикость, — лаконично отзывается Себастьян. — Мне это ближе, чем стандартные заказы, — отзывается тот приглушенно. Где-то на заднем плане слышны голоса. В голове появляется картинка: переговаривающиеся модели; визажисты, поправляющие им макияж. — Что насчет встретиться у меня в районе семи? Сигарета в пальцах вздрагивает. Себастьян хмуро замирает. — На квартире? — Да. Я буду слишком вымотан после съемок, — Стефано в большей степени отвечает на непроизнесенное «почему не в баре?». — Тебе будет удобнее, если допросишь меня сегодня, нет? Приглашение бередит воспаленное внутри. Себастьян медлит с ответом — отказаться, как хочется в порыве — значит признаться, не столько Стефано, сколько самому себе, что эти намеки на зарождающуюся привязанность пугают. Что чужая готовность подпустить близко, доверительно повернуться открытой спиной — бьет наотмашь. В конце концов, Джозеф может быть прав. Все нормально. Это не значит, что он предает своих девочек, Лили и Майру. — Хорошо, — говорит он на выдохе, надеясь, что смятение уловимо не так сильно. Хотя кого он обманывает. — Я предупрежу, если буду задерживаться. Забытая сигарета снова обжигает, отзывается вспышкой боли в кончиках пальцев. Себастьян шипит сквозь зубы, тряся ладонь. Нет, ну в который раз — такими темпами на его руках скоро появятся шрамы. У Стефано слишком просто получается перетягивать внимание на себя. И это, черт возьми, тоже пугает.